Сергей Алексеев Хроники Этериума: Осколки Бездны

До неё было девять шагов. До двери во двор — меньше, но саму дверь закрывала печь. Я могла видеть только тех, кто сворачивал за неё. На доске за стойкой висели ключи с деревянными бирками. Два крючка пустовали.

Работница из кухни вынесла дымящуюся миску к столу у окна. Постояльцы перехватили её за фартук и потребовали добавки хлеба, на что она резонно посоветовала сперва осилить то, что уже нарезано. Я машинально провожала её взглядом, пока не поймала себя на том, что разглядываю чужие красные от горячей воды запястья и совсем забыла о лестнице.

Кружка стояла передо мной нетронутая.

Через полколокола от жёсткой лавки заныла поясница. Я осторожно сменила позу, вытянула затёкшие ноги под столом и снова выпрямилась. За соседним столом захмелевший грузчик окончательно задремал и принялся сползать со скамьи, а его приятель привычно придержал соседа за воротник, даже не прерывая рассказа, которым развлекал сидевшего напротив лодочника.

Потом ко мне подсели.

— Ждёшь кого?

Мужчина был мокрый, от светлых волос пахло рекой. Он сел через угол, положил на стол обе руки. На пальце блестело широкое кольцо.

— Мужа.

— Тут работает?

— На складах.

— На каких?

Я не ответила сразу. Мужчина посмотрел в сторону стойки.

— У Бренна? Мой брат там с весны. Может, вместе.

Он уже придвинулся ближе, готовый перебирать имена. Мне нужно было остановить его, не заставив смотреть внимательнее.

— Я не за ним пришла, — сказала я тише. — Я от него ушла. Можно мне пока посидеть?

Мужчина убрал руку, которой уже собирался подвинуть мою кружку.

— А-а. Понятно.

Он посидел ещё немного, посмотрел на дверь. Я ждала, не предложит ли отвести меня обратно. Тогда пришлось бы вставать и уходить из зала вместе с ним.

— У кухни теплее, — сказал он наконец. — Тут тянет.

Я кивнула. Он забрал свою кружку и ушёл к стойке.

Мне до смерти захотелось немедленно пересесть к другому столу, но лучшего обзора во всём зале не было. Чтобы занять руки, я подняла кружку и сделала глоток. От тёплого водянистого пива тут же свело пустой желудок, во рту стало кисло. Я отставила кружку на мокрую столешницу и больше не поднимала глаз. Светловолосый постоялец перебросился парой слов с Хенриком и вышел на улицу — то ли и впрямь поверил моей выдумке, то ли просто махнул рукой.

Ближе к полуночи с улицы ввалился давешний рыбак в синей вязаной шапке вместе с приятелем. Они устроились у жаровни и принялись громко спорить: на четвёртом причале волной сорвало дощатый настил, и рыбак горячился, доказывая, что чинить обязаны плотники, которые его клали.

— С какой именно артели ты спрашивать собрался? — возразил его спутник. — Там за год две бригады сменилось: первая по осени сваи с настилом ставила, а вторая уже перед ледоставом латала.

— Кто с осени криво уложил, с того и спрос.

— Держи карман шире! Они тебе в один голос скажут, что сдавали работу на совесть, а доски потом телегами расшатали.

— Я помню, кто чинил. Он вчера ещё у весовой был.

— Плотник?

— Ну да.

— Он у весовой и работает. Настил его брат делал.

Они позвали Хенрика: тот помнил прошлогоднюю починку, но братьев тоже путал. Хенрик сердился, что его отрывают от стойки, уходил и всё-таки возвращался, чтобы добавить ещё какую-нибудь примету.

Я слушала и ждала, когда скрипнет лестница.

Вельт спустился после первого ночного колокола. Подошёл к стойке, положил ключ перед Хенриком и попросил ещё кружку. На деревянной бирке было выжжено «3». Хенрик повесил ключ на третий крючок и налил.

Суконная куртка Вельта по-прежнему заметно топорщилась слева на груди. Он подсел к двоим своим людям у окна: коренастому в чёрном жилете и сухопарому, который выложил на стол пустой кожаный чехол и сосредоточенно выскребал ногтем засохшую грязь из пряжки.

Я попросила долить мне ещё полкружки водянистого пива. Теперь на мой угол никто не обращал внимания: за окном спорили о расценках за перевозку, и Вельт дважды осаживал своих спутников, веля говорить тише.

Ко второму колоколу зал начал пустеть. Женщина из кухни унесла жаровню. Хенрик погасил лампы над дальними столами. Я достала из сумки пирог, отломила кусок и съела, отщипывая понемногу под столом. Остальное завернула обратно. Руки пришлось вытереть о подкладку куртки.

В половине третьего Вельт поднялся. У стойки он взял свой ключ. Хенрик хотел что-то записать, но тот махнул рукой и пошёл к лестнице.

Я дождалась, пока наверху хлопнет дверь.

За дощатой перегородкой ещё скрипели половицы. Я выждала, пока шаги стихнут. Охранник в чёрном жилете уже ушёл спать, а его напарник дремал у окна, уронив голову на сложенные руки. Поднявшись из-за стола, я громко спросила у стойки, где тут отхожее место, и Хенрик молча махнул тряпкой за печь.

Во дворе стояла густая темень. Небо наглухо затянуло тучами, и тусклый жёлтый отсвет из нижнего окна падал лишь на середину мостовой да край дровяной поленницы. Присев на корточки в тени стены, я плотно обернула подошвы сапог войлоком и перехватила его крест-накрест бечёвкой. Ремень сумки подтянула на две дырки выше, чтобы не болталась при подъёме.

Первые ступени были мокрые. Под четырнадцатью, которые я насчитала днём, оказалась ещё одна, почти вросшая в землю. Я поставила на неё ногу, проверила весом и стала подниматься.

На пятой доска протяжно скрипнула. Я замерла, держась за перила. Из дома никто не вышел. Внизу в окне мелькнула тень Хенрика и пропала.

До верхней площадки я добралась, ступая по самому краю у тетивы. Дверь изнутри держал железный крюк. Я просунула плоскую свайку в узкую щель и нащупала металл. В первый раз остриё соскользнуло и тихо звякнуло о скобу, но со второй попытки я прижала дужку пальцем сквозь щель, поддела снизу и осторожно потянула створку на себя.

Коридор был короткий. В конце горела маленькая лампа, прикрученная почти до синего. Из-за второй двери храпели. Третья была дальше, с облупившейся цифрой на косяке.

Я осторожно приложила ухо к холодному дереву — за створкой стояла тишина.

Нажала на ручку, но язычок подался лишь на полпальца: дверь была заперта изнутри на замок.

Я достала дужку и отмычку. На занятиях такой замок стоял в доске передо мной, при свете, и Рикке могла подождать. Теперь приходилось работать почти на ощупь, согнувшись у чужой двери. Дужка давила на подушечку пальца. Я ослабила нажим, попробовала ещё раз.

Внутри глухо щёлкнула пружина. Не сразу поверив собственной удаче, я перевела дух и снова взялась за ручку.

Створка бесшумно подалась внутрь.

Из глубины комнаты доносилось медленное, тяжёлое дыхание с хриплыми паузами. Переждав очередной вдох на пороге, я шагнула через порог.

Сквозь мутное стекло пробивался тусклый отсвет ночной пекарни через улицу. На потолке виднелось бледное пятно, и глаза не сразу привыкли к полумраку: слева постель, у окна грубый стол, а ближе к выходу — деревянный стул с ворохом сброшенной одежды.

Я прикрыла за собой дверь, оставив узкую щель.

На спинке стула висела та самая добротная тёмная куртка. Стараясь ступать ближе к плинтусу, я двинулась к ней. Подвязанный войлок мягко скрадывал шаги, но одна рассохшаяся половица всё-таки предательски скрипнула. Дыхание на кровати не сбилось.

Ладонь скользнула под подкладку и сразу нащупала глубокий внутренний карман.

Когда я потянула конверт вверх, плотная бумага сухо зашуршала. Пришлось замереть. Я удерживала свёрток за уголок двумя пальцами, гадая, опустить ли его обратно или тянуть дальше. Внутренний карман оказался глубоким, а отсыревшая подкладка то и дело цеплялась за сургуч.

На кровати Вельт шумно выдохнул и заворочался. Придержав полу куртки свободной рукой, я высвободила тугой бумажный пакет.

Можно было уходить.

И всё же я заставила себя отступить к окну: если за пазухой у него лежали пустые счета вместо торговых разрешений, возвращаться к Вардену не имело смысла. Туго затянутая бечёвка поддалась не сразу — пришлось поддеть узел ногтем прямо сквозь тонкую перчатку.

Внутри действительно лежали плотные гербовые листы с подписями слева и круглыми печатями в нижнем углу. Выдвинув верхний бланк к самому стеклу, я разобрала заголовок: временное разрешение на причальное место.

Когда я перевернула бумагу, у самого сгиба проступила ещё одна крошечная отметка.

Я наклонила лист к свету пекарни: бледный оттиск величиной с ноготь, вытянутый по вертикали и расширяющийся кверху, отчётливо напоминал силуэт птицы. Захотелось разглядеть основание знака.

В эту секунду за спиной протяжно скрипнула кровать.

Кое-как сложив листы в прежнем порядке, я сунула их обратно в обёртку, захлестнула бечёвкой и спрятала пакет за пазуху. Отпрянув от окна, неловко задела бедром край стола — рядом с кисетом и ножом там качнулась вырезанная из дерева маленькая лошадка без одной ноги.

Вельт перевернулся. Я видела его руку на одеяле, тёмные пальцы, обруч ключа возле подушки. Он что-то пробормотал и замолчал. Дыхание стало легче, чаще.

Я двинулась к двери.

На полпути к порогу под подошвой сухо хрустнуло.

Я остановилась, не успев перенести вес. Скорлупа, щепка, что-то мелкое на полу. Войлок вдавил это в доску.

Дыхание на кровати мгновенно оборвалось.

— Кто здесь?

Ещё сонный голос. Я шагнула к двери и взялась за край.

— Стой!

Позади с грохотом опрокинулся стул. Я стрелой вылетела в узкий коридор, больно приложившись плечом о дверной косяк, и бросилась к выходу на тёмную лестницу. За спиной распахнулась соседняя створка — сонный голос выкрикнул вопрос, и Вельт рявкнул ему ответ уже на бегу.

Вниз я неслась, едва касаясь перил. На самой последней ступеньке мокрый войлок поехал по осклизлому дереву. Левую лодыжку больно вывернуло, тёмный двор качнулся перед глазами, и лишь в последний миг я успела повиснуть на стойке перил. Тонкая перчатка с треском порвалась о длинную занозу, ладонь обожгло как огнём.

Наверху уже стучали подошвы.

Я рванулась к воротам. Увидела поперечный брус и свернула к поленнице — позднее, чем собиралась, на несколько лишних шагов. За спиной человек спрыгнул с лестницы.

В узкий лаз я втиснулась боком, заведя сумку за спину. Острый выступ кладки до крови ободрал плечо, а медная пряжка всё-таки зацепилась за камни. Я что было сил рванула ремень на себя, услышала треск ткани и кубарем вывалилась в проулок.

Кто-то ударил в поленницу всем телом. Посыпались дрова. Я побежала, а за спиной уже кричали:

— Ворота! Брус снимай!

Мадсова собака залаяла за стеной. Брус грохнул о камень, створка ударилась в ограничитель. Когда я свернула на Малую Гончарную, позади снова бежали двое.

Вывороченную плиту у третьего дома я по памяти обогнула по самой кромке. Бежавший первым преследователь на полном ходу налетел на камень и с проклятием сбил шаг, но его напарник даже не замедлился — он дышал совсем близко, в нескольких саженях за моей спиной.

На повороте у бочек он сказал незнакомые мне два слова.

На стене впереди загорелась белая полоса. Свет побежал по штукатурке, осветил дорогу, мои руки и край платка. Я отвернула лицо. Ещё два слова — полоса вспыхнула дальше, над выступом кладки.

Он зажигал свет передо мной, чтобы видеть, куда я бегу.

Я пригнулась ниже каменного карниза, пряча лицо в воротник. Белая полоса света скользила по стене над моей головой, тогда как у самой брусчатки сохранялась спасительная полутьма. Преследователь не отставал ни на шаг. Бежать согнувшись было мучительно неудобно: сорванная с одной петли сумка то и дело била по бедру, а подвёрнутую лодыжку простреливало на каждом толчке.

Нож был под рукой. Я нащупала рукоять и отпустила. Пока он меня не схватил, я ещё могла бежать.

На спуске пришлось выбирать: мостки к складам или длинный обход по камню. Я пошла по мосткам. Войлок опять заскользил, и я поймала равновесие плечом о столб. Сзади доски загремели тяжелее.

У складов свет перестал доставать. Я свернула один раз, потом второй. Прямо была улица к филиалу — длинный открытый подъём. Я повернула к канатчикам.

Широкие ворота улицы оказались распахнуты, сразу за ними высился деревянный остов праздничного корабля.

За вечер рабочие успели развернуть его поперёк двора: если днём мы свободно обошли высоко задранный нос, то теперь он упирался почти в самые вереи, а ребристый борт наглухо перегораживал выход к повозкам на площади. Слева проход завалили пустыми бочками, справа в каменную кладку упиралось длинное бревно.

Я полезла между рёбрами каркаса. По скуле полоснул торчащий конец бруса. Зацепилась юбка, я выдернула её, не оборачиваясь, и пробралась дальше по стружке.

Над головой висел подобранный парус. Его нижний край подтянули к верхней перекладине и держали на двух временных вязках. Концы свисали вдоль ребра, в пределах руки.

Преследователь с ходу вломился между балками следом за мной. Сухая поперечина над головой оглушительно треснула — застряв широкими плечами в узком проёме, он с руганью рванулся вперёд, расшатывая весь деревянный остов.

Я дёрнула первый конец. Узел развязался, ткань опустилась на одну сторону. До второго пришлось тянуться через поперечину. Я поймала конец, потянула обеими руками.

Парус рухнул между рёбрами, накрыл проход и человека в нём. Тот заорал. Я поднырнула под край ткани, вылезла с другой стороны и побежала между складами.

На площади стояли повозки. Я протиснулась за первой, ушла к следующей и присела у колеса.

Меня колотило так сильно, что зубы выбивали дробь. Я плотно зажала рот ладонью. Со двора канатчиков доносились глухая возня и отборная брань, а минуту спустя к ним прибавился чей-то новый, совсем уже разъярённый бас, требовавший немедленно вылезти из казённой парусины.

Я нащупала конверт за пазухой. Он был на месте. Стянула перчатки. Правая на ладони была разодрана, внутри липла кровь. Войлок на левой ноге сбился под каблук. Я развязала бечёвку, сняла оба куска и сунула в сумку. Попыталась встать. Лодыжка держала, но наступать на неё полностью было больно.

Я вышла с площади шагом.

За первыми каменными домами я остановилась и прислушалась. По пустой улице за мной никто не гнался. Возле ночной пекарни работник в белом фартуке сгружал с подводы плетёные короба — он скользнул по мне равнодушным взглядом и снова вернулся к своей телеге.

На подъёме к филиалу я опять обернулась. Порт был тёмный, в редких огнях. Ни голосов, ни шагов за спиной. Я простояла у перил, пока перестало подступать к горлу, и пошла дальше.

* * *

Нижние ворота были заперты. Через калитку хозяйственного двора возили воду, и она оставалась открытой. Я вошла вслед за тележкой.

Бёрге сидел в будке у жаровни. На чайнике подпрыгивала крышка. Он прижал её тряпкой, посмотрел на меня и придвинул к себе тетрадь.

— Имя?

Я назвала.

— Куда?

— На второй этаж, в четырнадцатый кабинет. Меня ждут.

Он записал время, потом кабинет.

— Огонь там с одиннадцатого колокола горит. Обратно в город пойдёшь — ступай этой же калиткой, главные створы не трогай.

Я пересекла гулкий двор. Позади, в освещённом окошке будки, Бёрге продолжал что-то выводить в ночном журнале, и сухой скрип его пера преследовал меня до самого крыльца учебного корпуса.

Варден открыл после второго стука. Посмотрел на меня и отступил, освобождая дверь.

Я достала конверт. Бечёвка намокла от пота и крови, край бумаги продавился о застёжку куртки. Варден взял его, положил под лампу и разрезал узел маленьким ножом.

Я осталась стоять.

Он вынул листы. Просмотрел подписи, перевернул верхний. Над оборотом задержался. Подвинул лампу ближе, наклонил бумагу — почти так же, как я у окна.

— Там ещё маленькая печать, — сказала я.

— Вижу.

— У сгиба. Я такой нигде не видела.

— Канцелярия перевозчика. Отмечают проверку пакета.

Он положил лист под остальные.

— На самих разрешениях?

— Бывает. Расскажите, кто вас видел.

Я не стала спрашивать ещё раз. Варден спрятал его раньше, чем я успела различить что-нибудь новое.

— Внизу меня видели трактирщик и посетители в общем зале. Подсаживался какой-то подвыпивший грузчик с причалов, допытывался, кого жду. Сказала, что ушла от мужа, — он отстал и вскоре вышел.

— В лицо успел заглянуть?

— Платок был низко надвинут, да и сидела я в тени. Но когда я наверху забирала пакет, Вельт проснулся. Не поручусь, что он меня в темноте не разглядел. В коридоре из соседней двери выскочил его подручный, и до самых складов за мной гнались двое.

Я коротко пересказала всё по порядку: как поддела свайкой дверной крюк на верхней площадке, как вскрыла замок третьей комнаты и вытащила свёрток из куртки. Призналась, что задержалась у окна, проверяя бланки, и в полутьме наступила на какую-то щепку. Ворота со двора оказались заложены брусом, поэтому пришлось выбираться через лаз у поленницы, а второй охранник гнался за мной до самого двора канатчиков.

Варден вытащил чистый лист. Пока я говорила, он записывал приметы мужчины и путь от «Якоря». Пришлось начать с поворота у бочек ещё раз: я сначала перепутала, где он зажёг свет.

— Вы вышли из полосы?

— Пригнулась под выступ у стены. Потом завернула к мосткам. Дальше света не было.

— Волосы под платком он заметил?

Я невольно коснулась виска: серебристая прядь выбилась из-под сбившейся косынки, и я понятия не имела, в какой момент это случилось.

— Не исключено.

Варден записал и это.

— В порт сегодня не ходите. Смените одежду. Завтра скажете, не было ли вопросов в общежитии. Раны промойте сейчас, до сна. Где ещё задели?

— Плечо. Ногу подвернула на лестнице, но идти могу.

Он посмотрел вниз, на сапоги.

— Если опухнет, покажете в лечебной. Мне нужен ваш черновой план и письменный отчёт — не сейчас, после сна. С теми местами, где вы не уверены. Дневную схему сохранили?

— Дома.

— Принесёте вместе с отчётом.

— Вы уверены что стоит всё это записывать? Это же всё незаконно.

— Как раз моей частью работы будет сделать так, чтобы всё выглядело и было по закону.

Он убрал пакет в ящик. Ключ повернулся дважды. Я посмотрела на него и сказала:

— Рекомендацию вы передадите?

— Сегодня. Утром оформлю проверку, с ней передам. Комиссия тринадцатого цветня.

Он достал узкую ведомость. В строке уже стояло название: «Дополнительная полевая проверка». Никакой лишней информации там не было.

Варден вписал дату и сумму — три серебряных. Отсчитал монеты, положил передо мной.

— Распишитесь в получении.

Я прочитала строку ещё раз. Перо скользнуло в пальцах. Перехватила его, оставив на дереве тёмный след от ссадины, и расписалась. Я спрятала монеты. У двери обернулась: он уже достал из ящика пакет обратно.

* * *

Над крышей общежития уже поднимался бледный рассвет. Перед крыльцом я остановилась и поглядела на свои ладони: в свежие ссадины намертво въелась уличная копоть, на ткани бурым пятном засохла кровь. Правый рукав старой куртки был распорот от самого плеча до локтя, открывая мои вчерашние неровные стежки на нижней рубахе.

Ирма спускалась с полотенцем. Увидела меня и остановилась на ступень выше.

— Что у тебя с лицом?

— Кот, — обессиленно ответила я.

Она посмотрела на рукав. Я прижала его к боку.

— Тебе воды принести? — спросила она.

— Есть в комнате.

Ирма подвинулась, пропуская меня, потом спросила:

— Свет так и не сделали?

— Нет.

— Я могу зайти, зажечь. Тебе сейчас с больными руками трудно будет.

Она уже повернулась наверх. Я остановила её за край полотенца и тут же отпустила.

— Не надо, спасибо. Я со свечой.

Ирма несколько секунд стояла ко мне спиной.

— Хорошо. Твой таз оставили в умывальной. Я занесу, когда пойду обратно.

Я поблагодарила. Ирма пошла в умывальную, а я — к себе.

Я достала ключ и долго не могла попасть в скважину.

Морок дожидался меня на подоконнике. Едва дверь отворилась, он мягко спрыгнул на половицы и ткнулся лбом в моё голенище, но я невольно дёрнула ушибленной лодыжкой, и кот настороженно отпрянул. Впрочем, секунду спустя он обошёл меня по дуге и пристроился у здоровой ноги.

Я села на пол и погладила его. Он терпел, пока я не задела ухо, потом ушёл к миске.

Рыба отмокла. Я убрала её в закрытую посуду, слила воду. Потом над умывальником промыла ссадины чистой водой из кувшина. Щипало так, что пришлось остановиться и переждать.

На полке стояла склянка, переданная Агнис. Я достала её, с трудом вынула пробку. На тряпке остался запах дома.

Ободранное плечо удалось промыть только перед зеркалом. Приходилось неуклюже выворачивать шею и одной рукой оттягивать ворот рубахи, пока прозрачный состав сперва леденил кожу, а затем начинал нещадно щипать. На скуле багровела длинная прямая ссадина — на кошачьи когти это походило мало, и при утреннем свете на лестнице Ирма наверняка всё поняла.

Я поставила склянку, зажгла свечу, нашла нитку и кусок ткани. Куртку можно было оставить до вечера, но она лежала передо мной разодранная, а я всё ещё не могла лечь. Подшила заплату крупными стежками. Дважды уколола палец, завязала узел зубами и повесила куртку на стул.

За окном загремела первая телега.

Утром Агнис выйдет после разбора к воротам. Я обещала быть там. До этого можно было поспать — не раздеваясь, чтобы потом только встать и надеть сапоги.

Я осторожно стащила сапоги. Левая щиколотка заметно налилась и припухла, так что я обернула её смоченной в холодной воде тряпицей и пристроила ногу поверх свёрнутого валиком одеяла. Утром влезть обратно в узкое голенище будет непросто.

Свечу я погасила уже лёжа, дотянувшись через край стола.

Глаза закрылись, и под ногой снова хрустнуло. Я дёрнулась всем телом, открыла их. Морок вскочил, потоптался у коленей и улёгся, прижавшись к ноге.

Я смотрела в потолок, пока его дыхание не стало ровным.