Серая Пума Мемуары Серой Пумы

А бояться стоило мать — нарциссическую, завистливую, эгоцентричную истеричку. Наше общение окончено. Когда бабушка уйдет, она даже не сообщит мне — заберет наследство и отдаст своему «сыночке». Она не позвала меня на похороны отчима, зато прокляла, пожелав быть такой же несчастной, как она сама.

Это проклятие было её последним патроном. Она годами расстреливала меня сплетнями, называя шлюхой и наркоманкой. Даже свекровь ужасалась: «Как мать может так говорить о ребенке?». Моё счастье для неё — личное оскорбление. Её логика проста: «Раз я страдала с ребенком на руках, ты тоже ДОЛЖНА страдать. Иначе мои жертвы бессмысленны, а ты — сильнее меня».

Она назначила меня «злом» еще в мои четыре года, когда ушел отец. Моё терпение она принимала за бесхребетность. Её попытка спровоцировать драку была лишь финальным актом, чтобы закрепить за мной роль «плохой дочери». Но я не автор её несчастий. В четыре года я не могла испортить ей жизнь — я была лишь свидетелем её неспособности повзрослеть.

Теперь я знаю: её проклятие — это её автопортрет. Она пожелала мне свою жизнь, потому что другой у неё нет. Но я — не она. «Я тебя проклинаю» на языке тиранов означает: «Я до смерти боюсь, что ты будешь счастливой».

Я возвращаю ей её гнев. И выбираю свою судьбу.

Я одна, но я свободна. И я счастлива. Для счастья не нужен другой человек — нужно обрести мир с самой собой. Мой мир невелик: я и моя дочь. Но мне ещё никогда не было так спокойно, так светло, так по-настоящему хорошо.

Когда освобождаешься от токсичных родителей, когда возвращаешь им их вину, их ответственность за их собственные решения и прожитую жизнь, — становишься свободной. По-настоящему.

Своей матерью я назначила мегаполис. Я люблю его больше всего на свете. Здесь никому нет до тебя дела: выйдешь ты в метро хоть в трусах — лишь бы не без них. Здесь есть место моему творчеству, моим знаниям, моей инаковости. Здесь всему находится применение.

Мой прошлый брак распался, потому что у нас не получались дети. А мегаполис дал мне второго мужа — высокофункционального абьюзера, но вместе с этим дал и ребёнка. А потом — квартиру и свободу.

Так что спешу тебя обрадовать: я не работаю в эскорте и бесконечно далека от того унизительного мира, который мне пророчила «родня». Я бизнес-ассистент, автор книг, счастливая и свободная женщина.

Когда насилие стало моей правдой

«Как легко писать правду. Как легко, когда не нужно ничего выдумывать: слова сами идут, сами выстраиваются в строку, сами становятся почти исповедью.

Он твердил мне снова и снова, что я должна называть его не дедом, а дедушкой. Я путалась, забывалась, по-детски срывалась на короткое «дед» — и за это мне иногда прилетало пощёчиной. Но страшнее ударов были его угрозы. Их я боялась сильнее, чем самой боли. А бабушка, будто тихо и незаметно, всегда спасала меня: добавляла своё «ушка» — и это маленькое, ласковое «ушко» не раз вытаскивало меня из беды. Спасибо тебе, бабушка. Я не сказала это тебе тогда — скажу здесь. В моём детском воображении ты была ангелом, а он — когтистым орлом. И всё же я любила вас обоих. По-разному. Не больше и не меньше.

Я никогда не забуду слово «передислокация». Перемещение с места на место. Мне его не просто объясняли — его мне вбивали в голову. Почему деду так прицепилось именно это слово, я до сих пор не знаю. Зачем я вообще спросила, что оно значит? А выговорить его я не могла. Я говорила «переслакация». И мне было не капризно, не смешно — мне правда было трудно. Но ты не верил. Вы снова и снова заставляли меня повторять его, будто упрямство ребёнка может быть сильнее страха. А потом ты взял трос от мотоцикла — железный, тяжёлый — и бил им с оттяжкой, со злостью, приговаривая: «Передислокация. Передислокация. Не будешь говорить „переслакация“?»

Я клялась, что говорю как могу. Я повторяла это слово сквозь слёзы, а ты всё равно бил. На коже вздувались красные полосы, как живые, буграми, на глазах у меня расползалась боль и унижение. И дело было даже не в боли — обиднее всего было то, что мне не верили. Что мне не оставили права быть маленькой, непонимающей, беспомощной. Если бы ты только знал, если бы хоть на минуту оказался в моей шкуре… Тогда бы понял, как это — когда тебе не верят даже в самой простой, самой жалкой детской немощи.

Я ненавидела тебя. И любила тоже. И до сих пор не знаю, как это объяснить, хотя знаю, что это бывает: любить и ненавидеть одного и того же человека. Вот так во мне и закалялась толстокожесть. Теперь мне бывает больно, но я умею с этим жить. Боль можно перетерпеть, если отодвинуть её, если отвлечься, если заставить голову думать о другом, о светлом, о хорошем. Тогда она становится не отдельной катастрофой, а просто частью тебя.

Но не всякую боль я умею терпеть. Боль от ударов — для меня почти ничто. Я даже проверяла: если расслабиться, вроде должно быть легче. Враньё. Только когда напрягаешь всё тело до каменной жёсткости, когда собираешься внутри, как в кулак, можно выдержать. Ты как будто заставляешь всё своё существо работать на выживание.

Я не любила садик. Там заставляли спать. А спать я боялась почти с детства — подспудно, глубоко, телом. Потому что жила со страхом унижения: если вдруг напрудишь в кровать — потом будет стыд, насмешка, расплата. Этот страх не уходил никогда. Он шёл за мной по пятам и, может быть, именно поэтому у меня так обострилось какое-то внутреннее чутьё — то, что у других людей, наверное, спит. Я была как лань, которая всё время ждёт хищника: ест, спит, оглядывается, прислушивается к каждому шороху.

Я не любила спать ещё и потому, что мир казался слишком интересным, слишком живым. Было жалко отдавать ему хоть минуту. Но в садике нужно было спать. И дедушка говорил: пора тебе в школу. Он спрашивал, слабо ли мне пойти и записаться, если уж мне так не нравится садик. Он говорил, что в семье я смелая, а с людьми — робкая. А я была робкая везде. Просто когда ты защищаешься, цепляешься за всё, что под руку попадётся. А от людей не знаешь, чего ждать. А неизвестность всегда страшнее удара. Но всё равно надо идти вперёд, даже когда страшно. Страх не должен заполнять всю жизнь. Страх — это тоже способ держать человека на нитях. И если не дать страху места в душе, никто не сможет дёргать за эти ниточки. Не бойтесь смерти. Не бойтесь жизни. Не бойтесь что-то менять. Иногда достаточно просто сделать шаг.

Последнее воспоминание о садике — как заноза, которую не вынуть.

Был вечер. Наверное, зима: мы сидели в здании и ждали родителей. Мне захотелось покататься на канате — у нас там был уголок вроде спортивного: стенка, лестница из верёвок, канат, ещё какие-то снаряды. Я забралась наверх, и тут на стенку полез мальчишка, даже имени его не помню. Канат был нашим полем боя: мы катались на нём, раскачиваясь, как маятник. Я была сильнее и ловчее, мне удалось его отвоевать. Я залезла, оттолкнулась от стены с чувством победы — и в этот момент он не растерялся. Поднялся, вцепился в лестницу, оттолкнулся и влетел в меня. Я не удержалась и со всего маху рухнула на пол.

Помню кровь из подбородка. Помню боль. А ещё — странную пустоту. Тогда мне было не до боли. Во мне уже закипала только месть. Я хотела сделать ему так же больно, как он сделал мне. Но нянечка держала меня крепко. Я бы его разорвала на кусочки — мне не дали.

Я вырвалась и убежала в туалет. Не знаю, почему именно туда я так часто убегала. Наверное, потому что только там дверь закрывалась, и можно было на минуту остаться одной — без чужих глаз, без чужого голоса, без чужого давления. Я, конечно, страшно ругалась. Сейчас уже многое забылось, но тогда я умела это делать очень профессионально.

Я сидела в туалете, злая, растрёпанная и совершенно уверенная, что весь мир поступил со мной несправедливо. Подбородок пульсировал, щёки горели, а в голове крутилась только одна мысль: как он посмел. Не столько боль была обидной, сколько сам факт — меня сбили, меня унизили, и я ничего не успела сделать в ответ.

Я долго не выходила. Сначала просто хотела спрятаться, потом — чтобы все подумали, будто я не плачу и мне всё равно. Детская гордость вообще вещь смешная: чем больнее, тем важнее выглядеть непобеждённой. Я умывалась холодной водой, смотрела на своё отражение и злилась ещё сильнее. Казалось, что от этого удара изменилось что-то гораздо большее, чем просто появилась ссадина.

Потом кто-то постучал в дверь. Я не ответила. Ещё постучали, уже мягче. Голос был спокойный, взрослый, такой, который не спорит и не давит. Меня позвали вернуться, сказали, что никто не собирается меня ругать. И вот это было почти обиднее всего — ругать, по-моему, в тот момент было бы честнее. Но я всё равно вышла.

В группе всё уже продолжалось как ни в чём не бывало. Кто-то играл, кто-то смеялся, кто-то даже не понял, что случилось. А тот мальчишка сидел отдельно и смотрел в сторону. Не на меня, нет — куда-то мимо, будто и сам не очень понимал, зачем так сделал. И вот тогда злость вдруг чуть-чуть отступила. Не исчезла, нет. Просто стала тише.

Я помню, как нянечка посадила меня рядом, промыла ссадину и сказала что-то очень простое: что все дерутся, когда не умеют по-другому, но это всё равно плохо. Тогда мне это показалось скучной взрослой фразой. А теперь понимаю, что, наверное, именно такие фразы и запоминаются лучше всего, просто не сразу.

Меня дома никто не пожалел — напротив, сделали виноватой меня. И дедушка сказал тогда слова, которые я запомнила на всю жизнь.

— Знаешь, я с мальчишками подерусь — больно, обидно, а маме не рассказываю. Потому что она бы ещё и добавила за то, что я жалуюсь.

Я запомнила это навсегда: жаловаться нельзя. Никогда. Все проблемы — мои проблемы. И никого они не волнуют.

А ещё я научилась врать. Вернее, рассказывать так, чтобы всё время оставаться в выгодном свете. Я умела приспосабливаться. Мне так не хватало жалости, восхищения, похвалы — всего этого было в моей жизни так мало, и оно случалось так редко, что я цеплялась за каждую кроху.

Сколько историй я выдумала, чтобы на меня смотрели другими глазами. И люди верили — потому что я очень этого хотела. Очень жаждала хоть немного тепла, хоть каплю одобрения, хоть ненадолго побыть героем в глазах родных и тех, кто был мне по-настоящему важен.»

Добро пожаловать в мир, где боль становится первым учителем. Уже в четыре года тебе доходчиво объяснили главную истину этой системы: мужчина имеет право творить с тобой всё, что пожелает. Если ты не подчиняешься, если твое «я» идет вразрез с его волей — тебя будут ломать. Жестоко, методично, до багровых гематом.

Эта «педагогика» страха продлится до двенадцати лет. За каждую помарку в тетради, за любое проявление непослушания ты будешь платить своим телом и достоинством. И, как ни парадоксально, система сработает: ты станешь отличницей. Ты выгрызешь это «отлично» любой ценой, всеми правдами и неправдами, лишь бы избежать очередного удара.

Но в двенадцать лет что-то внутри тебя перемкнет. Впервые ты встанешь на свою защиту так яростно, что дед просто выставит тебя вон. «Стала невыносимой», — бросит он вслед, отправляя тебя жить к матери. На этом ваше общение оборвется навсегда.

Много лет спустя ты наткнешься в книгах на термин «стокгольмский синдром». Читая сухие определения о защитно-бессознательной травматической связи и симпатии жертвы к агрессору, ты вдруг узнаешь в этом зеркале себя. Ты поймешь, почему годами пыталась оправдать его, почему искала в насилии «высший смысл» и почему так отчаянно нуждалась в одобрении того, кто тебя уничтожал. Ты наконец осознаешь, что твоя преданность и успехи были лишь способом выжить в плену у собственного страха.

Дорогие читатели, на своем опыте я убедилась: домашний абьюз неизбежно тянет за собой шлейф проблем — сначала буллинг в школе, а затем насилие уже в собственной семье. Это маршрут, который заботливо проложили для меня близкие люди. Даже детское состояние здоровья, такое как энурез, часто становится первым сигналом того, что климат в семье отравлен.

Дед когда-то предрекал мне судьбу жены водителя маршрутки. Его ожидания я «не оправдала»: мои мужья были статусными и успешными в обществе людьми, но при этом оставались редкими мерзавцами. Самое печальное, что в этой чехарде боли я так и не научилась любить. Броня, которую пришлось выстроить, оказалась непробиваемой. Я не смогла пересилить страх и довериться кому-то по-настоящему. Рядом с мужчинами я всегда зажата, мне проще исполнять функциональную роль: накормить, напоить, выполнить «супружеский долг» и имитировать оргазм.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.