Саша Зори Примирение с женщиной

Задача данного философского эссе — показать выход из зависимости от желаний и привычек, которые стали нормой в перевёрнутой системе определения ценностей, где удовольствие, заимствуя чужое имя, подменяет собой счастье.

Кроме того, эссе стремится раскрыть систему отношений, в которую вслед за мужчиной была втянута женщина и в которой она заняла завершающую, формообразующую позицию по отношению к мужскому опыту. По окончании рассмотрения этого опыта её образ в нём будет собран, и тогда можно будет перейти к выработке общей нравственности.

Именно из полноты отдельных человеческих опытов возникает система взаимоотношений между индивидами — то, что принято называть социумом.

Тема эссе показывает момент выхода из прежней структуры морали к творческой системе создания мира, основанной на философии чистого творчества.

Предисловие

А кто есть ты — выбирать тебе!

С вершителем своей судьбы говорит его совесть. Она задаёт ему вопросы, на которые он рано или поздно должен будет ответить. Совесть — это живой инструмент добра.

Женщина ткётся совестью мужчины.

В ходе повествования, которое лежит перед твоими глазами, дорогой друг и читатель, герой переживает реальные терзания, вызванные искушением. Это искушение наложено на него его собственной совестью и образом существа, представленного через желаемое — через женщину, отражённую в этом описании.

То есть перед тобой не просто текст. Это реальное событие, укутанное в подобие художественного повествования и происходящее прямо сегодня, в этом, 2023 году. Именно из него и был написан данный текст, и именно внутри него я пока нахожусь, завершая эти строки.

Материал изложен через собирательный образ женщин, встреченных героем и автором — одним и тем же лицом — за короткий промежуток времени. Это их реальные ответы, реальные мысли, реальные образы и действия, а также ощущения, открывшиеся через соприкосновение с ними под воздействием новой, временной идеи свободы.

То, о чём говорит герой и повествователь — его альтер эго, — при участии самого эго и подсознания преобразовано в форму диалогов. Эти диалоги не придуманы. Они сформированы автором из собственного опыта, пережитого вместе с теми, кого он встретил в реальной жизни.

А значит, речь пойдёт о реальной жизни мужчины с женщиной сегодня.

Насколько он исказит собственный образ своей правдой о нравственности в глазах женщины, настолько ужасными могут оказаться последствия этого выражения в реальности его бытия — последствия, проявляющиеся в ненависти, негодовании и грусти.

Сможет ли он воссоздать в таких отношениях чистоту и уважение, отдавая себе отчёт в том, что нельзя ничего обещать и не следует строить никаких планов? Сможет ли он остаться собой — в своих истинных намерениях и подлинных мыслях — в моменты притяжения?

Об этом, я думаю, ты сделаешь собственные выводы, мой друг и читатель.

Ты увидишь, удалось ли ему создать образ женщины, подтвердить его, а затем удержать таким, каким он представлялся ему совсем недавно, когда он ещё не собирался совершать подобного.

Ты сам увидишь всё, что происходило с ним, — а ещё её саму.

Сможешь увидеть ту новую женщину и понять, сможет ли она искренне дарить ему свою радость — так, как он хотел её, проявляя свою заинтересованность и являясь ей в собственной правде, в истине.

«Боги сперва нас обманно влекут к полу другому, как две половины в единство. Но каждый восполниться должен сам, дорастая, как месяц ущербный до полнолунья. И к полноте бытия приведёт лишь одиноко прочерченный путь через бессонный простор».

Райнер Мария Рильке

Растворяя веки, я ещё ничего не подозревал о том, что происходит вокруг. Как обычно бывает в первые минуты пробуждения, я не был разбужен и ничем не потревожен. Напротив, некоторое время назад, снова очутившись где-то на границе собственного тела, я сам начал теребить себя мыслями, убеждая в том, что слишком продолжительный утренний сон не так уж полезен для полноценного ночного отдыха.

Глубокий ночной сон теперь перешёл в день. А значит, если срочно не начать просыпаться, последствия могут обернуться ночной бессонницей.

А мне бы этого не хотелось.

Тем более что повод, кажется, уже настал — повод, способный поторопить меня и мобилизовать все силы, накопленные за этот короткий и сладостный остаток позднего утреннего сна.

Приближалась длинная станция. Состав поезда во главе с затейником-красавцем локомотивом уже исчерпал все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы мчаться дальше, и теперь, подчинившись всеобщему ожиданию, замедлял ход. Скорость движения словно превращалась в кадр, заключённый в рамку окна моего купе.

Медленно, словно во сне, передо мной перебирались полуутренние картинки пейзажа.

Я снова восторженно ощущал их из окна своего купе второго этажа двухэтажного вагона. Состав уже действительно замедлялся и двигался не быстрее обычного пешехода, хотя ещё несколько минут назад нёс меня в самый центр моей родины с немыслимой скоростью.

Теперь же он словно поддался спокойному и равномерному желанию всех пробудившихся пассажиров — пройтись по перрону или оставить полки своих вагонов до следующего раза.

Покинуть свои временные места собирались и две дамы — как говорят сейчас, две женщины.

Ещё до активной фазы их возни, связанной с приближением станции, я некоторое время наблюдал за ними сверху. Я находился ещё выше уровня второго этажа: растянувшись во весь рост, лежал на спине, занимая свою верхнюю полку в том же купе.

Соседство именно с этими двумя дамами мне предрёк мой друг. Он сопровождал меня в Санкт-Петербурге и перед отправлением провожал до самого вагона.

В пылу шутливого разговора он заглядывал через окна уже моего вагона, разыскивая мой взгляд и словно заранее зная, где окажется моё место. Затем он указал на двух женщин, стоявших у вагона, — одну некрасивую, небрежно накрашенную, рядом с другой, как будто не слишком заинтересованной в том, чтобы попасть именно в этот поезд.

Сопровождая своё предсказание не злым, но привычным для него сарказмом, друг подробно описывал мне будущих соседок и все их предполагаемые недостатки.

На перроне было много людей. Они сменяли друг друга; происходила своеобразная ротация пассажиров моего вагона. Я не спешил заходить внутрь первым. Мы с товарищем ещё некоторое время перебирали всевозможные предположения о том, кто же окажется моими соседями.

Посмеявшись и расставшись, мы отправились каждый своей дорогой. А примерно за пять минут до готовности поезда снова тронуться я вошёл в купе и застал там именно их — сидящими за едой.

Они ели, не дожидаясь даже малейшего движения за окном. Так, наверное, действительно интереснее: знакомо ведь ощущение еды перед телевизором. Но поезд ещё находился в пункте отправления, а стол уже был накрыт.

Заранее сваренные куриные яйца, а также то, что эти яйца снесло, естественно, в жареном виде; огурчики, помидорчики — запахи всего этого уже стояли в купе, когда я вошёл.

И, по-видимому, много всего интересного должно было поджидать меня впереди с такими соседками.

Тем более можете представить сами, какой внешностью должно обладать существо, описанное яркими линиями небрежного бальзаковского макияжа, с кусочком куриной лапки во рту.

Возможно, всё это и не так уж противно, но для передачи момента я оставлю именно такое описание.

Хотя курица и яйца действительно были.

А яйцо уже давно превратилось в жёсткую курицу.

И они как будто даже общались между собой.

Итак, мне достались в соседи — точнее, в соседки — престарелая мать, находившаяся в состоянии полудеменции, и её дочь, возрастом, внешностью и фасоном напоминавшая женщину времён советского общепита.

Теперь я смотрел на них с верхней полки — впервые после ночного сна и позднего утреннего пробуждения. Я совершенно точно знал, где они выйдут, поскольку уже некоторое время слушал их сборы, дремля и не подавая вида, что не сплю.

Я застал их сидящими возле чемоданов, уже в уличной одежде, ожидающими остановки поезда и выхода на улицу.

Мыслей о том, что мне необходимо встать и как-то включиться в происходящее, принять участие в параде гуляющих и освежающихся на перроне, а также помочь проводить и вынести багаж двум этим несчастным, уже физически и морально состарившимся женщинам, у меня пока не возникало.

Но по мере того, как я осмысливал происходящее, в воображении возникала попытка объявить о своём желании помочь им: вынести их вещи в тамбур вагона, а затем и из вагона. Сейчас я ждал только момента, когда они сами окончательно поднимутся.

Я смотрел на них, словно сонное облако, нависшее сверху, и видел, как они сидят, будто бегуньи, замершие перед стартом и ожидающие щелчка стартового пистолета.

И вот я представляю — почти как эротический сон, — что, как только поезд совсем снизит скорость, перейдёт к замедленному движению и наконец остановится, я беру их вещи и сразу выношу их на перрон.

Как только состав ударяется жёсткой сцепкой и фиксируется на станции, отдавая приказ всем желающим выйти, все мои мысли о возможной необходимости помочь им тут же отзываются и исчезают из головы.

Вещей они взяли несоизмеримо больше, чем могли бы без особого труда перенести два не слишком сильных существа.

Хотя русская женщина — особенно в летах — это, конечно, особый случай. Особенно при пожаре.

Так или иначе, мысли о помощи были отозваны и прогнаны из моей головы. Я был неумолим, а сон оказался неприятным.

Всё недолгое время нашего пребывания в одном купе я — небезосновательно, хотя и исключительно на сугубо личных основаниях — искушался рассуждениями, переворошившими всё их нутро.

Постепенно, одну за другой, я отверг все их попытки заставить меня почувствовать себя несчастнее или хотя бы вызвать во мне подобное ощущение. Я отрицал саму суть их присутствия рядом, позволив воспринимать обеих не больше и не меньше, как безысходное дополнение к билету второго класса.

Когда бы я теперь ни посмотрел на них в минуты их бодрствования, я неизменно находил их спокойно сидящими рядом друг с другом на одной из двух принадлежавших им нижних полок.

Я торжественно понимал: у меня есть ещё некоторое время, чтобы сохранять вид спящего — до того момента, пока они не выйдут. И потому решил оставаться в своём укрытии до самого их выхода из вагона.

Значит, у меня оставалось время подумать о том, почему я всё же так уверен, что не хочу им помогать. Точнее — почему не хочу даже намекать себе на то, что хотел бы сделать для них хоть что-нибудь в этот момент.

И что могло бы помочь мне в этом? Как сделать так, чтобы они не остались следствием моего будущего, но уже настоящего решения?

Станция.

Началось шевеление.

Я, словно хищник, затаившийся в кроне дерева и понимающий, что его не видят, вывешиваю голову откуда-то сверху, высоко нависая над всем происходящим внизу. Тихо наблюдаю за тем, как эти две, с позволения сказать, дамы спорят, какие сумки кому достанутся первыми и кому нести чемоданы на колёсиках.

Оказалось, багажа у них не так уж много. Это меня несколько удивило и, в конечном итоге, даже обрадовало за них. Хотя и не настолько, чтобы забыть: для перемещения их вещей какая-то помощь всё же была необходима.

Это, кстати, оправдало мои прежние догадки. Я помнил, как свои вещи — одну-единственную сумку в виде небольшого дорожного рюкзака — с трудом разместил под сиденьями, в том единственном предусмотренном месте для багажа в таком купе.

Там уже повсюду лежали чьи-то вещи.

После того как я разместил свой рюкзак, я попал в эту идиллию. И тогда, и теперь они выглядели так, будто вокруг них ничего не существовало. Моя протянутая рука могла бы показаться им их собственной — только очень сильной рукой, которая по одному мановению мысли, взгляда или вздоха берёт чемодан и уносит его на перрон.

Словно они ехали одни, а им всё помогало.

Теперь я видел у груды поклажи спорящих о свободных руках дам. И тут на моих глазах заботливая дочь отвергла любые судорожные попытки матери помочь. Она жёстко пресекала её редкие попытки схватиться за что-нибудь, лишь бы начать тащить.

Мать словно задыхалась и судорожно пыталась хоть что-то сделать, будто времени на выход уже не оставалось, хотя поезд только начинал останавливаться.

Наконец купе начало освобождаться. Я приоткрыл глаза, чтобы убедиться, что всё сейчас стихнет, а затем снова закрыл их — словно спящий, но всё ещё парящий над ними своим воображаемым взглядом.

И в этот момент почувствовал попытку дочери со мной попрощаться. Я снова открыл глаза и произнёс что-то в ответ.

Чуть позже, когда почти все пассажиры, желавшие прогуляться, покинули вагон, я оказался на перроне. Ничего не загадывая заранее, я оказался в положении, будто нарочно ждал их выхода и лишь после этого решил встать, а затем выйти следом за ними.

Лишь бы не участвовать в церемонии раздачи преференций слабому полу и исполнения обязательств, которые принято называть этикетом.

На перроне я ещё раз пересёкся с ними. Я беззаботно улыбался — просто от хорошего настроения, а не по какой-либо особой причине, — уже словно не ожидая встретиться с их взглядами.

Я совершенно точно осознавал своё положение стороннего наблюдателя, усердно вглядывающегося в сложившуюся предметность, всё ещё находясь в облаках и поглядывая сверху, из собственного туманного облака.

И тут словно на мгновение исчез занавес неправды — занавес извечных любезностей незнакомцев.

Открылся вопрос, возникший над матерью, но оставшийся только на лице дочери и в отблеске её глаз. В них я смог прочитать усердие повелителя, уже неспособного внушить повеление одним лишь желанием.

Бывшая тиранша теперь стояла рядом со слабой, некрасивой женщиной и делала с матерью то же, что когда-то, вероятно, делали с ней. С брезгливостью она стреляла в меня острым взглядом, но сама нуждалась в примере исправной заботы. Именно таким был взгляд её матери.

Так дочь впилась в меня своими острыми глазками, словно теперь сама стала матерью — принимающей всё и будто совершенно точно знающей мою уловку.

Что принесла в мир её мать? Что принесла она своей дочери?

Разочарование — такое же, какое сейчас испытывал я, не встав в позу жертвы этикета и не признав за собой обязанности что-либо делать?

Уйдя от приличий, пробираясь мимо обхаркивающих перрон курящих мужчин и женщин с детьми, я на мгновение подумал вот о чём: как прекрасен своим холодом, тотальной справедливостью и точностью тот мир, в котором отсутствует подобный момент этического лицемерия.

Мир, где любой поступок — не шутливое исполнение роли и не определение себя перед обществом, ожидающим реакции на достоинство, а прямое проявление того, кем ты являешься.

Мир, в котором правда истины и есть видимое, причинное отношение, иногда выраженное в здравом и осмысленном обращении с другим человеком.

Мир, где все действия и поступки — не просто выбор того, кем казаться или с кем быть в тот или иной момент, чтобы произвести впечатление, а доказательство сопутствия самому себе через личные качества.

В том числе — искреннее желание помочь или что-то сделать для человека, обладающего истинной красотой и вызывающего в тебе такое желание.

Разве я делаю что-то только для того, чтобы быть приятнее самому себе? Или чтобы кому-то что-то доказать? Или ради удовольствия побыть рядом с кем-то? А хуже всего — для того, чтобы извлечь выгоду из дальнейших намерений?

Нет, конечно.

А если так, то красив ли я сам?

А если нет, тогда какой выбор остаётся тому, кто лишён красоты?

Не отсутствие красоты в ком-то, а отсутствие самого человека в красоте — прошу заметить и отметить этот замечательный момент. Думаю, мы ещё не раз к нему вернёмся. Он был и остаётся ключевым.

Поскольку именно красота во всём многообразии её проявлений существует как часть чего-то, что определяет цель всякого творчества.

Возможно, речь идёт о творчестве человека, который в нашем понимании не слишком красив — если судить по поверхностному выражению его внешности. Но красота подобна призраку: даже если сначала она очаровывает, то, затаившись в ком-то, продолжает жить и постепенно проявляться.

Она даёт возможность — а иногда и удовольствие — находиться рядом с ней, чтобы тоже быть или хотя бы казаться красивым.

Красоту, о которой мы сейчас говорим, всё же можно приобрести, не соответствуя какому-либо образцу и не обладая качествами, принадлежавшими эталону красоты ушедшей эпохи.

Достаточно следовать чертам собственного характера и понять, что значит быть красивым творчески.

Потому что именно момент сотворчества в творчестве оказывается главным. На малом расстоянии он становится ключевым в окончательном определении красоты.

А что, безусловно, по-настоящему некрасиво?

Неряшливость, душевная леность и отсутствие участия к окружающему миру — участия, которое должно выражаться красотой совершённых поступков.

Одно и то же действие может быть красивым, а может оказаться совершенно ужасным, лишённым красоты.

И действие, совершённое мной, как раз находилось вне её рамок — а значит, вне критерия здравого смысла.

Так вам показалось в начале?

Сбегая от тотальности пожирания таких правд, я в одну секунду перешёл пролегающие по соседству пути и пошёл вдоль железнодорожного полотна. Поезд остановился, не доехав до станции с моим вагоном ещё пару таких же составов.

А я, конечно, теперь гулял в неположенном месте, предварительно тщательно оглядевшись, лишь бы не заступить чуть дальше — за собственные обстоятельства, позволяющие понимать старание других в попытке быть красивее, особенно в тот момент, когда кто-то неожиданно появляется на их пути с прожекторами и гудками.

Я ведь не хочу тормозить состав грудью.

Уже достаточно давно я решил уравнять все принципы, относящиеся к тому, что принято считать приоритетами, отказавшись обменивать всего себя на дурацкий этикет или на необходимость кому-то понравиться — лишь бы не дискредитировать себя в качестве хорошего человека.

— Как мило.

Да и какого чёрта брать столько поклажи, сколько не сможешь унести?

Эта мысль щекочет нерв.

Не глуп ли я сейчас? А если глуп, то в чём именно моя глупость?

В чём глупость вообще?

Глупость — во всём нашем отношении к самим себе, в постоянном ожидании чего-то от других? А ещё большая глупость — в том, что заставляет тебя думать, будто ты кому-то что-то должен в обмен на их мнение о тебе самом.

Разве это не глупость?

Разве в этом состоит главный смысл взаимодействия друг с другом?

Тогда что же такое бескорыстность?

Это ведь не феномен цепной реакции, не взрыв, запущенный, например, предложением выпить с кем-то его кофе, — предложением, возникшим как желание наградить кого-то за что-то или просто побыть с этим человеком рядом.

Бескорыстность — это самое искреннее желание.

Желание без помыслов.

Желание, закреплённое лично за тем, с кем ты пьёшь его кофе, предложенное не в обмен на что-либо, а бескорыстно. Или всё же за что-то, находящееся в тебе?

Особенно ясно это узнаётся по чёткому ходу мыслей, который ощущаешь под конец подобного акта — некоего вхождения в знакомство.

Так что же именно вызывает в нас то или иное желание: сделать то или это, предложить что-то другому или принять то, что кто-то предлагает тебе?

А может быть, это я слишком глуп, позволяя себе рассуждать таким образом?

Но если уж я рассуждаю о таких вещах, то хотел бы это выяснить.

Это смелое желание, говорю я себе. Чего доброго, ещё окажется, что я попросту недобрый человек.

Глупые люди опасны.

А доброта?

Излишняя, показная, неестественная, идущая от слабости и неспособности сопротивляться тем или иным обстоятельствам, — неужели именно такую малодушную и мягкую сегодня называют добротой?

Всего-то?

Но добро — это не только поступок. Это ещё и понимание собственных действий.

На ум пришло интересное качество.

Нужно подумать и о другом: а не глупы ли они сами, раз тащили свои сумки через весь вагон, пока я преспокойно лежал там, на верхней полке, стараясь особенно не шевелиться и почти одним глазом наблюдая за их выходом из купе?

Но теперь мне стоило бы собраться и оставить шуточки, поскольку в эту самую секунду возник более важный вопрос.

Меня начал беспокоить свистящий товарный поезд, подходящий издалека и уходящий вдаль по параллельным путям, длинный, словно бесконечная нить.

Больше всего меня интересовало, успеет ли он уйти дальше, предварительно заслонив меня и перерезав путь к моему вагону — да что там, ко всему моему составу, моему временному прибежищу.

Успеет ли он убраться с той части перрона, где находится мой вагон, до того, как тронется мой поезд?

Впрочем, это никак не меняло отсутствия во мне какого бы то ни было раскаяния по поводу невозможности вызвать в себе желание попытаться сделать хоть что-нибудь из того немногого, что я мог предложить: простую беседу за их кофе, дружеское содействие в их пути на этом коротком отрезке времени.

При этом я оставался благодарным за приглашение выпить с ними растворимый кофе и съесть конфеты.

Как уже намекал, я не стал отказываться, поскольку именно этого и ждал после провалившейся попытки самостоятельно добыть чай или кофе: ни у одного проводника в моём составе ничего не осталось.

Поэтому, не раздумывая и даже с воодушевлённой радостью, я согласился и принял их предложение — за отсутствием других возможностей.

Кроме кофе я съел две конфеты — «Коровку» и «Белочку» — и четверть сдобного рулета с лимонным джемом.

И вот вы скажете: «Странная неблагодарность».

Но ведь мы говорим не о благодетелях и не об их заслугах. Мы говорим о человеческой красоте.

Точнее — о пребывании человека в красоте.

О качествах, способных вызвать в другом спонтанную любовь, желание, непоколебимое ощущение интереса и любопытства, — но теперь уже не вызванных этими двумя страдалицами.

Моё поглощение их продуктов, по моему ощущению, и есть мой им комплимент.

— Высокомерие?

— Пока его нет.

Поскольку лишь в процессе нашего совместного времяпрепровождения постепенно вскрылась неоспоримая суть невежества — отвратительного существа, соединённого судьбой в одно целое, состоящее из двух отдельных существ: матери и дочери.

И тут я подумал: если бы они пригласили меня за стол, то, уверяю, сыскали бы большего доверия. Вызвав во мне симпатию чувством жалости к своей немощи, они, скорее всего, быстрее заставили бы меня шевелиться.

Так вот, описанием этого существа — вкратце, но не из лени — я сейчас и попробую заняться. Это просто необходимо, поскольку я не раз встречал подобное. Многим оно знакомо по ощущению отвратительного холода, от которого стынут тело и разум, заставляя невольно испытывать нечто вроде испанского стыда.

А предложенный нарочито, с улыбочками и придыханиями, словно подношение, лимонный рулет и вовсе может не залезть в горло.

Это будет то злое, о котором стоит помнить каждому.

Началось оно с той, которая была матерью, — с той, которая теперь, в силу преклонного возраста, способна лишь моргать глазами и что-то несуразное бормотать в ответ на упрёки и тычки своей дочери.

Иногда она пытается посмотреть на дочь тем же вызывающим и строгим, а может быть, высокомерным взглядом, обжигающим властью, — словно на дичь.

Но нет.

Роли давно сменились.

Всё то, что годами накапливалось, всё то, что когда-то душило маленькую девочку, затем подростка, а теперь стареющую женщину, — её дочь, — стало невольно проявляться в ней с самого начала, с того момента, когда у неё появилось собственное оперение самостоятельности.

Вдруг она стала для матери той единственной силой, которой сама мать когда-то должна была быть для неё, — словно матерью для собственной матери, теперь сидящей в этом купе.

Она стала могущественной силой, без которой старухе не прожить и дня — в сытости и хотя бы в каком-то подобии заботы.

Так дочь невольно, неумышленно возвращает сейчас этой старухе всё то, что та когда-то делала с ней.

Возвращает унижение.

Печальное зрелище. Печаль и тоска в высшей степени. Больно, грустно, а порой и отвратительно наблюдать, как одинокая дочь прилюдно ненавидит свою одинокую мать.

Все их отношения понятны и ясны как день. От начала до конца они написаны словно на ладони.

Так давай же прочту, что написано на этой ладони.

«Она произошла словно от какой-то неудачи, а теперь представляет собой следствие некой ошибки желания.