Сергей Михайлович Бондарев Герои не боятся крови

Заголовок

Слабую фигуру приносят в жертву, чтоб усилить фигуру выигрывающую.

Сюжет и персонажи данного произведения выдуманы. Автор не виноват, если они кого-то там напоминают или с чем-то там совпадают.

Глава 1.

Раннее утро шестнадцатого декабря две тысячи второго года.

Я проснулся с неприятной мыслью о старшем брате. Это был отголосок кошмарного сновидения – с крысами, пауками и прочей нечистью, заполонившей нашу с Аннушкой съемную квартиру. Мысль сводилась к тому, что «наш несчастненький Сереженька» скоро объявится. Привычно страдая от ломок, вновь начнет донимать родителей.

Мысль прогорела, пепел остался. Приоткрыв глаза, я на абстрактных узорах штор, подсвеченных снаружи блеклым рассветом, рассмотрел унылый профиль Сергея. Шторы от легкого сквозняка качнулись. Физиономия брата раздулась и раскололась надвое. «Ничтожество», - с отвращением подумал я.

Анна, существо с отточенной чуткостью, тревожно двинулась. Ее прохладная ладонь легла на мой подбородок. Осторожно, словно имея дело с ожогами, она кончиками пальцев провела по моим губам.

- Дурной сон? - шепотом спросила Анна.

- Нет, наоборот.

- Тогда выкладывай. Обожаю толковать хорошие сны.

Пришлось импровизировать, выдумывая «приятное» сновидение.

- Я шел по берегу, обрывая с деревьев белые цветы…

- Белые, - эхом отозвалась Анна.

- Да, точно, цветы акации. Я нюхал их и бросал в реку.

- Вода чистая?

- Да, изумительной прозрачности. Я видел на дне зеленые растения, коричневые коряги. Там было… много разноцветных рыб, да, очень много. Потом что-то блеснуло. Я разделся, вошел в реку…

- Догола разделся? - всерьез испугалась Анна.

- Ну, трусы остались.

- Тогда не страшно! Хуже нет, когда человек видит себя во сне голым.

- К болезни?

- Нет, нагота обозначает разлом между сознанием и теневыми структурами психики. Но раз трусы остались, значит, нет никакого разлома. Ты, точно, не псих! Рассказывай, любимый, что там блеснуло в воде?

Улыбаясь, я перечислил вещи, якобы вынутые мной из сновидческой воды: золотые кольца, цепи, янтарная шкатулка.

- И что лежало в шкатулке?

- Увы, шкатулку я не успел открыть.

- Там были ключи, - уверенно заявила Анна. Она уткнулась губами в мое плечо. Каждую фразу она чередовала с поцелуем. - Ключи от гостиницы. На океанском побережье. Я вчера в интернете такой классный вариант высмотрела: за сотню тысяч долларов – двухэтажный дом в ста пятидесяти метрах от береговой линии. Это на Северном острове, недалеко от города Фангареи. Ты знаешь, я только вчера узнала, что в Новой Зеландии нет комаров.

- Нет комаров?

- Серьезно. Ни одного кровососущего насекомого, ни одного ядовитого животного. Можно нагишом спать в траве.

- Осталось добыть сотню тысяч долларов. Плюс пятьдесят на переезд и прочие расходы.

- Ну, если за каждый рейс дядя Аскер будет платить пять тысяч, то, примерно, через год у нас будет больше сотни?

- Гораздо раньше, любимая. Надо уехать до того, как появится ребенок. Там будем рожать. Тогда мы автоматически получим вид на жительство в качестве родителей новозеландца. Правильно я понимаю? Я ведь могу продать машину, занять у Булыги, у Ледовского. Да я все сделаю, чтоб раньше отсюда сдернуть.

- Вначале купи фургон, - прошептала Анна.

- Да, я помню. Сегодня этим и займусь.

- Ты уверен, не сомневаешься? Мы ведь в теневой бизнес идем. Многочасовые переезды, большие суммы денег, общение с полукриминальными типами. Надо будет взятки давать милиционерам. Это ведь все рискованно.

- Не так уж и рискованно, когда имеешь хорошие связи и влиятельных друзей.

- Слушай, может, я за это тебя и полюбила?

- Ах, негодная!..

Мы затеяли шуточную борьбу. Я нападал, Анна с хохотом оборонялась. В конце концов я ее пленил: лежа на боку, держал в ладонях над головой ее руки, правым коленом прижимал к себе податливые бедра. Наши губы соединились. Поцелуй затягивался, становясь все более жадным и ненасытным. Призрак ничтожного брата окончательно улетучился.

Затем была игра в тематике русской былины. Анна предложила мне побыть Ильей Муромцем. Богатырь только что слез с печи. Анна скороговоркой изложила собственную версию явления героя: Илюшу на ноги поставил не старик-скиталец, а прекрасная возлюбленная.

- Такая, как я! - Анна, поднявшись во весь рост, превратила кровать в подиум. - Девушка сказала Илюше: «Встань и догони!».

Спрыгнув на пол, Анна с визгом умчалась в ванную. Я полз за ней на четвереньках, гулко стуча ладонями и коленями в паркетный пол.

- Илюша должен помыться. Представляешь, как пах Илюша после тридцатитрехлетней лежки?

Анна приказала сесть в ванну, включила душ. В настенном зеркале, жмурясь, я видел сквозь струи ее профиль: короткие темные волосы, вьющиеся на концах, высокие скулы, острый подбородок, нос с наметившейся горбинкой.

На завтрак богатырю подали чашку кофе, два яйца и бутерброд с черной икрой. Анна, накинув на плечи халат, стояла у окна. С высоты семнадцатого этажа город девушке не нравился. Она смотрела вниз, озабоченно щурясь, словно наблюдала лабораторный опыт, одинаково опасный и для участников, и для самих экспериментаторов.

- Так бестолково суетятся животные перед землетрясением, или крысы на корабле, чуя надвигающийся шторм, - задумчиво рассуждала Анна. – Сознательно перестроиться человечество уже не может, все моменты упущены. Катимся под горку, набирая скорость. Удар, катастрофа, а далее - как повезет. Динозаврам, как мы знаем, не повезло. Ты что думаешь по этому поводу?

- А Муромец не думает, он действует! – весело отвечал богатырь. – Ему фургон поручили найти.

Рамки игры затрещали, стоило нам перейти в прихожую. Я надел пиджак, куртку. Я ладонью взъерошил перед зеркалом свои жесткие, коротко остриженные волосы. Безрезультатно попытался выпрямить пальцем правую бровь, исковерканную армейским шрамом. Анна стояла сбоку и что-то говорила про Соловья-разбойника, символизирующего, как ей казалось, разрушительное действие лжи из телевизора и интернета. Современные богатыри не погибали, они теряли разум…

- Аннушка, - тихо позвал я.

Вышло так, что я окликнул ее отражение. Наши с ней отражения тут же внимательно посмотрели на нас. Я вдруг подумал, что там, в зазеркалье, мы были с Аннушкой лишь беспомощными фантомами, зависимыми от наличия или отсутствия солнечного света. Но и здесь, в реальности, наше существование лишь допускалось и управлялось неподвластными нам обстоятельствами. В любой миг мы могли исчезнуть, дематериализоваться. Вероятно, нечто подобное почувствовала и Аннушка. Ее лицо – уже без улыбки – встревожено вытянулось как на вокзале перед прощанием.

- Милый!

- Любимая!

Я резко отвернулся от зеркала. Анна порывисто прижалась ко мне. Меня захлестнула ответная нежность. Я водил сухими губами по ее лицу.

- Наш будущий ребенок… - шептала Анна. - Мы увезем его отсюда! Уедем в самое безопасное место на планете!

- Да-да, любимая. Мы сделаем это!

- Все, иди, иначе я заплачу.

В машине, прогревая мотор, я включил радио, чтоб послушать новости. ФСБ доложило стране о результатах своей деятельности: кого-то замочили, кого-то арестовали, что-то изъяли и перекрыли. Про теракт на Дубровке – ничего нового. В Кодорском ущелье продолжали долбить ледник, надеясь отыскать тело Сергея Бодрова. Сгущались американские тучи над Ираком. В Нидерландах разрешили регистрировать однополые браки.

Я переключился на местные новости и сразу попал на интересную для меня информацию. Диктор перечислял имена кандидатов на предстоящих досрочных выборах мэра Кубанска. По предварительным рейтингам лидировал Виктор Малько, выдвиженец столичной бюрократии, сторонник действующего губернатора края. За ним, с минимальным отрывом, следовал коммунист Иван Крушилин, лидер местной элиты. Независимый политик Федор Булыга по-прежнему твердо удерживал третье место. Все происходило так, как и было изначально задумано приезжим кремлевским политтехнологом. Выключив новости, я сделал первый телефонный звонок.

- Алло, здравствуйте. Я по поводу фургона, объявление в интернете. Продаете? Хотелось бы посмотреть. Если я через пару часиков подъеду? Можно, да? Тогда диктуйте адрес.

План Анны меня нисколько не смущал. Фармацевтический «контрофак», производимый толи в Индии, толи в Пакистане, затем маркируемый в Нальчике дядей Аскером, вредил не больше, чем оригиналы легальной фармацевтики. Витамины, пищевые добавки, стимуляторы, антидепрессанты – все эти препараты здоровья не улучшали, а лишь подстегивали его, удерживая на дистанции, точно загнанных лошадей. Возможно, что как раз «контрофак», часто вызывающий диарею, мог вовремя остановить и спасти человека, скачущего к цели на пределе всех своих возможностей. Как шуточно выразилась Анна, лучше позорно обделаться на старте, чем величественно издохнуть на финише.

Были, конечно, риски, но вполне предсказуемые и нейтрализуемые. Дядя Аскер гарантировал беспрепятственный путь через Кабарду и Черкесию. Проезд по дорогам Кубани обещал подстраховать мой бывший одноклассник Гарик, чьим сутенерским элитным гаремом пользовалось высокопоставленные чиновники. В качестве напарника я намеревался привлечь к делу еще одного одноклассника, Валеру Краснюка, штатного охранника нашей фирмы, имевшего право на ношение огнестрельного оружия. В крайнем случае, я мог напрямую обратиться за помощью к своим всесильным боссам.

Я забивал в телефон адрес продавца фургона, когда в окно грубо постучались. Мусорщик в желтой робе наклонился так низко, что его курчавая борода прилипла к стеклу. Узором расползся отпечаток горячего дыхания.

- Эй, ты! – хрипло выкрикнул мусорщик. - Мы тут проехать не можем, нам надо ящики опорожнять. Полчаса сигналили. Мог бы выйти, е-мое!

Он был сравнительно молод, хоть и зарос бородой. Скорее всего, он развел на лице растительность, чтоб прятать в ней социальные обиды и последствия ночных попоек. Парень лопатой ворочал дерьмо, производимое равнодушным обществом. По сути, он находился в выгребной яме, куда его загнала нужда, и там он отчаянно барахтался, надеясь однажды выбраться и отмыться.

«Беспросветно тупой мусорщик, - думал я, проезжая мимо желтых фигур с лопатами. – Твоя надежда быстро иссякнет. Ты поймешь, что выгребные ямы – естественная среда твоего обитания. Как следствие - ты избавишься от обид: ведь навозный жук не рефлексирует по поводу своего положения в экосистеме. Ты сбреешь бороду, завяжешь с бухлом, заведешь постоянную самку, чтоб вместе с ней плодить будущих мусорщиков…»

«А вы, пассажиры общественного транспорта, среднестатистические граждане с месячным доходом в три ящика водки, - куда вы едете в своих мечтах? - вопрошал я, вплотную приткнувшись к заду троллейбуса (в запотевшем экране окна смутно маячили неподвижные головы кубанцев). – Пенсионеры и домохозяйки, студенты и мелкие служащие. Верите, что жизнь когда-нибудь наладится? Надеетесь на нынешнюю власть? В ваших мечтах дешевеют товары, снижаются налоги, пособия и беспроцентные кредиты сыплются как манна небесная. Эй, пора просыпаться! Вы никуда не едите, вы безнадежно торчите на обочине прогресса! Вы не нужны власти, потому что вы – дармоеды. Вас давно заменили газовыми и нефтяными трубами. Вам отстегивают мизерную долю лишь для того, чтоб вы заткнулись. И еще одна новость, пугающая своей парадоксальностью: а власти в стране то и нет! Есть ее имитация, осуществляемая ловкими проходимцами и стяжателями…»

Обгоняя старый неуклюжий троллейбус, я вспомнил отца и давний наш разговор в его кабинете. Юрий Солодин стучал пальцем в корешки книг, написанных великими гуманистами, и уныло призывал младшего сына к добрым деяниям. «Ты должен стать мягче, Саша. Научись прощать людям их слабости. В первую очередь, ты принесешь пользу себе, открыв в душе кладезь положительных чувств…» Естественно, отец намекал на мое отношение к брату, которое казалось ему неоправданно равнодушным. Я ответил шуткой, что кладезь, мол, густо заплеван, в него пару раз помочились и сбросили кучу мусора. «Протух кладезь», - с улыбкой посетовал я. Кажется, я сильно его расстроил. Лицо Юрия Солодина обрело гримасу, в которой без труда читался вопрос: «В кого ж ты таким уродился, сыночек?» «Слава богу, не в тебя», - едва не сорвалось у меня тогда с языка.

Действительно, теперь я понимал (спасибо Аннушке), насколько сильно отца изувечил его натужный гуманизм. Потомственный казак – предположительно, воин и победитель, - Юрий Солодин жизненную энергию тратил на то, чтоб вновь и вновь перевоплощаться в овцу. Веря античным и восточным философам, он подчинился судьбе. Бесполый плотник из Назарета научил его подставлять щеки. Классическая литература внушила сострадание к выродкам и недотепам. Отец не желал замечать, что территория – им не завоеванная, задешево его прикормившая – все больше напоминала гигантскую бактерию. Людей стало так много, что их пришлось спрессовать и довести до состояния кипящей плазмы. Эволюционные силы, некогда вдохновлявшие на тесное единение, добивались от жителей мегаполиса совершенно противоположного. Традиционная любовь к ближним повсеместно замещалась постмодернистским желанием послать всех на хер.

Один из «ближних» ожидаемо напомнил о себе телефонным звонком.

- Эй, Санек, – трубный голос Булыги звучал весело, - ты где? Почему на сходку не явился? Мы тут важный вопрос обсуждаем, куда и какой еще баннер с моей рожей - га-га! - воткнуть. Подъезжай скорей.

- Федор Андреевич, вы извините. Но я… хотел бы сегодня отпроситься. По личному делу.

- По личному делу? Да ты че! - Булыга понимающе расхохотался. – Загулял, сынок? Ну, и как телка?

- Она не телка, Федор Андреевич. У меня тут, по ходу, все серьезно.

- Да ладно! – удивился Булыга. – Не рано, Санек? В твои-то двадцать три! Еще столько можно накуролесить!

- Нет, что-то уже не тянет куролесить.

- Сынок, да ты никак влюблен?

- Похоже на то.

- Так, может, свадьбу замутим?

- Можно подумать...

Сходкой назывались утренние собрания в кабинете Булыги. Мой шеф специально освоил уголовный лексикон, чтоб выглядеть хищником в криминальных разборках. Три года назад, принимая демобилизованного сержанта Солодина в охрану, он искренне пожаловался на «волчью долю бизнесмена». «Я ж, сынок, спать разучился. В девяностые меня два раза грохнуть пытались, сына едва не украли. Жил, как на войне». В свои пятьдесят с небольшим Булыга имел тучу болячек, не поддающихся лечению: избыточный вес, диабет, гипертония, хронический гастрит, геморрой. Полгода назад, в начале лета, он был близок к инфаркту, неделю лежал на капельницах, когда федералы устроили в Кубанске невиданный переполох: арестовали мэра, двух его замов и смотрящего за краем вора в законе Колю Журмана. Попутно, для большего устрашения, «варяги» замели нескольких чиновников из разных ведомств и пару десятков местных бизнесменов. Фирму «Порядок» не тронули, но предложили «жизнь по новым правилам» и на стороне «правильных людей».

«Несчастные толстосумы, - думал я, двигаясь по Центральной мимо госучреждений и фирменных офисов. – Разными способами вы сколачиваете свои состояньица, потом пытаетесь их втиснуть в экономику, страдающую хроническим недомоганием. Большей частью вы воруете, пилите бюджет и спекулируете, обдирая паршивых соотечественников. Сообща вы скирдуете избыточный капитал, наполняя им закрома подставных банков. Они подставные в том смысле, что настоящие их хозяева находятся не здесь, не в этой второсортной стране. Где-то в Лондоне или в Нью-Йорке они спокойненько ждут, когда ваша жертвенная корова наберет достаточный вес. Однажды ее уведут на заклание простым щелчком компьютерной мышки (схема называется – «кризис»). И вы опять – в который раз! – останетесь в дураках. Объявив себя правящим классом, вы вновь и вновь правите к собственному разорению, обогащая при этом чужие народы. Вы не отцы нации, вы – ее худшая часть, сравнимая с глистами!»

- Анна, Аннушка! – восторженно повторял я, колеся по сырым декабрьским улицам.

Подумать только, три года назад я, тогдашний Саня Солодин всерьез мечтал о покупке черного «Мерседеса». Внешне, то есть для внешнего мира, ничего страшного не было в том, что двадцатилетний человек, демобилизовавшись из армии, хотел ездить на дорогой машине, шуршать крупными купюрами и укладывать под себя как можно больше девчонок. Внешний мир полагал, что годам к тридцати, заездив нескольких дорогих коней и устав от беспорядочного секса, человек как-то вдруг поумнеет. Он заведет собственное дело или возглавит чужое, женится на порядочной девушке, построит дом, родит детей. И бог с ними, с этими миллиардами нейронов, которыми природа для чего-то напичкала человека! Все эти аксоны и дендриты, синапсы и медиаторы - тьфу, гадость какая! - умели, в конце концов, за ненадобностью отмирать. Человек потому и умнел к тридцати годам, что именно с этого возраста начиналось активное отмирание (за ненадобностью) его мозговых тканей.

«Кем же я был, пока не встретил Анну? - размышлял я, проезжая по дугообразному мосту. - Кем стал, научившись осознавать вещи, непостижимые для большинства землян? Вот я еду по мосту, бросаю взгляд вправо. Там, на окраине города, - район новостройки. Огромные кубы и параллелепипеды теснятся на клочке земли. В доли секунды я успеваю осознать, что новостройка возникла самостоятельно. Города, дороги, плотины, электростанции, пахотные поля - все рождается самостоятельно. Повсюду, по всей Вселенной, из небытия выпадают относительно мыслящие твари, чтоб что-то там построить и тут же ухнуть обратно в небытие. И я, благодаря Аннушке, в долю секунды могу прочувствовать эти грандиозные события!..»

Повторная волна нежности захлестнула меня. Я затормозил, я съехал на обочину. Заглушив мотор и откинувшись на сиденье, я нюхал пальцы, вобравшие запах Анны. Да, Саша Солодин был неизмеримо мал в масштабах космических процессов. Но в чувстве любви неизмеримо малые твари каким-то чудесным образом могли охватить, вобрать...

Я не успел домыслить образ безразмерной твари. Впереди, мигнув тормозными фонарями, остановилась белая «десятка» с синей полосой и мигалками. С обеих ее сторон разом распахнулись дверцы. Двое мужчин в пятнистых маскировочных куртках ловко выскочили из нее и стремительно двинулись к моему «Мерседесу». Они пересекли трепетную пелену пара, сочившегося из невидимых щелей на обочине. Я нажал кнопку стеклоподъемника и повернулся, чтоб взять с заднего сиденья сумку с документами.

- Сидеть, мать твою, не двигаться!

Я удивленно выпрямился. Мне в лицо смотрело дуло пистолета.

- Руки за голову! Руки за голову, я сказал! Колян, проверь его.

У низкорослого, кряжистого Коляна было квадратное лицо с рыжими нависшими бровями. В глубоких глазницах ярко мерцали прозрачные волчьи глаза. Запекшиеся точки крови на квадратных боксерских скулах – следы неряшливого бритья - свидетельствовали, что Колян к боли был равнодушен. Возможно, что столь же равнодушно относился Колян и к чужой боли. Открыв дверцу, он стал активно и зло ощупывать меня. Колян громко сопел. От Коляна несло скверным одеколоном.

- Не понял. В чем дело?

- Молчать, гамадрил! Ты че такой здоровый? Качаешься, бля?

- Хватит меня лапать!

- Молчать, я сказал! А ну-ка, цыпочка, привстать, покажи дяде, что ты прячешь под задницей! Все чисто, Толян.

- Машину осмотри.

Колян полез по всем ящичкам. Колян открыл сумку и осмотрел документы. Колян заглядывал под сиденья и поднимал коврики. Затем он приказал открыть багажник.

- Е-мое, Толян, да у него здесь охеренная гантель, слонов глушить можно. Точно, этот гамадрил кого-то ею грохнуть собрался.

Пистолет опустился на уровень моей груди. Высокий, пропорционально сложенный Толян оказался усовершенствованной копией своего напарника. Его квадратное, с черными нависшими бровями лицо выражало нечто большее, чем просто готовность к смертельной схватке. Толян соображал.

- Для чего в машине гантель?

- На работу везу. Работа у меня сидячая, весь день в кабинете, вот и разминаюсь.

- А почему остановился здесь?

- Отдыхаю.

- На мосту отдыхаешь?

- Я переехал мост. В чем, собственно, дело?

- Ты телевизор не смотришь? По всей стране орудуют террористы! Мост – стратегически важный объект!

- Я похож на террориста?

- Ты похож на барана! – рявкнул Колян.

- Тише, Коля. Не пугай мальчика.

Толян полностью опустил пистолет. Но его интуиция, сканируя меня на молекулярном уровне, продолжала подавать сигнал тревоги. Если не террорист, то кто? Тонкие губы Толяна нервно дернулись.

- Ладно, проваливай!

Опустив стекло, я попрощался со служаками дурашливым взмахом руки. «Надо же! – удивлялся я. - Я лишь начал осознавать то, чего не принято осознавать, как тут же появились надсмотрщики. Вроде бы случайно, не по адресу. Но, с другой стороны, террорист тоже мыслит неординарно. Для сотрудников репрессивных структур, чье развитие остановлено на уровне средневекового варвара, одинаково подозрительны и бен Ладен с пластидом, и Будда в нирване. Анна была права: в этой стране «победившего феодализма» воспарить к небесам уже никому не дадут. Выследят и, на всякий случай, упростят. Опустят, чтоб зря не напрягал возвышенной непредсказуемостью».

В квартиру родителей я входил тихо, чтоб не потревожить маму. Часы на стене показывали без пяти минут девять. Квартира, как я и ожидал, за три месяца моего отсутствия стала еще грязней и неуютней. В прихожей горел свет. Вокруг трехламповой люстры величаво змеились лохмотья паутины. Вход в ванную был завален грязным бельем. Была краткая греза: в комнате брата (первая дверь налево, она чуть-чуть приоткрыта) звучали голоса. Сергей убеждал Глорию, что моря впадают в реки. В комнате сестры (первая дверь направо, она распахнута) жалобно пищал паркет. Пока Сергей отвлекал Глорию, десятилетний Санек метался по ее комнате. Он переставил горшки с цветами, передвинул кровать, на клавиши пианино посадил куклу. Дети Солодиных играли в «полтергейст». Сейчас сестра вернется в свою комнату и удивленно ахнет…

Греза растаяла. Увы, семейный ковчег Солодиных разбился. Старший сын три месяца назад ушел из дома, заплутал в неведомых наркопритонах. Младший, чтоб избавиться от скандалов с пьяной мамой, снял квартиру на другом конце города. Глория, выйдя замуж за неполноценного сына Булыги, разучилась нормально говорить, а потому уже несколько лет никуда не выходила из загородной крепости тестя. Возможно, навсегда замолчала печатная машинка в отцовском кабинете.

- О-о-о, кого я вижу! Явился ястреб с кровавым клювом! Осчастливить нас решил?

Мама появилась из спальни. Левой рукой она держалась за стену, правой – на уровне бедра - сжимала стакан с красноватой жидкостью. На ней был зеленый атласный халат, одетый поверх халата красного, махрового. Волосы мамы, выкрашенные в желтый цвет, торчали во все стороны. Как обычно, она была пьяна.

- Мама, не начинай, пожалуйста!

- А что я начинаю? Я что-то начинаю? Просто, я бесконечно счастлива видеть вас, сударь мой…

- Я ровно на секунду. Не бойся, не задержусь. Мне нужно кое-что забрать. И я хочу, чтоб ты…

- Бревно! – визгливо крикнула мама, расплескивая содержимое стакана по полу. – Мало ли чего ты хочешь! У тебя брат пропал! Ты его выгнал! Больного из дома выгнал! Уже три месяца его нет! Ты хоть иногда вспоминаешь об этом, а? Как у тебя с совестью, а?

Мама много курила. Она пожгла легкие, ей не хватало дыхания. Она экономила воздух тем, что сокращала фразы и удлиняла паузы между ними. Казалось, сократилась сама мама.

- Конечно, вспоминаю. И с совестью у меня все в порядке. Серьезно, ма, никуда твой Сереженька не денется. Прошлый раз его полгода не было. Скорее всего, он махнул в Москву.

- Какую Москву? Что ты плетешь? У него ни здоровья, ни денег! Его паспорт дома лежит! Как он без паспорта? В Москву!..