Сергей Лайтман Яма Шаготов

Вступление

Где-то на окраинах мира, произошла эта история, которая изменила жизнь Джеймса, раз и навсегда. Джеймс с детства любил лепить из глины и пластилина, и очень хотел стать скульптором или декоратором величественных зданий, что бы на каждом из его творений люди останавливали взгляд, и восхищенно восклицали : "это работа того самого Джеймса? Невероятно!" Конечно, маленький ребенок не мог знать таких слов, но в его голове часто рождались такие фантазии, куда он успешно вставлял слова взрослых, что слышал ранее. Мать Джеймса - Мойра -, была злой и склочной тёткой, которая часто бранила и била своего сына за все, когда была подвыпившей, а выпивала она, к слову, так же часто, как англичане пьют чай. Возможно, именно из-за этого Джеймс рос трусливым, и забитым, и не решался осуществлять свои мечты, коих у творческого мальчика было много.

Рос Джеймс один, с матерью; их дом стоял на окраине богом забытой деревушки, и граничил с заросшим лесом, в котором мальчик часто бродил и играл. Мойра родила мальчика довольно в позднем возрасте, когда женщина стала понимать, что если сейчас она не родит, то не родит уже никогда. Кто был отцом мальчика, Мойра не говорила, может быть потому что сама не знала, а может это не имело значения. Дом семейства был заурядным каркасным строением, который достался Мойре от отца, и ее радовало, что хоть за дом у нее нету долгов. А долгов было не то что бы много, но жить расправив плечи не получалось. Мойра не чуралась ни какой работы, и работала везде, но в основном это была сфера обслуживания в заведениях уровня ниже среднего. Отношения с мужчинами у нее не складывались, Мойра хотела выйти замуж только за того мужчину, который сможет быть для нее опорой, но возле Мойры всегда были мужчины не того полета, и она не решилась ни с кем из них связать свою жизнь. Видно из-за этого ее характер стал не выносим даже для близких; отец Мойры, был человеком гордым, и ценил свой статус - лучший каменщик во всем округе, и каждый человек, желающий построить свой дом, либо украсить свой сад, знал Гарольда Смита, и не торговался с этим человеком за цену его услуг, каждый знал ,что этот человек мастер с большой буквы. Гарольд часто говорил Мойре, что за ее склочный характер и язык без костей, ее когда нибудь, непременно пристрелят.

Умер отец от сердечного приступа в возрасте, когда жизнь мужчины ещё полна красок и стремлений, и Мойра, потеряв контроль над собой, стала выпить, оправдывая это горем. Но дни шли, а Мойра не меняла свой образ жизни. Юный Джеймс расстраивался от такого положения дел, но ни чего не мог исправить,. Будучи предоставлен самому себе, Джеймс постигал искусство лепки из глины, и был счастлив, но по своему. За домом Смитов, были разные строения - будка, для хранения садового инвентаря, сарай с ручными и электроинструментами, где Гарольд часто что-то мастерил, так же на заднем дворе был спуск в подвал, но Джеймс не любил туда спускаться, считая, что там слишком жутко.

Так же, на заднем дворе, было много свободного места - в основном из за того, что территория была крайней в деревушке, и Гарольд Смит , по своему усмотрению, увеличил площадь заднего двора на несколько метров, и хоть это и было не законно, и та земля не принадлежала семейству Смитов, проблем из-за этого у них не было. Конечно, ведь разве кто-то может захотеть построить дом по соседству с ними, со стороны болотистого леса?

Джеймс часто копошился в инструментах деда, и пытался что-то мастерить, но Мойра не разрешала ребенку трогать инструменты. "Это память об отце, и ты слишком мал, что бы работать его инструментами. Лучше лепи из своей глины," - говорила она, и Джеймс лепил. С большим трудом, потратив кучу сил и нервов, проливая слезы от отчаяния, одиннадцатилетний Джеймс сумел-таки построить в сарае гончарное колесо, используя, в тайне от матери, инструменты деда, и сделал свой первый кувшин. С кувшина-то все и началось.

На самом деле, Джеймс помнил свое детство и юношество крайне смутно, почти туманно, словно это была история рассказанная кем-то, а не его собственная жизнь. Воспоминания его начинались с учебы в колледже, будто бы именно тогда он и родился, и только с этого момента он точно помнил всю свою жизнь и все свои поступки, а детство стало размытым пятном на холсте художника, смешавшего кучу красок.

Даже то самое гончарное колесо, которое он смастерил, казалось ему снов или даже фантазией - разве мог мальчуган собрать гончарный круг из фанеры и старого велосипеда? Джеймс даже пытался рисовать это приспособление - карандаш упрямо не хотел выдавать ни чего похожего, из того, что он вдел перед глазами. А куча кувшинов -десяток минимум, - как он их делал? Где брал глину? Как обжигал? И зачем он закопал их под дубом, что рос на той земле еще за сотню лет до того, как Гарольд построил здесь дом... Джеймс лишь вздыхал, тяжко и безнадежно, силясь убедить себя в том, что так и было.

А жизнь его - вся, по-сути - была серым пятном; ни отношений с девушкой, ни толковых друзей, ни посиделок, ни попоек, ни чего... Джеймс словно был на авто-пилоте, будто-бы жил, ожидая момента, когда его жизнь измениться сама по себе. Был ли Джеймс замкнут? Был. Но от чего, он сам не понимал, потому что жаждал обратного - ярких отношений, и веселья с друзьями, и пьянок до беспамятства... Жаждал, но ни чего не делал, сидел целыми днями в комнате студенческого общежития, рисовал, бывало, лепил, бывало, но вот жить... Этого он не умел.

И когда учеба кончилась, ему ни чего не оставалось, как вернуться на свою малую родину, и продолжить жить, волоча существование обычного офисного клерка. Дом его был давно продан, матери не было на этом свете, и Джеймс просто купил новый дом, заработав деньги на одном единственном крупном проекте, с которым довелось поработать. Дом был совершенно обычный - двухэтажный, с несколькими спальнями, подвалом и гаражом. Словом, дом для семьи, которая когда-нибудь все-таки у него будет, как и представлял себе Джеймс: пара ребятишек, постоянно кричащих то от радости то от боли, красивая длинноногая жена... Ну, а пока он жил один.

Ему стукнуло уже 26, когда началась та самая странная и пугающая история. Воскресным вечером, Джеймс разгуливал по гипермаркету, и закупался продуктами на неделю. Как обычно, в корзине оказалось несколько стяжек пива, толстые пачки бекона, хлопья, молоко, колбаски для жарки на гриле, и прочее, что Джеймс кидал почти не глядя. Это доставляло ему радость - не смотреть на ценник, брать все, что угодно душе. Он даже кинул в корзину пару пачек мармеладных червей, не потому что хотел их, а потому что мог позволить.

Стоя в длинной очереди, Джеймс меланхолично смотрел на свое отражение в витрине магазине, и обратил внимание, что стоявшая за ним женщина, пристально и навязчиво смотрела на него. Это заставило Джеймса обернуться и посмотреть на свою соседку по очереди - она мило улыбнулась ему, и молодому человеку ни чего не оставалось, как ответить тем же, хотя, говоря откровенно, улыбка Джеймса больше получилась гримасой. Женщина, брюнетка, была старше его, примерно сорока пяти, а то и пятидесяти лет; одета она была довольно прилично - яркое красное длинное платье в белый горошек, бежевые туфли, на низком каблуке, пара украшений дополняли образ - кулон на золотой цепочке, и похожая цепь на левой руке, которая скользила по верх странного шрама от ожога в виде подковы. Так же, женщина была ниже него самого, и имел лишний вес, и было в ней еще что-то отталкивающее, что-то, что шло изнутри. Но взгляд Джеймса пал на шрам женщины. От чего такой мог оставаться, даже не понятно - может это был след от раскаленной ручки чугунной сковороды? Джеймс вспомнил, что у матери был такой же шрам. Скорее, так оно и было - ведь если не аккуратно схватиться за ее край, то такой след вполне имел место быть.

Но такие странные мысли смутили его, и мысли были отогнаны, резким киванием головы в разные стороны.

- Молодой человек, - женщина очень мягко прикоснулась к локтю Джеймса - Вы уж простите меня за навязчивость...

- Я слушаю Вас - Джеймс невольно улыбнулся.

- Скажите, а Вашу мать звали, случаем, не Мойра?

- Мойра - удивление скрыть не удалось.

- Ах - женщина улыбнулась - значит, мои глаза меня не подвели! Джеймс, это же ты?

- Верно, а вы?.. - парень непонимающе кивнул головой, призывая женщину представиться.

- Я - Сара. Сара Вайсман, ты конечно не помнишь меня?

- Нет - тон Джеймса был немного виноватый, а люди в очереди стали слушать разговор не скрывая любопытства, ведь в таких маленьких городах, даже чей-то разговор в очереди - событие, которое можно обсуждать целую неделю.

- Я работала с твоей матерью в кафе "Цыплячий Рай", а перед самой ее смертью, я купила Ваш дом, и теперь живу в нем.

- А-а-а-а... - Джеймс залился краской, ему стало стыдно что он не узнал тетю Сару, которая часто угощала его нагетсами, когда он приходил к матери на работу - я Вас вспомнил! Как вы теперь поживаете?

- О, вполне, вполне... Неужели, ты теперь снова живешь в нашем городе?

- Я не давно вернулся - Джеймс смотрел в корзину, и пытался понять, что он забыл в нее положить, так как это разговор вызвал в нем неловкость, от которой хотелось избавиться немедленно. Может оставить корзину, и сказать что забыл деньги в машине? А потом и вовсе не вернуться? Нет... так же нельзя...

- Ох, - Сара запричитала - неужели на большой земле не получилось устроиться?

- Почему же... - Джеймс хотел провалиться сквозь землю, лишь бы не вести эту беседу - Я поработал там какое-то время, но решил вернуться. Здесь же мой дом.

- Милый - Сара закачала головой, так как это делают, когда ребенок начинает заблуждаться - Но здесь не твой дом, а наш!..

Джеймс не смог скрыть удивления - посмотрев какое-то время на безмятежную улыбку Сары Вайсман, он обернулся, и был рад, что пришла его очередь. Оплатив товар, и закинув его в тележку, быстрым шагом он выскочил из магазина. Что это было? Что за бред он только что услышал? Как это не его дом? Еще как его! Именно здесь Джеймс вырос... Мысли побежали по голове галопом, едва открыв багажник своего седана, Джеймс был готов все бросить, и уехать прочь из этого города. Гори все огнем, думал он, к черту таких соседей и прочих доброжелателей! Все равно здесь он не имеет никого - ни друзей, ни подруг...

И история, продолжилась на парковке - машины Джеймса и Сара оказались рядом, стояли через одну - у нее был потрепанный пикап. Как не в чем не бывало, женщина улыбаясь подошла к нему, и заговорила с ним о чем-то совершенно невразумительном. Джеймс успел подумать о том, чего же он ждал, и почему не уехал сразу, как только закинул продукты в машину? И почему, словно завороженный, смотрел на то, как эта противная ему женщина прошла через всю парковку и оказалась рядом с ним. И почему он ее слушает, после того, что она сказала ему? Но разве, она его чем-то обидела? Может она была не нормальной, и ему не стоило вообще контактировать с ней?

- ... так что ты думаешь об этом? - мысли Джеймса растворились, и в его руках оказался старый лист, похожий по плотности на альбомный. На нем с одной стороны был нарисован кувшин, натюрморт со фруктами, затушеванный одним лишь карандашом, а на обратной стороне была корявая надпись: "Не смей вылазить оттуда!" и по контуру этой надписи, шли руны, или что-то похожее на них, словно кельтские руны путались нарисовать в стиле арабского письма.

- Что я думаю? - Джеймс не слушал начало разговора, и не мог сложить дважды два.

- Да! - Сара возмутилась - это твой рисунок или нет?

- Ну... - Джеймс посмотрел на листок и пожал плечами - черт его знает, может и мой, но я не уверен, ведь такое все рисуют в школьные годы.

- Так твой или нет? - Сара требовала ответа так, будто Джеймс был виноват перед ней. - я нашла его в кувшине. Там, в вашем бывшем сарае этих кувшинов было целое море!

- Я думал мать их все разбила - Джеймс задумался о своем детстве, и картины проплывали перед его глазами, но картины были вовсе не радостными.

- Я закопала их под деревом, - Сара строго отчитала его - ладно, приедешь в понедельник, и выкопаешь их сам. Мне нет разницы, где они будут - зарыты под землей, или будут пылиться у тебя в чулане.

- Но мне не ... - Джеймс не смог даже понять, как разговор повернулся в такое русло, и почему он теперь должен прибыть в дом этой сумасшедшей, которая не понятно сто хочет от него.

- В 12 дня ты должен быть у меня, - Сара осмотрела Джеймса с ног до головы, - и оденься по-приличней. Может это у вас там, на большой земле и принято так ходить, но у нас... никто не намерен терпеть твои выходки, Джеймс, учти это!

Опешив от происходящего, молодой человек не смог ни чего ответить, и лишь поражался тому, что теперь должен поехать в свой бывший дом, и откапывать какие-то кувшины, для спокойствия какой-то женщины. Надежды на спокойную жизнь таяли на глазах, и импульсивное желание уехать прочь и ни в чем не разбираться, казалось уже не таким уж и импульсивной.

Глава 1

Выходные прошли в напряжении. Испытывал ли Джеймс такое напряжение за последние годы? Нет. Это чувство было странным, не знакомым ему, и до конца не понятным, что-то изнутри взывало к нему, настойчиво шевелясь то в голове, то в районе груди, а иногда, словно пробегало по ногам. Это не был страх, но очень походило на него, только имело липкий оттенок послевкусия, словно что-то тягучее как смола проникло в мозг молодого инженера. Что-то, что отговаривало его от этой поездки, и внушало страх перед домом, в котором он вырос. "Не нужно ехать в тот дом" - говорило это чувство -"Да и вообще, нужно бежать из этого города, ты разве забыл почему ты убежал от сюда тогда?" Но инженер плохо помнил свою жизнь, проведенную в этом городе, остались лишь расколотые на мелкие части воспоминания, которые едва получалось связать между собой, и чувства, что проникали в тело Джеймса будто бы изнутри, то ли с костей, то ли с мозга костей, чувство, которое Джеймс все никак не мог не осознать не вспомнить.

Он вспомнил свой последний проект, что выполнял в Мичигане - его первый, и пока самый крупный проект - постройка торгового центра, в котором Джеймс был втором инженером. Учитывая то, что до этого у паренька за плечами были лишь теоретические постройки лишь в виде чертежей на бумаге, это был гигантский успех. Но и стресс был колоссальным - давление на Джеймса шло со всех сторон - на него давил и главный инженер, требующий невозможных сроков в начертании чертежей, так же прораб стройки, который был настолько толстым, что ни одна футболка не могла закрыть его живот, свисающий над узкими джинсами, в которые не понятно как тот влез. Но больше всего смущало всех, и не только нашего героя, то что на свисающем животе был виден пупок. Зрелище столь не естественное, и будоражащее, что каждый отводил невольно взгляд, а Джеймс при этом чувствовал еще и тошноту, которая едким комом подкатывала к горлу. Главный прораб был частым гостем в офисе, где производился весь мыслительный штурм, и смущал всех безостановочно. Его имя было совершенно заурядным - Джонатан Браун, и сам он не блистал умом, все его разговоры все время сводились к разговорам о юных девушках, о которых толстяк отзывался исключительно негативно, считая, что каждая из них не достойна ни малейшего уважения, и нужна лишь для одной единственной цели, и стоит ли озвучивать ее?

После таких слов, Джонатан заливался диким, утробным и похотливым смехом одновременно. Джеймс смотрел на него из своего уголка, и недоумевал, как такие люди могут вообще существовать, и кому-то нравиться? Ведь этот мерзкий прораб, имея в себе примерно двести килограмм похоти, был и на вид совершенно ужасен - белки его глаз все время были красными, а мешки под глазами отвисали так, что выворачивали наружу внутреннею часть нижнего века, все лицо напоминало мешок, переполненный жиром, щеки тряслись при ходьбе, а рот все время был открыт, и тяжкое дыхание разносило по офису жуткое зловоние сгнивших зубов.

Если мимо прораба проходила молодая секретарша или же любая другая работница офиса, он непременно старался ухватить ту за любую выпирающую часть тела, и довольно смеялся, если это ему удавалась.

Находясь с ним в одном помещении, Джеймс испытывал похоже чувство страха и тревожности, которое испытывал все эти выходные, в ожидании своей поездки в старый дом, для чего, он и сам не знал. Но только сейчас это чувство было сильнее, и перебирая в голове разные ситуации, он пытался понять, испытывал ли он когда-либо такое же чувство.

Может быть это было в детстве?

Вскоре, после того, как Джеймс сделал свое гончарное колесо, и стал лепить свои первые кувшины, за этим делом его застукала Мойра. Мальчик вез на старой тележке в свой сарайчик кучу глины, которую он накопал возле окраины леса, и был вполне счастлив, так как был уверен. что его матери нет дома. Но мать была дома, потому что напилась алкоголя на работе, и старший менеджер отправил ее домой, выписав крупный штраф.

Женщина была полна желчи от этого, и увидев из окна, что Джеймс везет глину в сарай, выскочила на улицу, словно бешенная собака, и полила мальчика помоями из слов. не сдерживая себя в этом:

- ... тебе же было ясно сказано, - продолжала женщина в гневе, заливаясь краской, и захлебываясь то ли в своей же слюне, толи в гневе- этот сарай принадлежал твоему деду! И тебе абсолютно не чего делать в нем, маленький ты никчемный гаденыш!

- Но, я же... - Джеймс дрожал от страха, и его колени не хотели держать его тело, руки же, напротив, вцепились в тележку с глиной намертво.

- Что ты там вообще делаешь целыми днями? И зачем тебе столько глины, а? - Мойра бесцеремонно зашло в сарайчик, со скрипом открыв дверь.

Ее взору предстала настоящая гончарная мастерская - десятки кувшинов стояли на старых полках, многие из них были кривыми, но по мере того, как росло мастерство Джеймса, росло и качество его работ. Многие кувшины были разукрашены и покрыты лаком, имея в себе вполне товарный вид и качество.

На столах стояли чашки и тарелки, кружки, вазы, стаканы, и многое другое , сделанное руками юного мальчика, которому уже перевалило за двенадцать. Сколько сил и стараний было вложено в его работу, ведь мальчик даже не знал как все делается, лишь однажды, услышав по телевизору в программе о путешествиях, он только по памяти воспроизвел ту мастерскую, которую увидел по телевизору. Там показали старого мастера, живущего в какой-то горной деревушке, стаик был с виду беден, но не казался несчастным. Его мастерская напоминала тот самый сарайчик, что был за домом семьи Смитов, и старик обжигал свои работы в простой самодельной печке, а сарае мальчика была большая печка из чугуна. Сопоставив два и два, Джеймс понял, что сможет так же, и время показало, что он действительно смог.

Джеймс выпрямился, когда зашел следом за матерью, и с надеждой смотрел на нее, потому что это секундное промедление Мойры, мальчик воспринял как восторг. Он многократно представлял такую картину, что мать заходить сюда во внутрь его собственной мастерской, и так же замирает в шоке от увиденного, а потом начинает хвалить Джеймса, и рассматривает его работы, одну за одной, и хвалит, хвалит его...

Но было не так - когда пьяная мать повернулась, и со злобой посмотрела на своего сына, ноги парня стали совсем ватные, и он едва стоял, и хотел сесть, но не решался, понимая. что любое его движение будет как красная тряпка для разъяренного быка.

Алкоголь совсем затмил разум Мойры - Женщина уже едва стояла на ногах, и шаталась из стороны с сторону, широко открывая рот, но слова никак не появлялись в ее сознании, пелена злости затмила собою все.

- Что ты тут натворил, засранец?! - слова были похожи на тягучую смесь негатива и алкоголя, которые ударили мальчика в самое сердце, заставляя сердце чувствовать боль и отчаяние, которые останутся с ним на всегда, как и этот момент - Я же тебе запретила здесь что либо трогать, ты в кого такой глупый и непослушный!? Я столько сил в тебя вложила, столько для тебя сделала, и лишь просила в замен не трогать ни чего в этом гребаном сарае! Но ты ослушался меня! Свою родную мать!..

- Но у меня хорошо получается, и я думаю у меня есть талант!.. - Джеймс едва смог выговорить эти слова.

- Талант! - запричитала осатаневшая мать - Талант! Вот это твое дерьмо, что ты тут своими руками налепил - это талант? Да лучше бы ты мастурбировал целыми днями, как все подростки! Но нет же, ты безнадежный неудачник, Джеймс и в твоих вот этих вот поделках нет ни капли таланта, ни капли ни чего такого, что стоило бы внимания!

- Но я старался, - слезы Джеймса текли ручьем по щекам, а отчаяние прожигало горло - Я... я...

- Что бы я больше не видела этого дерьма здесь, убери все немедленно, понял?

- Но я хочу этим заниматься, мне это нравиться! - юный Джеймс задыхался от отчаяния.

- Ты не будешь этим заниматься, - мать уже едва могла членораздельно произносить слова - этот город сделает с тобой тоже самое, что и со всеми нами!..

Мальчик, совсем еще юный, столкнулся с такой жестокостью впервые - родная мать начала крушить все вокруг и бить все кувшины и прочие изделия, над которыми юнец корпел целыми днями. Он не смог даже попытаться остановить мать, и лишь испытывая чувство величайшей обиды и горечи, Джеймс убежал прочь, и никогда не позволял себе больше заходить в этот сарай, потому что не хотел видеть как все его работы превратились в груду черепков.

Он до поздней ночи просидел в городском парке, который как всегда, был безлюден, и только продрогнув окончательно, Джеймс осмелился пойти домой. По пути сковзь ночную мглу мало освещенного города юный парень представлял какой скандал его ждет домой, и сколько новых унижений ему придется пережить опять, но делать было не чего, так как выбор стоял небольшой - либо ночевать на улице, либо добровольно прийти на казнь. Мальчик выбрал второе, понимая. что дома он все-таки сможет отогреться под теплым одеялом, и даже можно будет перекусить хоть чем-то.

Но дома было спокойно - войдя во внутрь бесшумно, словно ниндзя из недавно просмотренного фильма, Джеймс обнаружил, что мать развалилась на полу в неудобной позе, и громко дышала на весь дом. И хоть мальчик и испытал какое-то облегчение, но до конца не избавился от того противного липкого страха, что пропитал его тогда, и вернулся сейчас, когда Джеймс вновь стоял перед возможностью вернуться в старый дом, и посмотреть, как же там все было.

Хоть чувство было и не приятным, он был готов примириться с ним, и оказаться там, на своей родной земле, в которой он рос, и моментами, даже испытывал счастье. Сложно сказать, что сподвигло Джеймса на это действие, ведь здравый смысл говорил ему, что совершенно не обязательно идти туда и ублажать своим присутствием эту странную женщину Сару Вайсман, вполне резонно можно было отказаться от этого похода. Сам он не хотел помогать новой хозяйке своего дома детства ни в чем. но желание увидеть свои старые работы перевесило любые доводы. Их нужно выкапывать из под земли? Черт с ним, работать лопатой инженеру не впервой, можно вспомнить как он набирал глину в лесу. Рядом над душой будет стоять эта странная женщина? Можно перетерпеть, ведь она сказала, что Джеймсу можно будет забрать те самые кувшины себе. А почему бы и нет? Ведь это именно то, что поможет закрыть некие гештальты, повисшие аж с детства, и свербящие где-то глубоко в подкорках сознания. Можно будет взглянуть на свои работы, и проанализировать, уже профессиональным взглядом, насколько юный гончар был умелым в своем деле.

Да, решено, Джеймс поедет в дом к Саре Вайсман, и выкопает свои собственные кувшины из земли, а после, отреставрируя их, поставит на самом видном месте в своем доме, как бы показывая самому себе из детства каких он достиг высот сейчас, будучи достаточно взрослым.

И как только Джеймс пришел к этой мысли, то противное чувство внутри него исчезло, сменившись на какую-то степень счастья, и инженер, юже достаточно взрослый, почувствовал себя маленьким мальчиком из того самого дома. в котором был так несчастен со соей матерью. Но только теперь, этот юный малец из детства стал независим, имел приличное количество денег, свой дом. и мог позволить себе кучу всего того, чего не мог позволить раньше, да даже не то что бы не мог позволить, юный Джеймс даже не смел мечтать о том, что когда-то будет обладать своей собственной машиной, домом, или хотя бы игровой приставкой.

Мужчина плюхнулся на диван, утопая в мягкой обивке, напоминающей огромную плюшевую игрушку, и довольно открыл очередную банку пива, и если предыдущие банки были для того, что бы заглушить непонятное чувство, то эта банка была для того, что бы усилить сладкое чувство эйфории, неожиданно посетившие грудь Джеймса; включив на огромной плазме комедийное шоу со стендап-комиками, он просидел почти до трех ночи, и уснул прямо на диване в с пультом в руках.