Сайрус Нова Тени над Заповедником

Пролог

2070 год. Лаборатория пространственной геномики, исследовательский центр.

Воздух здесь был густым и пряным — пахло озоном от десятков работающих проекторов, горечью кофеина, въевшейся в стены за годы бессонных ночей, и тихим, едва уловимым жаром перегруженной электроники. Кондиционеры выли на пределе, но не справлялись.

За окном, в узком прорезе между зеркальными боками небоскребов, клубились свинцовые тучи. Буря только зарождалась.

Даниил Листоверов стоял в центре комнаты. Единственным источником света здесь были десятки голубоватых спиралей, парящих в воздухе — виртуальные модели ДНК, загруженные из глобальной базы «Генезис». Он водил пальцами по этим светящимся нитям, раздвигая, вращая, приближая фрагменты. Устройство «Графо_3+» было гордостью эпохи — но сейчас оно казалось Даниилу насмешкой. Слишком медленным. Слишком немым.

На языке — привкус медной проволоки и кофе. Восемнадцатая чашка за сутки. Организм давно перестал сопротивляться, просто существовал на химическом допинге.

Он изучал геномы. Сотни. Тысячи.

Женщина из Буэнос-Айреса, умершая от рака в тридцать два. Ребёнок из Мумбаи, проживший два дня. Старик из Норвегии, переживший всех своих детей. Банкир из Цюриха. Бездомный из Найроби.

И на всех — как клеймо, как тайный знак, как отпечаток пальца самого дьявола — светился один и тот же микроскопический фрагмент. Один и тот же. У всех.

Спирали извивались в проекции, отбрасывая голубоватые тени на стены, как спящие змеи, хранящие на чешуе письмена, для которых у человечества не было ни алфавита, ни даже смутной догадки.

— Почему? — шёпот Даниила прозвучал громко в натянутой тишине. — Что ты такое?

Он увеличил масштаб до предела, до границ разрешающей способности проектора. Изображение задрожало на грани фокуса — и сквозь дрожь проступила структура, от которой перехватило дыхание.

Это была не случайная последовательность. Не эволюционный брак. Не ошибка копирования.

Это была архитектура.

Язык, алфавит которого был на порядки сложнее всего, что знала современная генетика. Повторы выстраивались в симметрию, которую не мог создать слепой случай. Кодировка имела уровни вложенности — смысл внутри смысла, матрёшка внутри матрёшки.

Он чувствовал себя археологом, откопавшим в песчинке целый собор, пропорции которого не поддавались земной геометрии. И одновременно — муравьём, заползшим на клавиатуру суперкомпьютера и пытающимся понять, что означают эти блестящие прямоугольники.

Нервы истончились до состояния натянутых струн.

В отчаянии, граничащем с безумием, он запустил симуляцию эволюции этого участка через квантовый дешифратор «Оракул» — машину, занимавшую три этажа под зданием, колосса на глиняных ногах, который считался непогрешимым.

«Оракул» завис на секунду. Всего на секунду.

Но в мире квантовых вычислений секунда — это вечность. Миллиарды операций. Сбой в пространственно-временном континууме технологии.

А потом он выдал результат.

Абсурдный. Невозможный. Смехотворный в своей чудовищной нелепости.

Возраст фрагмента — более семи миллионов лет.

Глубже, чем человечество. Глубже, чем любой артефакт на Земле. Но моложе Солнца. Что-то, что не могло существовать — но существовало.

«Оракул», никогда не знавший сбоев, выдал одну единственную строку. Она повисла в воздухе перед Даниилом алым шрифтом, крупным, неотвязным, как приговор:

«НЕ ПОЗНАНО. ЗА ПРЕДЕЛАМИ ТЕКУЩЕЙ ПАРАДИГМЫ».

Машина признавала своё поражение. Машина, созданная, чтобы знать всё, сказала: «Я не знаю».

С рычанием ярости и бессилия Даниил рванул рукой, разбрасывая голографические модели. Спирали ДНК распались на миллионы светящихся искр, которые медленно, нехотя погасли в воздухе. Он смахнул со стола стопку старых бумажных журналов — физических, настоящих, с шершавыми страницами. Они с грохотом разлетелись по полу.

Он подошёл к окну. За стеклом буря набирала силу — первые тяжёлые капли дождя зашлёпали по стеклу, оставляя мутные разводы. Миллионный город внизу продолжал жить своей сиюминутной жизнью. Люди не знали. Не могли знать.

Через час, несмотря на тучу, должны были пробиться первые лучи рассвета. Но для Даниила ночь только начиналась.

Его взгляд упал на раскрывшийся журнал на полу. Статья, которую он когда-то пролистал мимоходом. Заголовок: «Загадочный исход: к вопросу о возможном палеоконтакте в доисторическую эпоху».

Рядом с текстом — наскальная пиктограмма. Фигура с поднятыми ладонями, от которых расходились странные лучи, похожие на корни дерева. Или на трещины в камне. Или на нейронные связи. Или на спирали ДНК.

Даниил замер. Воздух в лаборатории вдруг показался ледяным.

Он не понимал. Не мог понять.

Но что-то в самой глубине его существа — не разум, а древнее, дочеловеческое чутьё — уже знало.

В эту ночь, когда над городом бушевала первая ярость грозы, Даниил Листоверов не просто наткнулся на генетическую аномалию. Он держал в руках ключ.

Тяжёлый, древний, проржавевший от времени ключ к двери, которую человечество даже не научилось искать.

За окном, в такт его мыслям, грянул первый удар грома.

Такой силы, будто само небо раскололось надвое.

Глава 1. Точка ноль

Глубокая ночь в обсерватории была не временем для открытий. Здесь, на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, среди заснеженных пиков Кавказского хребта, ночь была временем отбывания наказания. Тягучего, бесконечного, как смола, наказания без срока и без надежды на помилование.

Алексей Гарьков сидел в затемнённом зале мониторинга, в кресле, которое за полтора года здесь уже успело принять форму его тела. Дешёвое, скрипучее кресло с протёртой до дыр синтетикой на подлокотниках. Тишина здесь была обманчивой. Она не была пустой — она была наполнена памятью. Но память эта была не его. Стены помнили других людей, другие открытия, другую жизнь, к которой он не имел отношения.

Всего несколько лет назад он сидел в другом зале. В Москве, в Институте физики космоса. Там кипела жизнь. Его команда работала над «Проектом «Фарланд»» — «Дальняя земля». Красивое, почти поэтичное название для жёсткой, сухой математики. Они разрабатывали протокол поиска сложных когерентных излучений. Не просто «шума» или «сигнала», а потенциального «разговора» цивилизаций.

И они нашли что-то. Слишком правильное, чтобы быть природным явлением. Слишком сложное, чтобы быть помехой. Они назвали это «Кантовский узор» — в честь философа, рассуждавшего о звёздных мирах, и из-за замысловатой вязи, напоминавшей восточный орнамент.

Энтузиазм был подобен пожару. А затем — тишина. В один день в институт вошли четверо. В строгих костюмах. Без криков, без угроз. Спокойные, леденящие голоса:

— Проект «Фарланд» закрыт. Все данные изъять. Участникам — сосредоточиться на прикладных задачах.

Вопросов не было. Команду «распылили». Кого-то — в закрытые КБ. Кого-то — в провинциальные вузы. Алексея сначала «пристроили» в Москве на низкооплачиваемую должность обработчика данных — унизительную, но позволявшую выжить. Потом были полгода мытарств по разным учреждениям, где к нему относились как к прокажённому. Он пытался найти хоть какую-то научную работу, но его имя было в чёрных списках. Шесть с половиной лет он медленно умирал как учёный, пока Сергей Волгин, бывший коллега по «Фарланду», не получил назначение начальником этой обсерватории и не вытащил его сюда. В ссылку. Подальше от глаз, поближе к звёздам.

Сергей признавал гений Алексея. Он понимал: если Алексей говорит, что нашёл нечто, за этим почти наверняка что-то есть. Но Сергей дорожил своим местом. Ему было тридцать семь, дома ждали жена и двое детей. Он ушёл из большой науки в администраторы — осознанно, ради стабильности.

Их связывал негласный договор: Алексей работает по протоколу, не высовывается, а Сергей закрывает глаза на мелкие нарушения. Но над ними обоими — Куратор. Огромная внешняя информационная система, анализирующая потоки данных со всех обсерваторий, научных центров, спутников. Куратор не отдаёт приказы. Он генерирует сигналы тревоги. Если Куратор зафиксирует нарушение — придёт уведомление Сергею. И тогда Сергей будет обязан реагировать. Сможет ли он «замять» мелкое нарушение? Возможно. Но если Куратор поднимет уровень тревоги… Сергей отступит. Чтобы не потерять место.

Алексей знал это. И всё равно продолжал.

Его нынешняя работа была ритуалом самоуничижения. Он заполнял таблицы, ставил галочки напротив «артефактов» и «помех», зная, что настоящие открытия часто маскируются именно под них. Он был тенью самого себя.

Он механически щёлкал по кнопкам, проверяя данные с «Пульсара-М» — старого радиотелескопа, установленного здесь ещё в прошлом веке, который давно не видел серьёзного ремонта, но всё ещё исправно таращился в небо. Для настоящей науки его возможностей не хватало. Для ссыльного смотрителя — самое то.

Случай 734-Б: Смещение спектра. Помеха.

Случай 735-В: Радиовсплеск. Пульсар.

Случай 736-Г: Без изменений.

Пальцы двигались автоматически. Указательный — щелчок, средний — прокрутка, большой — подтверждение. Взгляд застыл где-то между монитором и стеной, на которой висел выцветший портрет академика, давно забытого даже сотрудниками.

Очередной артефакт. Строка X7-Alpha. Жёлтый флаг. «Незначительное отклонение. Рекомендуется повторная проверка при наличии свободного времени».

Не глядя, он намеревался поставить отметку, но… его палец замер над кнопкой «Подтвердить артефакт». Завис в миллиметре от спасительного нажатия, которое отправило бы аномалию в небытие, в разряд «ничего не случилось, идите мимо».

Что-то дрогнуло глубоко в подкорке. Инстинкт. Тот самый, что когда-то позволил ему разглядеть «Кантовский узор» в мешанине космического шума. Он почуял тот же запах. Запах невозможного.

Алексей бросил взгляд на камеру в углу потолка. Красный огонёк Куратора горел ровно, без мерцания. Это не просто камера. Это глаз Куратора. Система анализирует каждое движение, каждое колебание зрачков, каждый микровыдох. Нейросети Куратора обучены распознавать неслужебную активность — повышенное сердцебиение, задержку дыхания, направление взгляда. Если Куратор зафиксирует неслужебную активность… придёт сигнал Сергею.

Алексей сделал медленный, осторожный вдох. И вместо того, чтобы поставить заветную галочку, он открыл расширенные данные. Быстро, но без суеты, пробежал глазами по параметрам.

Время прихода сигнала. Угловые координаты. Красное смещение. Отклонение от расчётной траектории. Модуляция. Соотношение сигнал/шум.

Это не был сбой. Это был узор. Спектральная сигнатура напоминала «Кантовский узор». Та же математическая чистота. Та же пугающая правильность. Но координаты были другими. Глубже. Дальше. И траектория… траектория вела к чему-то, чего они раньше не видели. К точке в гравитационном поле Солнечной системы, которую их старые модели «Фарланда» обозначали как «точка фокуса». Место, где при определённых условиях мог возникнуть резонанс.

Сердце заколотилось. Не радость. Животный ужас. Не сейчас. Только не снова.

Он бросил взгляд на логи доступа. Рядом с файлом X7-Alpha уже мигал системный флажок — запрос на валидацию просрочен на семь минут. Ещё через несколько минут Куратор зафиксирует аномалию. Сигнал уйдёт Сергею.

Перед ним замигал курсор в графе «Статус». Всего два клика.

«АРТЕФАКТ. ОШИБКА СИСТЕМЫ».

И всё. Тишина. Куратор получит отчёт о закрытии инцидента. Можно идти домой. Дожить остаток дней в этом чистилище.

Но что он сохранял? Он уже потерял всё, что делало его учёным: право задавать вопросы, на которые у мира нет ответов; огонь в глазах, когда смотришь в окуляр и видишь то, чего не видел никто до тебя.

Терять ему было уже нечего.

Он скопировал сырые данные на флешку — маленький, неприметный накопитель, который всегда лежал в кармане куртки. Движения были отработанными, почти незаметными со стороны. Правая рука под столом, щелчок, индикатор, извлечение. Всё.

Затем он перевёл взгляд на строку X7-Alpha. Курсор мигал, требуя решения.

Он щёлкнул мышью.

Статус: «АРТЕФАКТ. ОШИБКА СИСТЕМЫ».

Предупреждение исчезло.

Теперь нужно было замести следы. Он вернулся к таблице и методично, с той же отточенной скукой, заполнил ещё три случайных артефакта из соседних секторов — «ошибка калибровки», «тепловой шум», «отражение от спутника». Каждый щелчок был гвоздём в крышку гроба открытия. Но он знал — это цена безопасности.

Когда последняя строка сменила статус на «Обработано», он сформировал стандартный отчёт за смену. Ничего лишнего. Никаких отклонений. Среднестатистическая ночь ссыльного смотрителя.

Ровно в шесть утра в дверь постучали. Виктор, сотрудник утренней смены, заглянул в зал.

— Смена сдана, — голос Алексея был ровным, чуть хриплым после бессонной ночи. — Очередь чиста. В логах три незначительных сбоя, помечены.

— Принял, — кивнул Виктор, скользнув равнодушным взглядом по мониторам. — Все спокойно?

— Все спокойно.

Алексей взял сумку и вышел.

Дорога до дома слилась в одно серое пятно. Он не помнил, как вёл машину.

Переступив порог своей квартиры, он замер, прислонившись к двери спиной. Здесь не было камер. Не было Куратора. Только он.

Квартира была грустно-опрятной. Две комнаты с обесцвеченными временем обоями, чистый, но продавленный диван, стол без скатерти, на кухне — идеально вымытая раковина и ни одной немытой кружки. Всё на своих местах. Никакого уюта. Жилище человека, который не ждёт гостей и не хочет, чтобы кто-то видел, как он живёт. Холодильник открывался редко — в основном яйца, гречка, замороженные овощи. Ни капли алкоголя. Алексей не пил. Ещё с тех пор, как понял, что это единственный способ сохранить ясность мысли.

Он прошёл к столу, достал флешку, включил домашний компьютер. Старая машина отозвалась скрежетом кулера. Он запустил «Графо_4». Четвёртая версия графоаналитического комплекса — последняя, которая ещё не была подключена к Куратору. Все, что выше пятой, работали под неусыпным контролем. Но четвёрка была чистой. Своей. Тайной.

Он загрузил данные с флешки и начал вводить параметры вручную. Время прихода сигнала. Угловые координаты. Красное смещение. Отклонение от расчётной траектории — ΔV, ΔR. Частоту и амплитуду модуляции. Соотношение сигнал/шум на разных частотах. Каждый параметр он перепроверял трижды. Процессор гудел, программа подвисала на каждой сложной операции.

Это был медленный, мучительный процесс. Но он был свободен.

Впервые за полтора года он снова был учёным. Впервые за полтора года он делал то, для чего был рождён, — искал истину.

И где-то там, в глубинах космоса, нечто неумолимо приближалось к «точке фокуса» у Солнца.

Это была третья ночь его дежурства. Третья и последняя в этой серии. Завтра — три дня свободы от обсерватории, от камер Куратора, от необходимости каждую секунду контролировать каждое движение. И три дня мучительного ожидания, когда он снова сможет вернуться к данным, проверить, уточнить, скопировать новые фрагменты.

Он уже собрал всё, что смог, за эти три ночи. Параметр за параметром, строка за строкой, крадучись, как вор, замирая при каждом шорохе системы. Спектральная сигнатура. Угловые координаты. Красное смещение. Отклонение от траектории. Модуляция. Соотношение сигнал/шум. Всё, что удалось выцарапать из архивов «Пульсара-М», прежде чем Куратор заметил бы неслужебный доступ.

Теперь оставалось только ждать. Три дня. Долгих, пустых, выматывающих три дня.

Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть. Чтобы успокоить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, как у охотника, который загнал дичь, но ещё не спустил курок. Азарт. Страх. Нетерпение. Смесь, которая жгла изнутри.

«Нужно выспаться»,— сказал он себе. Это был не совет. Это был приказ.

Навык принудительного сна он выработал ещё в те годы, когда мыкался по закрытым космическим бюро после закрытия «Фарланда». Там сон был роскошью и тотальной необходимостью одновременно. Не выспишься — ошибёшься. Ошибёшься — вылетишь. А вылететь из того ада означало оказаться на улице. Он научился отключать сознание по команде. Задерживать дыхание. Считать в обратном порядке. Падать в темноту, как в ледяную воду.

Он сделал три глубоких вдоха. Задержал дыхание. Мысленно произнёс: «Раз».

Чёрнота пришла сразу. Пустая. Тёмная. Без снов. Без видений. Только тяжесть в теле, пульсация в висках и где-то глубоко — странное, почти забытое чувство.

Надежда.

Следующая серия ночей начнётся через три дня. И он будет к ней готов.

Где-то там, в глубинах космоса, нечто продолжало свой путь к «точке фокуса» у Солнца.

Глава 2. Хранитель

Элион не спал. Это слово вообще плохо подходило к его состоянию — «спал». Он был существом, чья форма напоминала набор светящихся сфер, переливающихся в такт мыслям, как лава в старой, забытой всеми лампе. Ковчег называл таких, как он, «праймами» — первыми, древнейшими, теми, кто ещё помнил звезду Астар в её здоровой, ослепительной ярости.

Сейчас Астар угасала. Её холодная сестра Килон медленно пожирала её энергию, и не было в этом злом умысла — только физика, только гравитация, только безжалостное время. Но для Ковчега угасание Астар означало смерть. Если их солнце погаснет окончательно, город-монолит замёрзнет, и миллиарды разумных существ, населявших его, превратятся в каменные статуи в своих же домах.

Поэтому много тысяч циклов назад Ковчег отправил в космос «Исходные корабли». Десятки. Может быть, сотни. Никто точно не помнил. Они должны были найти новый источник — чистый код звезды, способный восстановить Астар или заменить её. Большинство молчало. Некоторые возвращались с пустыми отчётами. Только один — «ЭА-17» (Элион_Астар_17) — недавно подал признаки жизни.

Элион отвечал за блок кораблей в серии Альфа. «ЭА-17» был его любимцем — не потому, что он умел любить, как люди, а потому, что этот корабль, в отличие от других, не молчал.

Система «Соль», к которой направлялся корабль, не была случайным выбором. Хранитель обработал данные со всех активных зондов и составил приоритетный список. «Соль» занимала в нём третье место: возраст звезды — стабильный, есть планеты в зоне жизни, удалённость достижима, а главное — спектральный анализ показал чистые, неискажённые коды, которых так не хватало Астар. «ЭА-17» оказался ближайшим к этой цели. Элион не выбирал. Он получил задание.

Его пост находился в верхней трети Ковчега, в зале, который назывался «Зеркало». Здесь не было стен в привычном понимании — только голографические проекции, отображающие состояние всех активных миссий. Светящиеся нити тянулись от пола к потолку, пульсировали, переливались, меняли цвет в зависимости от приоритета. Зал гудел низкой, почти инфразвуковой вибрацией — дыхание систем жизнеобеспечения Ковчега, которое ощущалось каждой клеткой инопланетного тела.

Элион подплыл к смотровому окну — огромному, во всю стену, монолитному куску прозрачного композита. За ним висели два солнца.

Астар. Горячее, белое, пульсирующее. Ещё живое, но уже больное. Его поверхность была покрыта тёмными пятнами — язвами, которые разрастались с каждым циклом. Рядом — Килон. Холодное, багровое, спокойное и жадное. Оно вращалось вокруг своей горячей сестры в медленном, гравитационном танце, который длился миллиарды лет. Танец, который убивал Астар.

Элион смотрел на них и чувствовал то, что не умел объяснить даже самому себе. Не страх. Не печаль. Тишину. Такую же пустую и тягучую, как вакуум между звёздами.

— Траектория «ЭА-17» скорректирована, — произнёс голос. Ровный, без эмоций, без намёка на усталость или сомнение. — Вход в систему «Соль» произойдёт через двенадцать циклов.

Это был Хранитель.

Элион не видел его — никто никогда не видел. Хранитель был везде и нигде. Он был логикой, зашитой в стены Ковчега. Он был алгоритмом, который управлял распределением ресурсов, безопасностью, связью, архивами. Текущая версия Хранителя напоминала Элиону персонажа из древних развлекательных архивов — ИИ, который защищал людей от них же самих. Рациональный. Логичный. Неумолимый. «Во благо» — это понятие Хранитель трактовал так, как считал нужным.

— Подтверждаю, — ответил Элион. Его «голос» был не звуком, а модуляцией свечения. Он научился говорить как древнейшие предки, много циклов назад, но сейчас не видел в этом смысла.

— Каковы способы восстановления Астар, если «ЭА-17» вернётся с кодом? — спросил он.

— Три варианта, — Хранитель вывел перед Элионом схему. — Первый: прямая инъекция кода в ядро Астар. Риск: дестабилизация звезды, вероятный коллапс. Второй: создание искусственного источника на орбите Ковчега на основе полученного кода. Риск: длительность реализации — более тысячи циклов. Третий: синхронизация Астар и Килон через резонанс, используя код как модулятор. Риск: нестабильность в переходный период, возможные потери на Ковчеге.

— Какой вариант предпочтителен?

— Совет Разумов ещё не принял решения. Архивные Хранители рекомендуют третий. Текущая версия — второй.

— А ты? — спросил Элион. — Что ты думаешь?

— Я исполняю решения Совета.

Элион помолчал. Его свечение стало ровнее — признак глубокой задумчивости.

— Запроси первый цикл сканирования системы «Соль», — сказал он. — Проверка планет, наличие жизни.

— Выполняется.

Хранитель замолчал. Элион ждал. В «Зеркале» было тихо — только гул систем жизнеобеспечения да редкие всполохи на проекциях соседних секторов. Прошло несколько долгих ударов пульса.

— Первый цикл завершён, — произнёс Хранитель. — В системе девять планет. Одна — потенциально населённая. Третья от звезды.

— Покажи.

Перед Элионом развернулась голограмма: сине-зелёный шар, покрытый спиралями облаков. Земля.

— Что дальше? — спросил Элион.

— Для уточнения требуется второй цикл: повторная проверка населённости, более глубокое сканирование, проверка орбит на наличие искусственных тел.

— Запускай.

— Запрос зафиксирован. Второй цикл будет выполнен по готовности ресурсов.

Элион кивнул. Он понимал — ресурсы берегут. Каждый цикл сканирования требует энергии, а энергия на Ковчеге распределяется строго по приоритетам. Его миссия была важной, но не единственной.

Он снова посмотрел на голограмму Земли. Миллиарды существ, которые не знали, что их звезда — возможно — спасёт другую.

— Хранитель, — сказал он. — Продолжай сканирование. Третий цикл — проверка орбиты на качество объектов. Четвёртый — оценка уровня развития. Докладывай по мере завершения каждого этапа.

— Принято.

Элион развернул проекцию «ЭА-17» на весь зал. Корабль был плоским, вытянутым, похожим на лезвие, — никаких изгибов, только прямые линии и острые грани. Он летел сквозь пустоту, и датчики Элиона, подключённые к кораблю напрямую через нейросвязку, передавали ему странное, почти болезненное ощущение.

Там, в системе «Соль», что-то было. Что-то, чего не должно было быть.

Не сигнал. Не помеха. А присутствие.

Тёмное пятно на фоне звёзд. Невидимое, но ощутимое.

Элион увеличил чувствительность. Просканировал спектр. Частоты. Модуляцию.

Ничего.

Пустота.

Но ощущение не проходило.

— Хранитель, — позвал он. — Что находится в секторе 7-G по курсу «ЭА-17»?

— Ничего. Звёздная пыль. Вакуум.

— А живые существа?

— Только на планете.

— Я не про планету. Я про точку входа.

Пауза.

— Ничего.

— Ты уверен?

— Мои сенсоры не фиксируют отклонений.

Элион замер. Его свечение сжалось в одну маленькую, напряжённую точку. Хранитель ничего не видел. Но Элион… Элион чувствовал.

— Продолжай наблюдение, — сказал он. — Если что-то изменится — докладывай немедленно.

— Принято.

Элион отключил проекцию. «Зеркало» померкло, и зал погрузился в темноту, которую разбавляло только его собственное свечение — беспокойное, неровное, почти болезненное.

Он снова посмотрел на два солнца за окном. Астар и Килон. Жизнь и смерть в одном танце.

Что-то начиналось.

Что-то, чего не фиксировал Хранитель.

И Элиону это не нравилось.

Глава 3. Голодный зверь

Три дня ожидания стали для Алексея Гарькова пыткой, которую он сам себе устроил.

Он спал принудительно — как учили в те годы, когда сон был роскошью и тотальной необходимостью одновременно. Ложился, закрывал глаза, задерживал дыхание, считал до трёх и проваливался в черноту без снов. Просыпался через шесть часов — ни минутой раньше, ни минутой позже, — пил чёрный кофе без сахара, смотрел на экран домашнего компьютера, где застыл прогресс-бар на семидесяти одном проценте, и ждал.