Сергей Стариди Линька

Глава 1

Кондиционер умирал третьи сутки. Он висел под потолком пожелтевшим пластиковым гробом и издавал звуки, похожие на предсмертный хрип курильщика: натужное гудение, бульканье, а потом – тихий, безнадежный свист. Холода он не давал, только гонял по квартире спертый, пыльный воздух, нагретый московским июлем до состояния густого киселя.

Андрей сидел на подлокотнике дивана, глядя, как мать пытается утрамбовать в чемодан жизнь. Ее суета вызывала у него почти физическую тошноту. Ольга металась между спальней и коридором, каждый раз задевая бедром угол тумбочки. Она была мокрой. На спине, под тонкой блузкой с нелепым цветочным принтом, расплывалось темное пятно пота. Волосы прилипли к вискам. Она пахла корвалолом, старой пудрой и той особенной, сладковатой кислинкой, которой пахнут женщины за сорок, потерявшие надежду на счастье, но не потерявшие привычку паниковать по пустякам.

– Андрюша, ты слушаешь? – ее голос срывался на визг. – В холодильнике котлеты, на два дня хватит. Ирину не…

– Я слышал, мам.

– Не перебивай! – она замерла, прижимая к груди пакет с лекарствами для отца. В ее глазах плескался тот самый бестолковый ужас, который Андрей презирал больше всего. Ужас курицы перед открытой калиткой. – Ирина сейчас в таком состоянии… Ей нужен покой. Ты понимаешь? У нее жизнь рухнула. Не смей сидеть в своем телефоне сутками. Предложи чай, поговори. Будь мужчиной, в конце концов.

Андрей медленно моргнул. «Будь мужчиной». В устах матери это означало: «Будь удобным. Будь тихим. Не отсвечивай». Он перевел взгляд на ее отекшие лодыжки, перетянутые ремешками босоножек. Кожа там была бледной, рыхлой, с синей сеткой вен. Ему вдруг стало интересно: если нажать пальцем на эту отечность, останется ли ямка? И как долго она будет выравниваться?

– Я буду образцовым хозяином, – сказал он. Голос прозвучал ровно, стерильно. Идеальная интонация для общения с душевнобольными или родителями.

Мать наконец застегнула молнию чемодана. Звук был резким, как вспарывание ткани. Она выпрямилась, вытирая лоб тыльной стороной ладони, и посмотрела на квартиру так, словно прощалась с ней навсегда.

– Ключи запасные я ей оставила, – пробормотала она, скорее себе, чем ему. – Постельное белье в комоде. Господи, хоть бы отец дождался, надо же так, летом ногу сломать… Андрей, иди поцелую.

Он сполз с подлокотника. Тело казалось тяжелым, чужим. Жара делала движения вязкими. Он подошел к ней, стараясь не дышать носом. Объятие матери было влажным и душным. Она прижалась к нему всем своим рыхлым, горячим телом, и он почувствовал, как ее пот пропитывает его футболку. Это было отвратительно. Это было нарушение границ, против которого он не мог протестовать – пока.

– Веди себя хорошо, – шепнула она ему в ухо, и это прозвучало как угроза.

Когда за ней закрылась дверь, квартира выдохнула. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Андрей стоял в прихожей, слушая, как шаги матери удаляются, как гудит лифт, увозя ее и ее запах корвалола вниз, прочь, в другую жизнь.

Он был один. Андрей медленно провел ладонью по лицу, стирая ощущение липкого материнского поцелуя. Подошел к зеркалу в прихожей. Из стекла на него смотрел худой парень с острыми скулами и темными кругами под глазами. «Маменькин сынок». «Задрот». Так они его называли? Он оскалился своему отражению. В пустой квартире, в этой тишине, он казался себе выше, значительнее. Он – хозяин периметра. На ближайшие две недели здесь его правила. Никаких «поправь воротник», «поешь супа», «не горбись».

Он прошел в кухню, открыл холодильник, просто чтобы почувствовать волну искусственного холода. Достал банку колы, приложил к потному лбу. Тишина была густой, звенящей. Он наслаждался ею, как гурман. Он чувствовал, как пространство квартиры расширяется, подчиняясь ему. Теперь он может зайти в спальню матери. Может лечь на диван в гостиной в обуви. Может делать все, что угодно.

Идиллию разорвал резкий, требовательный звук домофона. Андрей вздрогнул, и банка с колой чуть не выскользнула из рук. Звук был наглым. Он не просил, он требовал. Взгляд Андрея метнулся к трубке на стене. Маленький грязно-белый пластиковый нарост. Вторжение началось. Он не спешил. Он сделал глоток колы, чувствуя, как сахар и кофеин ударяют в мозг. Пусть подождет. Пусть постоит там, на жаре, у подъезда. Пусть поймет, что здесь не проходной двор. Домофон заверещал снова – длинно, истерично. Андрей медленно поставил банку на стол, оставив на полировке мокрый круг – первое осознанное нарушение материнского запрета. Он пошел открывать, чувствуя, как внутри, где-то в солнечном сплетении, начинает ворочаться холодный, скользкий клубок. Не страх. Предвкушение.

Андрей нажал кнопку домофона не сразу. Он выждал три секунды. Раз. Два. Три. Только когда писк в трубке стал невыносимым, он лениво, одним пальцем, вдавил пластиковую клавишу, чувствуя, как где-то внизу, в подъездной духоте, магнитный замок неохотно размыкает челюсти.

– Третий этаж, – сказал он в пустоту и повесил трубку.

Он не стал открывать дверь квартиры заранее. Он стоял в прихожей, прислушиваясь к звукам в подъезде. Старый советский лифт гудел натужно, с металлическим скрежетом, словно поднимал не одного человека, а тонну груза. Андрей представлял, как она стоит там, в тесной кабине: рассматривает свое отражение в мутном, исцарапанном зеркале, поправляет волосы, возможно, вытирает помаду с уголка рта. Лифт звякнул и остановился. Лязгнули створки. Цокот каблуков по кафелю площадки – уверенный, жесткий ритм, выбивающий право на существование.

Андрей открыл дверь ровно в тот момент, когда ее палец занесся над звонком.

– Ох! – Ирина отшатнулась, но тут же восстановила равновесие. Она была огромной. Не в смысле веса – фигура у нее была, как с ядом отметила бы мать, «сохранившаяся», – а в смысле занимаемого объема. На ней было ярко-желтое льняное платье, слишком свободное и слишком яркое для этого серого подъезда, и огромные солнечные очки, закрывавшие пол-лица, как у кинозвезды, пытающейся скрыться от папарацци. Но скрываться она не собиралась.

– Андрюша! Боже мой, ты вырос еще на метр, что ли? – ее голос был громким, грудным, с легкой хрипотцой, которую она, видимо, считала сексуальной. Она шагнула через порог, не спрашивая разрешения, не здороваясь, а просто утверждая факт своего прибытия. И вместе с ней в квартиру ворвался запах. Это был не просто парфюм. Это была газовая атака. «Баккара» или что-то подобное – тяжелое, сладко-йодистое, с нотами жженого сахара и мускуса. Этот запах мгновенно ударил Андрею в ноздри, перекрыв кислый дух материнского корвалола. Запах чужой женщины. Дорогой, агрессивной, заявляющей о себе.

– Привет, теть Ир, – Андрей постарался, чтобы это прозвучало максимально сухо. Он остался стоять в дверном проеме, блокируя проход, но ее это не смутило. Она сдвинула очки на макушку. Глаза у нее были ярко-зеленые, обведенные слегка поплывшей от жары подводкой. Под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже плотный слой тонального крема. Она выглядела как женщина, которая не спала три ночи, но выпила три литра кофе и готова бежать марафон.

– Какая «тетя»? Андрюш, я тебя умоляю, мне не шестьдесят, – она махнула рукой, и браслеты на ее запястье звякнули золотым каскадом. – Зови меня Ириной. Или Ирой. Господи, какая духота! У вас что, кондиционер сдох? Я пока поднималась, думала, сварюсь заживо. Она бросила сумочку – лакированную, черную, неуместно дорогую – прямо на тумбочку, смахнув оттуда ложку для обуви. Ложка с грохотом упала на пол. Ирина даже не посмотрела вниз. – Чемодан там, у лифта. Занеси, будь лапочкой. Он неподъемный, я туда всю жизнь запихнула.

Андрей посмотрел на нее. Она уже хозяйничала перед зеркалом, взбивая волосы. Ее подмышки были влажными – темные полукруги на желтом льне. Это было неприятно и одновременно странно интимно. Она потела, как и все, но ее пот пах этими чертовыми духами.

– Конечно, – сказал он.

Он вышел на площадку. Чемодан был огромным, пластиковым, ядовито-розового цвета. Андрей схватился за ручку. Тяжелый. Килограммов двадцать пять. Что она туда положила? Кирпичи? Слитки золота бывшего мужа? Или свои разбитые надежды? Он втащил чемодан в прихожую, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Ирина уже исчезла в глубине квартиры. Он закрыл входную дверь. Щелчок замка прозвучал теперь иначе. Не как выстрел свободы, а как звук захлопнувшейся клетки. Теперь они были заперты вдвоем.

Андрей прошел в гостиную. Ирина стояла посреди комнаты, озираясь, как генерал, оценивающий поле битвы, которое ему не нравится.

– М-да, – протянула она. – У Ольги ничего не меняется. Этот ковер я помню еще когда ты пешком под стол ходил. Андрюш, воды дай, умираю. Холодненькой. Она скинула босоножки. Просто так, посреди ковра. Одна босоножка упала на бок, другая осталась стоять, демонстрируя стертую подошву. Ее ступни были ухоженными, с ярко-красным педикюром, но пальцы были слегка деформированы узкой обувью. Косточки. Андрей отметил это с мстительным удовлетворением. Возраст. Она стареет. Она – развалина, прикрытая дорогими тряпками.

– Сейчас, – он пошел на кухню. Его раздражало, как легко она превратила его в прислугу. «Занеси», «дай воды». Она даже не смотрела на него, когда говорила. Он был функцией. Мебелью, которая умеет носить тяжести. Он налил воду из фильтра в стакан. Лед? Нет, обойдется. Вода была теплой. Когда он вернулся, она уже сидела в его кресле. В его кресле, где он по вечерам играл в приставку. Она закинула ногу на ногу, и подол платья задрался, открывая колено и часть бедра. Кожа там была белой, чуть дряблой на внутренней стороне.

– Держи.

Она взяла стакан обеими руками, так что ее пальцы коснулись его пальцев. Ее кожа была горячей и сухой. Андрея словно током ударило, он отдернул руку быстрее, чем следовало. Ирина заметила это. Она посмотрела на него поверх стакана, и в ее зеленых глазах мелькнуло что-то новое. Не рассеянность, а острый, оценивающий интерес. Словно она впервые увидела его целиком.

– Ты нервный какой-то, Андрюш, – сказала она тихо, делая глоток и оставляя на стекле жирный красный след губ. – Девушка есть? Или мама не разрешает?

Она улыбнулась. Улыбка была кривой, покровительственной. Она дразнила его. Она играла с ним, как скучающая кошка с клубком, не подозревая, что внутри клубка – бритвенные лезвия.

– Есть, – солгал он, глядя ей прямо в переносицу. – Просто жарко.

– Жарко, – согласилась она, медленно облизывая губы. Капля воды скатилась по ее подбородку, упала на грудь, впиталась в желтую ткань, делая ее прозрачной. – Адски жарко. Ну, показывай, где я буду спать. Надеюсь, кровать не скрипит? Я сплю чутко.

Андрей смотрел на мокрое пятнышко на ее груди. В его голове что-то щелкнуло. Мебель начала переставляться. Она думает, что она здесь королева. Она думает, что он – забитый мальчик. Пусть думает.

– Пойдем, – сказал он, кивнув в сторону спальни. – Тебе понравится. Там… тихо.

К девяти вечера квартира превратилась в парник. Солнце ушло, но бетонные стены панельки продолжали отдавать накопленный за день жар. Воздух был неподвижен, тяжел и плотен, как вода в стоячем пруду.

Андрей сидел в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на экране телефона, но это было бесполезно. Звуки квартиры изменились. Раньше это было тихое шуршание материнских тапочек или бубнеж телевизора. Теперь звуковой ландшафт был захвачен. Из ванной доносился шум воды – мощный, ровный гул, словно там прорвало плотину. И сквозь этот гул пробивался голос. Ирина пела. Она выводила какую-то попсовую мелодию десятилетней давности, фальшивя на высоких нотах, с наслаждением растягивая гласные. Это было пение человека, который абсолютно уверен, что его никто не слышит, или которому плевать, что его слышат. Это «ла-ла-ла» вибрировало в тонких перегородках, ввинчиваясь Андрею в мозг.

Он надел наушники, включил музыку, но даже сквозь басы чувствовал эту вибрацию чужого присутствия. Она мылась уже сорок минут. Сорок минут воды, пара и этого бесстыдного, громкого вокала. Вода наконец стихла. Щелкнула задвижка. Андрей стянул наушники, повинуясь инстинкту хищника – контролировать перемещение объекта.

Дверь ванной распахнулась, выпуская в коридор клубы пара, подсвеченные желтым светом лампы. Ирина вышла, заматывая на ходу голову полотенцем в гигантский белый тюрбан. На ней был короткий махровый халат, едва прикрывающий бедра. Ноги, распаренные горячей водой, казались красными, налитыми кровью. Она столкнулась с ним в коридоре. От нее исходил такой жар, словно она была печкой-буржуйкой.

– Уф-ф, – выдохнула она, обмахиваясь ладонью. Лицо у нее было розовым, блестящим, без грамма косметики. Сейчас она выглядела старше и одновременно беззащитнее. Вокруг глаз проступила сеть мелких морщинок, кожа на шее расслабилась. – Я там устроила сауну, Андрюш. Не ходи пока, задохнешься. Она подмигнула ему – влажно, по-свойски – и прошлепала босыми ногами в спальню, оставляя на ламинате влажные следы пяток.

– Спокойной ночи, – бросила она через плечо. Дверь спальни закрылась.

Андрей постоял секунду, глядя на мокрые отпечатки ее ног. Они медленно высыхали, исчезая, но он успел запомнить их форму. Широкая стопа, длинные пальцы. Он пошел в ванную. Не потому, что ему нужно было в туалет. А потому, что она сказала «не ходи». Он вошел и сразу закрыл за собой дверь на щеколду. Здесь было как в тропиках. Влажность сто процентов. Зеркало ослепло, покрывшись плотным слоем конденсата. Кафель плакал. Воздух был густым, вкусным, пропитанным ароматами, которых раньше в этом доме не было. Гель для душа с запахом миндаля. Какой-то травяной скраб. И запах распаренного женского тела – сырой, сладковатый, животный.

Андрей глубоко вдохнул, наполняя легкие этим чужим паром. Он подошел к раковине. Его территория была оккупирована. Полочка под зеркалом, где раньше одиноко стояла его пена для бритья и зубные щетки, теперь ломилась от вторжения. Золотистые баночки, тюбики, флаконы с маслянистыми жидкостями. Она расставила их по-хозяйски, сдвинув вещи его семьи в угол. Андрей протянул руку и коснулся тяжелой стеклянной банки с кремом. Крышка была отвинчена не до конца. Он почувствовал тепло стекла – оно сохранило температуру ее рук. Андрей посмотрел в зеркало, но увидел только мутное пятно. Он провел ладонью по стеклу, прорывая «окно» в тумане. Из зазеркалья на него смотрели его собственные глаза – расширенные, темные, блестящие. Глаза вора, который проник в сокровищницу.

Его взгляд опустился ниже. На бортике раковины лежала забытая резинка для волос – свернувшаяся черная змейка с налипшим длинным светлым волосом. А рядом стояло маленькое хромированное мусорное ведерко. Крышка была слегка приоткрыта – педаль заело. Андрей знал, что не должен туда смотреть. Это было табу. Это была зона отчуждения. Грязное белье, интимная гигиена – мир, скрытый от мужчин. Он нажал на педаль. Крышка поднялась.

Сверху, на ворохе каких-то упаковок, лежал ватный диск. Он был не просто использован. Он был портретом. Ирина стирала макияж перед душем. На белой вате остался идеальный, рыжевато-бежевый отпечаток ее кожи. Тональный крем, въевшийся в волокна. Черные разводы туши, похожие на крылья мертвой бабочки. И в центре – яркое, жирное пятно помады. Того самого цвета, который был на ее губах, когда она пила из его стакана. Диск еще не высох. Он пропитался влагой ванной комнаты.

Андрей смотрел на этот кусок ваты, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле. Это было грязно. Это было мерзко. Это было великолепно. Это была ее маска. Она сняла лицо и выбросила его, думая, что никто не увидит. Его пальцы, словно живя своей жизнью, потянулись к ведру. Он колебался долю секунды – брезгливость боролась с жаждой обладания. Жажда победила. Он взял диск двумя пальцами. Он был мягким, влажным и теплым. Он пах химией, воском помады и кожным салом. Запах реальной женщины, а не картинки из интернета. Андрей поднес диск к лицу. Близко, почти касаясь носа. Запах ударил в мозг сильнее любого наркотика. Это был запах ее усталости, ее возраста, ее попыток казаться моложе.

В этот момент он перестал бояться ее громкого голоса и дорогих духов. Держа в руках этот грязный кусочек ваты, он понял одну вещь: она состоит из плоти, грязи и краски. Она не богиня. Она – материал. И этот материал теперь у него в руках.

Он сунул диск в карман домашних шорт. Влажная вата прижалась к бедру сквозь тонкую ткань, обжигая кожу холодом. Андрей улыбнулся своему отражению в расчищенном куске зеркала.

– Спокойной ночи, Ирина, – шепнул он одними губами.

Он вышел из ванной, выключив свет. Темнота мгновенно поглотила следы его преступления, но запах миндаля и сырости остался на его пальцах, как несмываемое клеймо соучастника.

Глава 2

Андрей проснулся в семь утра. Без будильника. Это была привычка, выработанная годами жизни с матерью: просыпаться до того, как она начнет греметь посудой на кухне, чтобы успеть урвать хоть час тишины. Но сегодня тишина была другой. Квартира не дышала привычным утренним застоем. Воздух был отравлен. Даже сквозь закрытую дверь своей комнаты Андрей чувствовал этот запах – смесь вчерашних тяжелых духов, которые за ночь выдохлись, превратившись в приторное послевкусие, и чего-то кислого. Вина?

Он вышел в коридор. Он двигался бесшумно, ступая на внешнюю сторону стопы – навык, отточенный в партизанской войне с материнским контролем. Дверь в спальню, где спала Ирина, была приоткрыта. Оттуда доносилось тяжелое, неровное дыхание. Она не спала как принцесса. Она спала как человек, которого вырубили пыльным мешком: с присвистом, ворочаясь, комкая простыни. Андрей прошел мимо, скользнув взглядом по щели. Он увидел только край сбитого одеяла и голую пятку, свесившуюся с кровати.

Кухня и гостиная представляли собой поле боя. Видимо, вчера ночью Ирине не спалось. Бокал с недопитым красным вином стоял на журнальном столике. На стекле остался липкий круг и отпечатки пальцев. Рядом валялась пачка тонких сигарет (мать бы убила, если бы узнала, что в доме курят) и россыпь чеков из супермаркета. Ирина была не просто неряхой. Она была стихийным бедствием. Она жила так, словно за ней должен ходить специальный человек и подбирать мусор. «Королева помойки», – подумал Андрей, чувствуя брезгливое удовлетворение.

Он налил себе кофе. Холодный, вчерашний, прямо из турки. Греть не стал – шум мог её разбудить, а ему нужно было время. Он сел в кресло (в то самое, которое она вчера оккупировала) и стал ждать. Его взгляд примагнитился к дивану. Там, среди подушек, лежал её айпад в розовом чехле-книжке и айфон. Она бросила их там вчера вечером, когда ушла спать. Беспечность. Андрей сделал глоток ледяного кофе. Как можно быть такой глупой? В телефоне вся жизнь: банки, переписки, фото, секреты. Оставить телефон в чужом доме, на столе, в комнате с практически незнакомым парнем – это было равносильно тому, чтобы оставить кошелек на лавке в парке.

Вдруг экран айфона ожил. Короткая, злая вибрация по стеклянной столешнице прозвучала как скрежет зубов. Экран загорелся холодным белым светом, разрезая полумрак зашторенной комнаты. Андрей не шелохнулся. Он просто перевел взгляд. Уведомление висело на заблокированном экране.

Сообщение от:Кирилл (Мудак) «Ира, хватит истерить. Адвокат сказал, что квартиру делим 50/50. Не строй из себя жертву, ты сама виновата, что…»

Текст оборвался. Экран погас. Андрей медленно поставил чашку на пол. Кирилл. Значит, бывшего зовут Кирилл. И записан он как «Мудак». Классика. Банальность. Пошлость. Андрей усмехнулся. В этом коротком обрывке фразы было всё, что ему нужно знать. «Хватит истерить». Значит, она истеричка. «Ты сама виновата». Значит, у неё есть чувство вины, на котором можно играть, как на расстроенном пианино. «Делим квартиру». Значит, ей некуда идти, и она в панике.

Телефон завибрировал снова. Сообщение от:Маша Работа «Ириш, ты как? Начальник спрашивал, когда ты выйдешь. Я прикрыла, сказала, что ты заболела, но долго врать не смогу».

Андрей смотрел на гаснущий экран, как биолог смотрит в микроскоп на инфузорию. У нее проблемы везде. С мужем, с работой, с жильем. Она загнана в угол. Она здесь не гостья. Она беженка. А беженцы не имеют прав. Они зависят от милости принимающей стороны.

В спальне скрипнула кровать. Звук босых ног по ламинату – шлеп, шлеп, шлеп. Тяжелые, сонные шаги. Андрей мгновенно откинулся на спинку кресла, принял расслабленную позу, взял в руки книгу, которая лежала рядом (какой-то мамин детектив). Когда Ирина, зевая и почесывая бок через шелковую пижаму, вплыла в гостиную, он уже не смотрел на телефон. Он читал. Он был образцовым мальчиком. Призраком.

– Доброе утро, – прохрипела она прокуренным со сна голосом. Андрей поднял глаза. Взгляд его был ясным, пустым и вежливым.

– Доброе, – сказал он. – Телефон звонил. Кажется, по работе.

Он увидел, как дернулось её лицо. Как сонливость слетела в одну секунду, сменившись испугом. Она бросилась к столику, схватила телефон, прижала к груди, словно гранату с выдернутой чекой.

– Черт… – прошептала она, вглядываясь в экран. Андрей перевернул страницу, не читая ни строчки. «Бойся, – подумал он. – Тебе есть чего бояться».

Ирина металась по квартире еще минут двадцать. Она пила воду прямо из графина, глотала какие-то таблетки, искала зарядку. Андрей наблюдал за ней краем глаза, не меняя позы читающего интеллектуала. Наконец, жара и похмелье погнали её туда, где ей было спокойнее всего – в ванную.

– Я в душ, – бросила она, не глядя на него. – Если будет звонить Кирилл – не бери трубку. Вообще не трогай.

– Хорошо, – ответил Андрей голосом робота.

Как только за дверью ванной зашумела вода, Андрей отложил книгу. Времени было мало. Она моется долго, но рисковать нельзя. Он встал и подошел к дивану. Айпад лежал на подушке, словно забытая игрушка. Розовый чехол был слегка потерт на сгибах. Андрей сел рядом. Он не чувствовал себя вором. Он чувствовал себя исследователем, который вскрывает черный ящик разбившегося самолета. Ему нужно было понять причину катастрофы.

Он нажал кнопку «Домой». Экран вспыхнул. Введите код-пароль. Четыре цифры. Андрей усмехнулся. Люди ее поколения были удивительно беспечны в цифровой гигиене. Они ставили на пароли даты рождения, имена собак или «1234». Он посмотрел на дверь ванной. Шум воды был ровным.

Попытка первая. 1989. (Год ее рождения. Ей 37). Андрей ввел цифры быстро, не раздумывая. Экран дрогнул… и разблокировался. Рабочий стол открылся россыпью иконок с красными кружочками уведомлений.

– Тупая, – прошептал Андрей с искренним восхищением. – Какая же ты тупая.

Это было даже обидно. Он ожидал хотя бы минимального сопротивления, хотя бы года рождения сына или матери. Но нет. Она поставила свой год рождения. Это говорило о ней больше, чем любой психолог: она зациклена на себе. На своем возрасте. На своем «я».

Он быстро пролистал экраны. Фотогалерея. Мессенджеры. Банковское приложение. Он нажал на иконку «Фото». Ему не нужны были пейзажи или котики. Он искал компромат. Папка «Недавние». Селфи. Десятки селфи. Ирина в зеркале. Ирина с бокалом. Ирина в машине. На большинстве фото она пыталась улыбаться, но глаза оставались испуганными. Он пролистал ниже. Скриншоты переписок. Она скринила ссоры с мужем и отправляла их подругам.«Посмотри, что он пишет! Он хочет оставить меня без копейки!»

Еще ниже. Папка «Скрытое». Андрей замер. Сердце толкнулось в ребра. В папке «Скрытое» обычно прячут то, за что стыдно. Он нажал. Папка была запаролена. Face ID. Черт. Он не мог открыть её без лица Ирины. Андрей стиснул зубы. Там было самое интересное. Нюдсы для любовника? Фото синяков? Что она прячет? Он отложил эту мысль на потом. Главное – он знал, что секрет есть.

Он вышел из галереи и открыл Telegram. Список чатов был красноречив. Сверху закреплен чат «Кирилл (Мудак)». Ниже – «Машка (Ноготочки)». Еще ниже – «Ольга» (его мать).

Он открыл чат с матерью. Последнее сообщение от Ирины было вчера, когда она приехала. «Олечка, спасибо тебе огромное. Ты меня спасла. Я не знаю, что бы я делала. Андрюша такой милый, встретил, помог. Я постараюсь не мешать». Ответ матери:«Живи сколько надо. Андрея строй, он ленивый. Если что – звони».