Сэм Ребелейн Эдемвиль

Жевуны

Ему приснился чердак. Разумеется, это был не вполне сон. Но в то время Кэм этого еще не знал.

Чердак с шатровой крышей, уходящей вверх, как будто Кэм оказался внутри треугольной деревянной призмы. Ребра треугольника расходятся из точки в потолке, одно по стене до самой лестницы, другое до маленького квадратного оконца. Интересно, подумалось Кэму, как выглядит снаружи этот дом – с такой острой крышей, что о нее можно порезаться?

Чердак не отделан: дерево неошкуренное и некрашеное, щелястое, занозистое. Отовсюду торчат острые концы гвоздей. Все помещение похоже на какое-то орудие пытки. Посредине – выцветший розовый диванчик с деревянными ножками в виде человеческих ног. Никакой другой мебели нет.

Кэм сидел на диване, прямо по центру. Не мог пошевелиться. Даже моргнуть. Напротив, примерно в футе от пола, на покатой деревянной стене было что-то нацарапано. Кэм сумел прищуриться – и разглядел, что это. Человечек. Примитивная фигура, «палка-палка-огуречик», начерченная густыми, жирными мазками желтого мела. Две палки – ноги, две изогнутые линии – руки. Вместо головы – буйная масса волос, торчащих в разные стороны. Здесь неведомый художник скреб мелом по дереву с такой яростью, что тот раскрошился и оставил на досках пятна. В середине этой буйной поросли виднелись глаза – две толстые косые черты, две глубокие прорези в дереве.

Смотреть в глаза было больно. Словно глядишь на солнце.

Кэм попытался открыть рот, что-то сказать – и, когда это удалось, фигура на стене открылась ему навстречу. Желтые меловые линии расплылись, из них, словно пот из пор, начало сочиться что-то красное. С волос и из глаз человечка закапало темно-багровым; влага растекалась по полу ручейками, будто нитями паутины, пульсируя, расползалась во всех направлениях. Следом из щелей меж досками показались пальцы. Десятки серых пальцев с черными ногтями, ищущие дорогу сквозь дерево с той стороны. Желтые глаза, сморщенные губы. Пальцы цеплялись за доски с нарисованной человеческой фигурой, старались их расшатать и выломать.

Кэм знал: это идут жевуны.

– Не надо! – сумел выговорить он. Звуки вытекали изо рта густой патокой. – Ннннне ннннна-а-а-до-о-о-о…

Но его слова утонули в чужом голосе, обладателя которого он не видел. И этот голос, подобный грому, декламировал… детский стишок.

Дурацкий стишок, который Кэм запомнил слово в слово на всю оставшуюся жизнь.

На последнем слове с громким треском вылетела доска. Десятки серых пальцев утащили ее во тьму за стеной. А потом в наш мир начали просачиваться жевуны.

Если когда-то они и были людьми, это осталось в прошлом. Сейчас они выглядели как люди, из которых кто-то вытащил все кости, а плоть расплавил на огне. Плечи оплыли и сползли к бокам. Руки торчали из животов, ноги вытекали прямо из ребер. Головы понуро болтались на груди. Оплыли и лица; мягкие восковые губы хлопали, словно у рыб на крючке, хватая воздух. Одежда – самая простая, футболки и джинсы, – тоже вся изгваздана и перекошена. Из теплой глины черепов торчат бурые кустики волос. Жевуны – неудачный проект, забытый в какой-то космической лаборатории, – выбирались поодиночке из кровоточащей дыры в стене и, будто делящиеся клетки, распространялись по чердаку. Хлюпали, чмокали, покачивались на нетвердых ногах. Какая-то неудачная помесь человека с пиявкой – или, быть может, с игрушечной резиновой змейкой, каких продают в «Рейнфорест-кафе».

Те, кого Бог не долепил и бросил.

– Не надо! – простонал Кэм, на этот раз с бо́льшим усилием. Словно кричал через слой грязи.

Все больше жевунов выбиралось наружу. Бурча и сопя что-то нечленораздельное, шатались по чердаку. Бесцельно – пока их взгляды не наткнулись на Кэма.

Первый жевун подобрался к дивану, обогнув его сбоку. Руки бессильно болтались: одна закрутилась вперед, другая вывернулась за спину. Он открыл рот, смерил Кэма с ног до головы взглядом глаз-бусин (один глаз вывалился из орбиты и сполз на щеку). Кэм чувствовал: этот взгляд змеей ползет по его рукам и ногам, вверх и вниз. Пробует на вкус. Жевун зачмокал, зачвякал серыми резиновыми губами. Покачнулся из стороны в сторону.

И упал на него.

Присосался губами к шее Кэма сбоку, там, где хватает и мяса и жил. И принялся жевать. Точнее, мусолить деснами – зубов у него не было. Медленно, очень медленно в него въедался. В этот миг Кэм понял, что губы у жевунов вовсе не вялые, не восковые. Под серой кожей есть мышцы. Сильные мышцы. Это будет не быстро; но нет сомнений, рано или поздно жевун замусолит его до смерти. Пара-тройка мучительно медленных, все более и более болезненных часов – и Кэм погибнет от рук этого беззубого кровопийцы.

Еще один плюхнулся на пол рядом с Кэмом и приник к его лодыжке. Застонал от удовольствия, выкатил глаза в разные стороны и принялся обсасывать ногу над выступающей косточкой.

Третий рухнул Кэму на плечо, прильнул губами к внутренней стороне локтя. Беззубые десны сжимали, давили, отпускали. Кэм чувствовал, как его облизывают теплыми мокрыми языками. Какие же у них сильные челюсти! А он не мог пошевелиться. Не мог их стряхнуть.

Новый жевун споткнулся об того, что лежал на полу, упал Кэму на колени и с громким, словно в мультике, «ам!» вгрызся ему в бедро. Еще один, перегнувшись из-за спинки дивана, задрал на Кэме футболку и впился в пупок. Заработали беззубые десны: сжимают – отпускают, сдавливают – сосут – отпускают. Добираются до потрохов.

Еще один упал на босые ноги Кэма.

Еще один заглотнул целиком руку, стиснул так, что заскрипели костяшки, сдавил…

Наконец один из них подобрался сзади. Кэм услышал, как он открывает пасть в мощном мокром зевке. На волосы закапала слюна.

– Не на-а-а-адо! – вновь простонал Кэм.

Но жевун не послушался. Разумеется, с чего бы?

Он со свистом втянул волосы Кэма себе в глотку, впился деснами ему в череп и принялся сосать. Несколько волосков оторвались и улетели, всосанные этой огромной пастью-пылесосом.

– Не надо!

Пасть скользнула ниже. Так змея заглатывает добычу целиком.

– Не на-а-адо!

Пасть опускалась все ниже. Резиновые губы зашлепали по глазам Кэма. Десны впились в глазницы и начали давить, давить. Все померкло.

– Не на-а-а-а-адо!

Пасть скользнула ниже, вдавила нос в череп. Затрещал затылок, хрустнуло ухо. А внизу все больше и больше жевунов наваливалось на него, все больше и больше мокрых губ впивалось в тело.

– Не на-а-а-а-а-а-а-адо! – завопил Кэм, всасывая воздух сквозь зубы.

Он открыл рот, чтобы сделать вдох, – и тут тварь заглотнула его до подбородка, оборвав и вдох, и крик. Язык жевуна кляпом заткнул ему рот. Пасть поползла дальше; теперь все лицо Кэма покрыла теплая, мокрая, душащая плоть. Тварь пожирала его, но и он пробовал ее на вкус и ощущал горечь ее слюны.

Пасть с треском распахнулась еще шире, примериваясь к его плечам.

Из груди Кэма вырвалось отчаянное:

– НЕ ННННА-А-А-А-АДО!

И он проснулся.

Распахнул глаза, сел в кровати. Где-то внизу дребезжали стекла: это проезжал поезд по линии R. С улицы лился мягкий оранжевый свет фонарей. Рядом тихо посапывала Квин.

Живой. Это просто сон.

– Е-мое! – пробормотал Кэм. Прерывисто вздохнул, потер глаза. Голову окатило болью. Кэм заскрипел зубами, тихо выругался в полутьме. Проморгался как следует. Что это у него в глазах? Он не плакал – это что-то другое… Клейкое? Поднес ладонь к лицу, развел пальцы. По ним неторопливо стекала густая липкая влага, холодная как лед.

Что за на хрен?

Он снова заморгал… и в этот миг в мозгу у него вспыхнуло стихотворение.

Кэм нашарил на тумбочке телефон и записал все, что запомнил, хотя глаза у него горели и чесались, экран расплывался, а пальцы липли к клавиатуре.

Ему казалось, если не запишет – умрет.

– Малафья в глазах? – переспросила Квин. Она чистила зубы в ванной, не закрывая дверь в спальню. – Фу! С чего ты вообще такое взял?

Кэм, еще в постели, налитыми кровью глазами смотрел в потолок.

– Ну, это не сопли. Они… липкие такие. И беловатые.

– Ты их сохранил?

– Что? Нет, конечно.

Квин, с зубной щеткой во рту, что-то неразборчиво пробормотала.

– Вот моя гипотеза, – заговорил Кэм тем фирменным «магистерским» тоном, который когда-то умилял Квин, но уже давно начал раздражать. – Должно быть, мне приснился не просто кошмар, а кошмар вместе с «мокрым сном». Такое случается, верно? Можно ведь так перепугаться, что намочишь постель? Можно. Ну и вот, я так перепугался, что случилась поллюция, сперма полетела прямо вверх и попала в глаза. – И он хрустнул пальцами, довольный собой. – Вот так меткость!

– Ха, это вряд ли! – Квин сплюнула пасту в раковину и добавила: – И потом, тогда ты должен был намочить трусы. Трусы мокрые?

– Хм… и правда сухие. – Кэм задумался, пощипывая себя за бороду, пока Квин орошала подмышки дезодорантом.

– Может, с третьего этажа накапало? – сказал он наконец. – Протекло там что-нибудь.

Квин подняла глаза к потолку.

– Ничего не видно. Попробуй погуглить.

– А толку? Гугл скажет, что у меня рак или что-нибудь в этом роде.

– А ты думаешь, нет рака?

– Ну, надеюсь, что нет.

– Что ж, тогда остается только одно… – Квин склонила голову набок и немного подождала, словно Кэм должен был угадать ответ.

Секунду спустя он поднял руки:

– Все-таки рак?

– Ох, Кэм! По-моему, прекрасный повод применить наше правило.

– Какое правило?

– Наше! Если в квартире происходит что-то стремное…

Кэм застонал и завел глаза к потолку. Глаза защипало еще сильнее, и ему пришлось зажмуриться.

– Да, конечно. Звоним хозяину.

Квин кивнула, орудуя в ухе ватной палочкой.

– Потому что Диего сказал, что в доме могут быть привидения. И мы сразу решили: если случится что-то необъяснимое, не будем страдать фигней. Не будем говорить: а, наверное, это ветер. Или: здание-то старое, могут быть протечки… Нетушки! Раз уж встал вопрос, призрак это или нет, – значит, призрак и ничто другое. Мы с тобой столько ужастиков пересмотрели, что никогда не попадемся на эту удочку!

Что верно, то верно. Оба ничего так не любили, как, заказав индийскую еду из ресторанчика по соседству, провести вечер за просмотром трэш-ужастика. Кэм уверял, что в фильмах черпает вдохновение. Однако как-то раз оставил ноутбук на столе открытым, и Квин, заглянув туда (а вы бы не заглянули?), обнаружила, что за последние несколько месяцев он не написал ни строчки. Зато в «Скайрим» играет каждый день. Так вот чем он занимается, пока она сидит в одиночестве на крыше, смолит сигареты и глядит, как в темной ночи несутся по мостам Манхэттена огни автомобилей.

– Не понял, – сказал Кэм, – при чем здесь правило Диего. Думаешь, ночью к нашей кровати подвалил призрак и спустил мне в глаза?

Она села на край постели и начала зашнуровывать ботинки.

– Кто знает. Может, ты одержим. А может, эта штука вытекла у тебя из глаз? Мозговой оргазм! – Она выпрямилась, стукнула себя кулаком по колену. – О, классное название для группы: «Моргазм»! – И снова принялась за шнурки. – Между прочим, сперма жжет глаза. Может, поэтому они у тебя болят?

– Квин, не может быть в мозгу никакой спермы. Что за чу…

– А ты в курсе, что роговица образуется из того же клеточного слоя, что и яички? Вдруг она у тебя мутировала и начала производить…

Кэм закрыл лицо руками.

– Квин, ну что ты несешь!

Она хлопнула себя по коленям и поднялась на ноги.

– Смирись с очевидностью, котик. Звучит стремно – значит, и вправду что-то стремное.

– Парень, сдавший нам квартиру, болтал, что здесь привидения, – но это же не значит, что они действительно здесь есть!

Квин ощутила укол обиды. Почему он не хочет поддержать игру?

– Кэм, мне за тебя просто стыдно! Ты, между прочим, мастер ужасов. А сам блеешь, как последний тупой обыватель: «Мало ли что болтают о привидениях, а я не верю!»

– Но у нас здесь свет не мигал и не было никакого… странного шепота…

– Котик, сам ты странный шепот!

Она наклонилась и поцеловала его в лоб – чмокнула как следует, чтобы оставить след помады. Когда оторвалась от Кэма, на месте третьего глаза у него красовался, словно в «Бойцовском клубе», ярко-красный отпечаток губ. С этим отпечатком на лбу, да еще и с покрасневшими, будто заплаканными, глазами, уютно устроившись в кровати, смотрелся он очень мило.

– Ладно, я пошла, – сказала она. – Сегодня у нас переучет, Кенз просила помочь. Люблю, не скучай, с призраками не связывайся.

И ушла.

Уже в третий раз за утро Кэм промыл глаза. Но от воды щипало только сильнее. Такое чувство, словно глаза покрылись какой-то жгучей пленкой. Тереть тоже не помогало – когда тер, они как будто ворочались с трудом, болезненно задевая череп, и боль распространялась глубже.

Кэм сел за столик в спальне, включил ноутбук. Некоторое время разглядывал иконку «Скайрима». В прошлый раз компьютер сообщил, что он провел за игрой больше тысячи часов. Как-то это… не очень здоро́во.

Так что Кэм похрустел пальцами. Открыл новый вордовский документ. Пощипал себя за бороду. Посмотрел на мигающий курсор. Потер глаза.

И начал писать.

В кои-то веки работа шла легко. Скоро он понял, что пишет о доме из своего сна – доме с чердаком. Человек, который там жил, некий Фрэнк Ла Морте, однажды прикончил садовым ножом всю свою семью. Снял кожу с четверых детей, словно кожуру с бананов. Закончив с этим, набрал полные горсти кровоточащей плоти и кровью нарисовал человечка на стене чердака. Это жестокое и безумное деяние навеки преобразило деревянные доски – превратило их в дверь, открывающую проход в иную, кошмарную реальность. Потом дом отремонтировали и выставили на продажу, доски чердака разобрали, кровавого человечка разъяли на части, и дверь из Его реальности в нашу снова оказалась утрачена. Но Человек-из-Крови ждал своего часа. И мечтал о мести…

Ничего лучше Кэм еще не писал.

Он работал, а жжение в глазах все усиливалось. Экран расплывался, Кэм едва различал написанное. Жирные капли холодной слизи выкатывались из глаз и падали на руки, занесенные над клавиатурой. Но Кэм писал, писал и писал. Сюжет развивался сам, как бы по собственной воле, – оставалось лишь следовать за ним. Кэм слыхал, что так бывает, но никогда прежде не переживал сам. Странное чувство. Словно что-то рвется из него наружу – свило себе гнездо в мозгу и прокладывает оттуда путь через глаза, обжигая их холодным огнем.

Так шла неделя за неделей.

Квин уговаривала сходить к врачу. Но доктор мог вылечить эту неизвестную болезнь – и вместе со слизью высушить слова. Кэм моргал налитыми кровью глазами и решительно отказывался.

Четыре месяца спустя на руках у него был готовый роман. И что, вы думаете, стало со жжением в глазах? Так же внезапно прекратилось, ушло без следа.

Никакой доктор не понадобился.

До «Человека-из-Крови» Кэм печатался трижды. Все три публикации – рассказы в полулюбительских журналах, которыми следовало бы гордиться, но он не гордился. А теперь наконец написал что-то важное! Серьезное. Настоящий роман! И не сомневался: «Человек-из-Крови» изменит его жизнь.

Ну что сказать… В этом Кэм не ошибся.

Это было три года назад. В то время, когда Кэм и Квин жили в Парк-Слоуп, в их первой общей квартире. Квин там нравилось, потому что по утрам в квартиру светило солнце и окна выходили во внутренний двор, где росли самые настоящие деревья. Ей нравилось засыпать под шум листвы, а не под рев грузовиков и пьяные вопли, доносящиеся с Четвертой авеню. А еще здесь можно было гулять по крыше. Смотреть оттуда и на статую Свободы, и на блестящие вдали очертания Крайслер-билдинг… Кэм по вечерам прочно приклеивался к письменному столу, так что Квин привыкла выходить на крышу одна, с сигаретами и отцовской зажигалкой «зиппо» с выгравированной на боку Мэрилин Монро в уорхоловских цветах. Втыкала в уши наушники и, поставив «Спотифай» на рандом, смотрела, как внизу, в мутном полумраке большого города, мигают красные и белые огни.

Одиночество ее не угнетало.

Кэма ночной уличный шум не раздражал. Но он и не вырос, как Квин, в маленьком городке на севере штата. Его родители преподавали в Нью-Йоркском университете. Он не слыхал лягушачьих песен на болотах, не засыпал под отдаленный стук колес и гудение поезда, мчащегося через леса. Впрочем, для получения магистерской степени по изящным искусствам Кэм отправился на север штата, в Колледж Брэнсон в городке Ферроукилл, где ничего, кроме колледжа, и не было. Там и познакомился с Квин, в то время третьекурсницей с театрального факультета. Она на него запала, когда услышала, как он говорит о себе – так, словно чего-то стоит. Сама Квин ощущала себя в лучшем случае каким-то мусором, плывущим по реке: тебя несет по жизни течением, без направления, без цели, и в конечном счете это всегда путь вниз.

Когда оба закончили учебу, он спросил, не хочет ли она уехать с ним в Нью-Йорк.

– Кэм, – сказала Квин, – мой родной город называется Леден-Холлоу[1]. – Название она произнесла с такой гримасой, будто и на вкус оно отдавало свинцом. – Население пять тысяч человек. Из развлечений – киношка и боулинг. И ты спрашиваешь, хочу ли я поехать с тобой в Бруклин? Еще бы! Я же смогу устроиться в театр! Буду играть на независимой сцене в каких-нибудь стремных современных пьесах.

Эта мечта не сбылась (на прослушиваниях для «стремных современных пьес» всякий раз выяснялось, что Квин придется произносить монологи голышом или кататься в молочной луже), но оказалась достаточной причиной, чтобы без всяких угрызений совести распрощаться наконец с Леден-Холлоу.

Оставаться на родине она не собиралась в любом случае. Как и в большинстве маленьких городков, в этом месте было слишком уж много воспоминаний; куда бы ни шла Квин, воспоминания наплывали мутными весенними водами и подступали к горлу, грозясь утопить. В сущности, за Кэма она уцепилась как за предлог смыться. А теперь, хоть и кляла себя за это, сидя в одиночестве на бруклинской крыше, тосковала по дому и мечтала вернуться.

Странные фокусы выкидывают с нами родные места. Сначала не можешь дождаться, когда же оттуда свалишь, а потом ловишь их голос в шепоте ветров.

К тому времени, когда Кэму приснился кошмар о чердаке, они встречались уже два года. Квин тогда ощутила большое облегчение. Весь первый год их нью-йоркской жизни Кэм курил траву и играл в третьего «Ведьмака» – сидел за ноутбуком и хором с тем беловолосым мужиком из игры хрипло орал: «Плотва-а-а-а!» Или лежал на диване и щипал себя за бороду, мусоря на полу короткими жесткими волосками. Выкурив косяк, болтал о том, как станет вторым Стивеном Кингом. А потом снова садился играть.

Но тот кошмар как будто придал ему целеустремленности. Кэм написал роман и даже сумел продать его маленькому независимому издательству – какой-то компании гиков, расположившейся на бывшей сидровой ферме в Вермонте. Квин была на седьмом небе. Кэма приглашали на чтения, он давал интервью. До полномасштабной славы это, может, и не дотягивало – но он был счастлив.

Правда, Счастливый Кэм оказался еще более самодовольным и бесячим типом, чем Кэм Несчастный. Счастливый Кэм постоянно ее критиковал: то за вкусы в еде, то за выбор музыки. Он ведь теперь сделался успешным романистом, а значит, официально лучше ее. Было обидно. Особенно когда Квин бросила ходить на прослушивания и стала просто еще одной бруклинской барменшей, смирившейся с тем, что ее мечта не сбылась.

Дальше независимое издательство пошло ко дну, утянув за собой и «Человека-из-Крови», снова появился Несчастный Кэм – и тут Квин вспомнила, что и он ее особо не радовал. Несчастный Кэм был мрачен и циничен. Не знал, о чем писать дальше. Зарабатывал репетиторством, работу свою ненавидел – вернувшись после блужданий по городу, всякий раз на чем свет стоит крыл идиотскую экзаменационную систему и неблагодарную школоту. Возил с собой с квартиры на квартиру тяжеленные руководства для подготовки к экзаменам, таскался на индивидуальные занятия с тинейджерами, которым все это на хрен не сдалось, а вернувшись домой, сворачивал косячок и требовал, чтобы Квин растерла ему плечи.

И так изо дня в день.

Она видела, что Кэм все глубже погружается в уныние. Думал, книга изменит его жизнь – но ничего не изменилось. Как и прежде, он ничего не стоил. Даже не написал ни слова с тех пор, как на клавиатуре высохла последняя холодная слеза.

Пожалуй, Квин его понимала. Она ведь тоже перестала ходить на прослушивания. Даже когда еще ходила, запросто отказывалась от встречи, например, из-за того, что на линии F опять кто-то прыгнул под поезд. И нужно трястись в пропахшем мочой вагоне, придерживая старые разболтанные наушники, стараясь не думать о том, что всего в миле отсюда с рельсов отскребают труп… Мерзость какая! Наконец пришлось признаться себе: даже в колледже театр ее по-настоящему не увлекал. Точнее, не увлекал сам по себе, без Селесты. Ведь это с ее подачи Квин начала играть – тогда, давным-давно.

Но, если так, чем же она хочет заниматься?

Хороший вопрос.

Шло время, и постепенно с Несчастным Кэмом ей стало… удобно. По крайней мере, рядом с ним было чем заняться. Хотя бы утешать, массируя ему плечи по вечерам.

– Все будет хорошо, котик, – повторяла она снова и снова, зарываясь пальцами в его мышцы и глядя через его голову на третьего «Ведьмака». – Рано или поздно ты напишешь что-нибудь великое. Обязательно напишешь. Я знаю…

Отчаянно надеясь, что так оно и будет.

Обнаружив, что на стене чердака в его новом доме намалевана человеческая фигура, Калеб Вентли поначалу об этом не задумывается. Что особенного в этом рисунке? Несколько черточек, проведенных желтым мелом, буйная копна волос, пара диагональных прорезей вместо глаз. Выглядит жутковато; но ведь, кажется, у предыдущих жильцов были дети? Дети любят рисовать на стенах.

Но когда из меловых линий до него доносится шепот, когда в щелях между досками показываются серые пальцы, когда чьи-то губы прижимаются к дереву с той стороны, Калеб понимает: с рисунком что-то не так.

Исследуя историю дома, он сталкивается с загадочной квазирелигиозной организацией под названием «Комитет по восстановлению Человека-из-Крови». Комитет сообщает Калебу, что рисунок у него на чердаке – лишь уменьшенная копия оригинала. Тридцать лет назад изображение Человека-из-Крови, богоподобного гиганта из иного измерения, раскинулось во всю стену дома, где теперь живет Калеб, – и тогда было нарисовано кровью. Доски, по которым расплескался Кровавый Человек, рассеялись по всей стране – жуткие сувениры для фанатов криминальных историй; но Комитет собрал почти все. Чтобы найти последний обломок доски, культистам из Комитета нужна помощь Калеба. Собрав всю мозаику, они восстановят Человека-из-Крови – и, став целым, Он откроет дверь в мир еще более чудовищный, чем наш…