Саша Игин Шашки против Шахмат. Воронцов. Морфи. Чигорин

Глава 1. Туман и доски

Санкт-Петербург дышал осенним туманом. Он стелился по граниту набережных, заглядывал в высокие окна казённых домов, превращал фонари в расплывчатые пятна света. В кабинете чиновника особых поручений Министерства финансов Сергея Андреевича Воронцова было тихо. Лишь потрескивали дрова в камине да тикали часы под стеклянным колпаком. Но Воронцов не слышал ни того, ни другого. Весь его мир сузился до черно-белых клеток разлинованной кожаной доски и двенадцати простых, круглых деревянных шашек.

Он не играл. Он изучал позицию, рождённую в его голове несколько дней назад. Пальцы его, длинные и нервные, застыли в воздухе, будто дирижируя незримым оркестром возможных ходов. Воронцов был чемпионом дореволюционной России, титаном, чьё имя в узких кругах произносили с тем же трепетом, что и имена шахматных маэстро. Но слава его была камерной, почти подпольной. Шашки – не шахматы. В них не было королевских покровителей, аристократического лоска, безумных пари светских салонов. В них была чистая, кристаллизованная логика. Математика конфликта на поле шестидесятичетырех клеток.

«Вот она, идеальная модель социума, – мысли текли размеренно, параллельно вычислению вариантов. – Все равны в начале. Все – простые. Нет „коня“, скачущего галопом привилегий, нет „ферзя“, сметающего всё с пути своей абсолютной властью. И уж конечно, нет короля – слабого, вечно прячущегося центра мироздания. Здесь каждый пешек – каждая шашка – может и должен стать дамкой. Через труд, через расчёт, через честное преодоление поля. Путь строг, правила ясны и справедливы для всех. Это игра для республиканцев духа, для тех, кто верит в торжество ума, а не в данность происхождения».

Шахматы же он мысленно сравнивал с кривым зеркалом жизни. Искажённым, уродливым. Там ценность предопределена, судьба вшита в саму форму фигуры. Пешка обречена оставаться пешкой, если только не пройдёт сквозь ад всей доски, и даже тогда её жертвуют без сожаления. Вся игра – апология неравенства, дворцовых интриг и тирании. «Игра для царедворцев», – прошептал он, сдвигая на доске чёрную шашку, блокирующую две белых. Элегантно. Решительно.

Внезапный стук в дверь вывел его из транса. Вошёл слуга с почтой на серебряном подносе. Среди казённых конвертов с гербами лежало письмо с парижским штемпелем. От Луи Шарля, французского коллеги, увлечённого статистикой налоговых сборов и, как вспомнил Воронцов, любителя игр.

Он распечатал конверт. Вежливые светские вопросы о здоровье, пара слов о новых методиках расчёта… И вложенная, без комментариев, вырезка из газеты «Le Figaro». Статья была об американском шахматном феномене, сенсационно проехавшем по Европе, – Поле Морфи. Тот разгромил всех, кто садился с ним за доску. Воронцов пробежал глазами интервью, где Морфи, изнывающий от светской суеты и, как явствовало из текста, некоторого душевного расстройства, отвечал на расспросы журналиста.

Вопрос: «Месье Морфи, а как насчёт других игр? Нардов, шашек? Полагаете, великий шахматист может проявить себя и там?»

Ответ, выделенный жирным шрифтом, ударил Воронцова в глаза, словно удар трости: «Шашки? Это гимнастика для ума, лишённая фантазии. Приятное времяпрепровождение для бухгалтеров. Там всё – таблица умножения, но нет поэзии. Я играю только в шахматы».

Воздух в кабинете застыл. Тиканье часов вдруг стало оглушительным. Воронцов медленно положил газету на стол, поправил пенсне. Щёки его покрыл холодный, нездоровый румянец. «Бухгалтеров». «Лишённая фантазии». «Таблица умножения».

Он поднял взгляд на свою доску. На идеальную, выверенную позицию. На поле честного боя. И увидел не просто игру. Увидел жизнь, которую он выбрал, философию, которую он выстрадал, искусство, которому служил. И этот… этот юнец, этот временщик от шахмат, с его крикливой славой и больным воображением, посмел назвать это «гимнастикой»?

Хладнокровие, его главное оружие, дало трещину. Глубокое, ледяное оскорбление затопило его. Это был вызов не просто игроку. Это был вызов всей системе его убеждений.

Он снова взял письмо Шарля. В постскриптуме, мелким почерком, стояло: «Говорят, месье Морфи, утомившись от шахмат, отказывается теперь играть со всеми подряд. Он ищет… вызов. Нечто оригинальное. Но что может быть оригинальнее для короля шахмат, чем сразиться на поле, где нет королей? Мысль, мой друг, лишь мысль…»

Воронцов откинулся на спинку кресла. Туман за окном сгущался, поглощая город. В камине с треском прогорело полено, рассыпавшись снопом искр.

Расчётливый ум чиновника уже начал работать, отодвинув обиду. Вызов. Оригинальность. Морфи отказывается от шахматных поединков? Что ж. Он, Сергей Воронцов, никогда в них и не нуждался.

Через час в кабинете горела ещё одна лампа. На столе лежал черновик письма. Обращение было к Луи Шарлю, но предназначено – всему просвещённому миру.

«…Если месье Морфи утомили кривые зеркала, предложите ему взглянуть в ровную поверхность чистой логики. Если его фантазия ищет новых просторов, пусть попробует найти её в бездонной глубине простых правил. Я предлагаю матч из пяти партий. Не в шахматы – в них он мне не соперник. А в шашки. Русские шашки. На нейтральном поле, скажем, в Париже. Пусть Европа увидит, где кончается гимнастика для бухгалтеров и начинается высшее напряжение мысли. Пусть он докажет, что его гений универсален. Или… признает ограниченность любого, даже самого блистательного, ума, запертого в клетку предрассудков о ценности и рангах».

Воронцов подписался, запечатал конверт сургучом с личной печатью. Туман за окном был теперь абсолютно непроницаем. Но в голове у него была совершенная ясность. На доске, которую он мысленно уже расставлял, не было ни королей, ни ферзей. Только равные пешки, готовые к трудному, честному пути к величию. Пусть Морфи попробует сыграть в эту «таблицу умножения». Он увидит в ней и высшую математику, и свою гибель.

Глава 2. Кафе «Режанс»

Парижский воздух 1886 года был густ, как старый портвейн, пропитанный запахом жареных каштанов, табака и несбывшихся амбиций. Поль Морфи, чье имя ещё десять лет назад заставляло трепетать шахматную Европу, сидел у мраморного столика в кафе «Режанс» и смотрел в окно, не видя ни оживлённой улицы Сент-Оноре, ни прохожих в цилиндрах. Внутри него бушевала тихая буря – буря гения, лишенного противника.

Шахматы… Он пресытился ими. За последний год он отказался от всех вызовов. «Играть с вами, господа, всё равно, что соревноваться в стрельбе по мишеням с человеком, лишенным зрения», – бросил он как-то группе восторженных поклонников, и это было сущей правдой. Его ум, отточенный, как клинок толедской стали, рассекал дебютные построения, миттельшпильные лабиринты и эндшпильные тонкости с пугающей, нечеловеческой легкостью. Партии перестали быть битвой, превратившись в ритуал. Он знал ходы соперников ещё до того, как их задумывали. Это была пытка.

Из угла зала донёсся негромкий, но отчётливый стук – не глухой шахматный, а более лёгкий, сухой, словно капли дождя по жести. Морфи лениво повернул голову. В дальнем углу, под часами с позолотой, склонились над необычной доской двое мужчин. Доска была такой же, шахматной, но фигур на ней стояло меньше, и все они были одинаковыми – тёмными и светлыми цилиндрами. Шашки.

Морфи наблюдал. Сначала из вежливого безразличия. Потом с лёгким интересом. Правила угадались мгновенно: простое движение, взятие, превращение в дамки. «Детская забава, – подумал он. – Упрощённые шахматы для тех, кому не хватает ума на королевскую игру».

Но через пять минут его поза изменилась. Он отставил бокал с недопитым абсентом. Через десять минут он уже не моргал, его тёмные, пронзительные глаза метались по доске, схватывая не отдельные ходы, а узоры, возникающие и растворяющиеся в строгой геометрии чёрных полей. Он видел не фигуры, а силы: напряжение линий, скрытые потенциалы, тиски, медленно сжимающиеся вокруг беззаботной шашки. Здесь не было ферзей, слонов, коней с их причудливыми скачками. Здесь была чистая геометрия. Чистая логика. И – да, он почувствовал это кожей – чистая, неразбавленная комбинация.

В его памяти всплыли слова, которые он когда-то сказал о шахматах, и теперь они обрели новый, ослепительный смысл. Голос его, тихий, но отчётливый, прозвучал в внезапно наступившей тишине, будто сама судьба сделала паузу:

«Шашечная доска – это океан, а игра – это корабли, правила движения которых забыты».

Сидевший рядом завсегдатай, старый шахматист, обернулся, удивлённый.

– Месье Морфи? Вы о шахматах?

– Нет, – отрезал Морфи, не отрывая глаз от шашечной доски. – Я об Игре.

В этот момент партия закончилась. Проигравший, молодой щеголь с лихо закрученными усами, в раздражении отодвинул шашку.

– Вечное топтание! Никакого простора, никакой фантазии! Одни дурацкие «колы» и запирания!

Его соперник, пожилой коммерсант, лишь снисходительно хмыкнул.

Морфи поднялся. Его стройная, элегантная фигура в идеально сшитом сюртуке привлекла всеобщее внимание. Он подошёл к столику.

– Вы ошибаетесь, месье, – сказал он, и его акцент выдавал в нём американца, но тон был таким, каким говорят короли. – Фантазия рождается не из произвола правил, а из их предельного осмысления. Вы позволите?

Щеголь, узнав знаменитого шахматиста, вспыхнул от смеси восторга и уязвлённого самолюбия.

– Месье Морфи! Для вас, конечно… Но вы же не играете в шашки?

– Сейчас сыграю, – просто сказал Морфи и занял место.

Он взял тёмные. Первые ходы он делал почти машинально, следуя только что увиденным принципам развития. Но уже к седьмому ходу старый коммерсант нахмурился. Шашки Морфи не просто занимали позиции. Они готовили что-то. Создавали едва заметный дисбаланс, едва уловимую слабину в центре. Щеголь, атаковавший на своём фланге, уже предвкушал лёгкую победу над дилетантом.

И тогда Морфи сделал свой ход. Казалось бы, простой уход в сторону, почти отступление. Но это была спичка, поднесённая к бикфордову шнуру. Последовала серия обменов, быстрая, как стук каблуков в танце. И когда дым рассеялся, на доске возникла позиция, от которой у знатоков, окруживших стол, перехватило дыхание. Одна простая шашка Морфи, затерявшаяся, казалось, на краю доски, теперь нависала над всей белой армией, как дамоклов меч. Её взятие вело к неминуемому и красивому прорыву в дамки.

– Но… это же… – пробормотал щеголь, бледнея. Он считал варианты. Их не было. Через четыре хода он признал поражение, швырнув на доску коронку. В зале раздались сдержанные аплодисменты.

Морфи не улыбнулся. Он смотрел на доску, где только что разыграл свою первую в жизни шашечную комбинацию, как на новооткрытый континент. В его глазах горел давно угасший огонь. Тоска, мучившая его, исчезла, сменившись жгучим, ненасытным любопытством.

Он вышел на парижскую улицу, но уже не видел серости дня. Перед ним расстилался океан – тёмно-светлый, в клетку, бесконечно глубокий. Шахматы были сложной, прекрасной цивилизацией со своей иерархией. Шашки же были первозданной стихией. Математической поэзией чистого конфликта. И его гений, его дар видеть связи там, где другие видят лишь фигуры, требовал теперь самой суровой проверки.

Идея оформилась в его сознании кристально ясно, как ключевой ход в эндшпиле. Ему нужно было не просто играть. Ему нужно было найти сильнейшего. Того, для кого этот океан – родной дом. Того, кто считает шашки не игрой, а языком, на котором говорит сама логика. Победить его. Доказать не Франции, не миру, а в первую очередь самому себе, что его могущество – не во владении шахматными догматами, а в самом акте мышления, в чистом, беспримесном искусстве комбинации.

Вернувшись в отель, он сел за письменный стол. Перо скрипело по бумаге с не свойственной ему резкостью.

«Господину Сергею Андреевичу Воронцову, Санкт-Петербург.

Месье…

До меня дошли слухи о Вашем несравненном мастерстве в игре шашки, которую я только начал по-настоящему видеть. Мой ум, уставший от известных путей, жаждет встречи с непознанным. Я предлагаю Вам матч из пяти партий, который, я верю, определит не только сильнейшего игрока, но и природу самого гения за игровой доской. Я готов прибыть в любую точку Европы…»

Он откинулся на спинку стула, и впервые за многие месяцы на его лице появилось выражение не скучающего меланхолика, а охотника, учуявшего достойную добычу. Океан ждал. И он собирался бросить вызов его самому могущественному капитану.

Глава 3. Посредник

Париж дышал осенью 1886 года запахом жареных каштанов и скорой перемены. Листья в Люксембургском саду желтели с достоинством, словно аристократы на излёте сезона. Михаил Иванович Чигорин, закутанный в добротное, но уже поношенное пальто, шёл по мостовой, чувствуя себя частицей этого огромного, гудящего улья западной мысли. Он был здесь, в сердце европейской шахматной жизни, чтобы учиться, играть и доказывать – русский ум способен на самые изощрённые комбинации.

Но сегодня его мысли были далеко от шахматных кафе на бульваре Монпарнас. Он направлялся по необычному адресу – скромная квартира на тихой улице за церковью Сен-Жермен-де-Пре. Туда, где уже много лет в добровольном затворничестве проживал человек-легенда, призрак, от которого ещё веяло грозой – Пол Морфи.

Дверь открыл сам хозяин. Чигорин замер на мгновение. Перед ним стоял не бог войны с шахматной доски, каким его описывали газеты времён триумфа 1858 года, а изящный, почти хрупкий господин лет пятидесяти, с тщательно подстриженной седеющей бородкой и огромными, тёмными, невероятно печальными глазами. Он был одет с безупречной, старой парижской элегантностью.

– Мсье Чигорин? Прошу. Вы оказали честь моему скромному жилищу, – голос у Морфи был тихий, мелодичный, без следа американского акцента. Он говорил на безупречном французском.

Кабинет был заставлен книжными шкафами, а в центре, на массивном столе, лежала не шахматная доска, а развёрнутая карта Европы, испещрённая какими-то пометками.

– Я следил за вашей партией с Бирдом в кафе «Режанс», – сказал Морфи, предлагая гостю кресло. – Вы жертвуете фигуры с… почти русским размахом. Но расчёт точен. Это не безумие, это другая школа. Меня это интересует.

Чигорин чувствовал, как учащенно бьётся сердце. Он сидел напротив человека, чей аналитический гений превозносил сам Стенли, человека, который одним своим появлением на турнире заставлял сильнейших европейцев терять самообладание. И который уже двадцать лет публично не касался шахмат.

Разговор зашёл о России. Морфи, к удивлению Чигорина, оживился. Он расспрашивал не о политике или литературе, а исключительно об интеллектуальной жизни: о кружках, о науках, об играх.

– А есть ли у вас, мсье Чигорин, помимо шахмат, сильные игроки в… шашки? – вдруг спросил Морфи, его взгляд стал острым, цепким, на мгновение исчезла пелена отрешённости.

– Шашки? – переспросил Михаил Иванович. – Да, конечно. Игра очень популярна в народе. А есть и истинные виртуозы.

– Я слышал одно имя, – Морфи встал и подошёл к окну, глядя на готические шпили. – Воронцов. Сергей Воронцов. Говорят, он непобедим. Что он считает шашки высшим проявлением чистого логического мышления, свободным от… – он слегка улыбнулся, – «случайностей иерархии». Интересная мысль.

Чигорин ощутил укол профессиональной ревности. Он, шахматный мастер, приехавший покорять Европу, и вдруг – разговор о шашисте! Но гордость взяла верх.

– Сергей Андреевич – явление, – сказал он искренне. – Его игра… это математическая поэма. Он разгадывает шашечную доску, как криптограф – шифр. Он видит не отдельные шашки, а структуры, потенциалы, поля напряжённости. Он – титан.

Морфи повернулся. В его глазах горел тот самый огонь, который когда-то сводил с ума парижан.

– А что, если… – он проговорил медленно, взвешивая каждое слово, – если этот титан логики встретится с тем, кого вы, шахматисты, называете «артистом атаки»? Но не в шахматы. Меня больше не интересует эта игра королей и пешек, эта метафора феодального строя. Мой вызов остаётся в силе: я не сыграю в шахматы ни с кем, пока не получу удовлетворения от правительств Старого Света за обиды, нанесённые моей семье в Луизиане. Это дело принципа.

Он сделал паузу, подошёл ближе.

– Но шашки… Это же другая материя. Равные фигуры. Абсолютно демократичное поле. Голая логика, как говорит ваш Воронцов. Так пусть он докажет это. Пусть докажет, что его «чистая наука» сильнее комбинационного зрения, отточенного на шахматной доске. Я предлагаю матч. Пять партий. Русские шашки. Я не играл в них, но правила изучу за неделю.

Чигорин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было гениально. И безумно. Морфи, величайший шахматист мира, бросает вызов чемпиону России по шашкам. Вызов, от которого Воронцов, с его непоколебимой верой в превосходство шашек, никогда не откажется.

– Я… я мог бы передать вызов, – произнёс Чигорин, и в его собственном голосе прозвучала торжественность. – Но где? В Париже?

– Нет, – покачал головой Морфи. – Я не покину Париж. Пусть ваш титан приедет сюда. Пусть сделает это паломничество в столицу логики, которой он так поклоняется. Мы сыграем здесь. При посредничестве… ну, скажем, Французской академии наук. Чтобы подчеркнуть научный характер дуэли.

Чигорин уже видел это. Огромный зал. Молчаливая толпа. Две фигуры, склонившиеся над чёрно-белой доской 8x8. Не шахматной, а шашечной. Тишина, нарушаемая только тиканьем часов и мягким щелчком передвигаемой шашки. Ледяной, систематический ум Воронцова против вспышек интуитивного гения Морфи. Это была не просто игра. Это был спор двух цивилизаций, двух философий: славянской основательности против американской импровизации, школы против таланта, калькулятора против поэта.

– Я стану вашим Меркурием, мсье Морфи, – сказал Чигорин, поднимаясь. – Я передам вызов. Но будьте готовы. Сергей Андреевич – это не оппонент, которого можно сломить красивой комбинацией. Он – сила природы. Он – как лёд.

Морфи снова улыбнулся своей грустной, понимающей улыбкой.

– А я, мсье Чигорин, в своё время славился умением раскалывать даже самые твёрдые ледники. Пусть ваш Воронцов готовит свои лучшие варианты. Скажите ему: Пол Морфи, который отказался играть в шахматы с королями и императорами, вызывает его на партию в шашки. На поле, свободное от предрассудков. Прямо здесь, в Париже. Жду его ответа.

Выйдя на свежий осенний воздух, Чигорин глубоко вздохнул. Он уже представлял себе телеграмму, которую отправит в Петербург. Он чувствовал тяжесть ответственности и пьянящий восторг причастности. Он, русский мастер, стал связующим звеном в поединке, которого ещё не видела история. Не война, не политика – чистое, высокое интеллектуальное противостояние.

И он абсолютно точно знал: Воронцов ответит согласием. Ледяной титан из России уже, наверное, почувствовал вызов на расстоянии тысяч вёрст, как сейсмограф – далёкое землетрясение. И теперь он сдвинется с места, чтобы сокрушить дерзкого американца в его же убежище.

Парижская осень внезапно показалась Михаилу Чигорину предгрозовой. Над двумя континентами сходились тучи. Не военные, а интеллектуальные. И первой молнией в этой тихой, но яростной грозе предстояло стать ему – простому посреднику с душой игрока и сердцем патриота.

Глава 4. Принятие

Петербург встретил Сергея Андреевича Воронцова холодным, промозглым ветром с Невы. В его кабинете на Мойке, увешанном портретами Филиппа и Шошина, пахло старыми книгами, хорошим табаком и покоем, который он выстраивал годами. Шашки в деревянной шкатулке из карельской березы лежали на столе, привычные, как собственное дыхание.

Вошедший слуга был необычно взволнован.

– Сергей Андреевич, вас Михаил Иванович Чигорин.

– Проси, – Воронцов даже бровью не повел, продолжая изучать позицию на развернутой диаграмме.

Чигорин вошел стремительно, с морозным румянцем на щеках. В его руках был конверт не русского образца.

– Сергей Андреевич, у меня необычное послание. Из-за границы.

Воронцов отложил диаграмму. Чигорин, блестящий шахматист, был для него человеком иного лагеря – ярким, эмоциональным, живущим в мире гамбитов и комбинационных бурь. Но уважаемым.

– От кого?

– От Пола Морфи.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Имя это было легендой, даже здесь, в имперской столице. Американское чудо, покорившее Европу, гений, отошедший от игры и превратившийся в призрак. Воронцов медленно протянул руку.

Конверт был плотный, с изящным тиснением. Английский текст был лаконичен и лишен церемоний.

«Господину Сергею Воронцову, шашечному чемпиону России.

Сэр, мне стало известно о Вашем мастерстве в игре, которую некоторые называют «упрощенными шахматами». Будучи в Европе, я желаю проверить силу логики против силы комбинации. Предлагаю Вам матч из пяти партий. Ваш слуга, Пол Морфи».

Жар, не имеющий отношения к камину, поднялся от груди к вискам Воронцова. «Упрощенные шахматы»! «Проверить силу логики»! Каждая фраза была тончайшим оскорблением, облаченным в вежливость.

– Дилетант, – выдохнул он, отбрасывая письмо на стол. – Он, чья игра построена на интуиции и памяти, дерзает говорить о логике? Он, который бежит от собственного дара, предлагает испытать мой?

Чигорин сел, сняв очки, чтобы протереть их.

– Он не играет в шахматы уже лет двадцать, Сергей Андреевич. От всех отказывается. Но вызов вам шлет. Это странно.

– Что в этом странного? – Воронцов встал и подошел к окну. – Для шахматного мира я – маргинал. Мастер «простолюдинской» игры. Победить меня – для Морфи все равно, что прогуляться. Без риска для своей шахматной легенды. Он ищет интеллектуальное развлечение. Дивертисмент.

Но даже сквозь гнев проступала холодная, аналитическая часть его ума. Пол Морфи. Имя, которое знает весь просвещенный мир. Газеты Европы и Америки следили бы за каждым ходом. Это не просто вызов. Это пьедестал.

Он повернулся к Чигорину.

– Что он сейчас? Каков он?

– Затворник, – пожал плечами Михаил Иванович. – Живет в Париже, бродит по бульварам, судится за наследство. Говорят, разум его… не всегда устойчив. Но когда речь заходит об игре, он преображается. Становится прежним Морфи.

Воронцов вернулся к столу, его пальцы легли на шкатулку с шашками. Гладкое дерево, знакомый вес. Чистота. Восемь на восемь. Двадцать четыре однородные фигуры. Никаких королей и пешек, никакой изначальной иерархии. Только равные силы и абсолютная ясность цели. Игра, где нет места случайности, только причинность. Где блестящая комбинация рождается не из прихоти фигуры, а из железной необходимости позиции. «Аристократия ума, а не фигур», – любил говорить он.

Он открыл шкатулку. Черные и белые деревянные кружки лежали в идеальном порядке.

– Он хочет проверить логику? Хорошо. Но не на его поле. Ответьте ему, Михаил Иванович. От моего имени.

Чигорин достал записную книжку, готовясь стенографировать.

– Матч из пяти партий я принимаю, – голос Воронцова зазвучал, как отточенная сталь. – Но играть мы будем не в его «королевскую игру». Мы будем играть в шашки. Русские шашки. На шестидесяти четырех клетках. Если господин Морфи считает свою комбинационную видение всеобъемлющей, пусть докажет это на поле, где ценность каждой фигуры равна. Где нет коварного ферзя, нет атаки с первого хода. Где стратегия – это глубина, а тактика – кристалл. Пять партий в шашки. Больше – излишне.

Чигорин записывал, а потом медленно поднял голову, глядя на Воронцова с нескрываемым изумлением.

– Он никогда не играл. Во всяком случае, серьезно.

– Тем честнее будет проверка, – сухо парировал Воронцов. – Он получит правила. Неделю на изучение. Место – нейтральное. Вена. Весной.

Он был уверен, что Морфи откажется. Гордыня шахматиста, его сословное, аристократическое презрение к «простым» играм не позволят опуститься до такого пари. Вызов умрет, не успев родиться. И Воронцов сохранит лицо, не дав использовать себя в качестве забавы.

Ответ пришел неожиданно быстро, через две недели. Телеграмма из Парижа, лаконичная, как эхо:

«Условия приняты. Правила вышлете. Встретимся в Вене. Апрель. Морфи».

Воронцов долго смотрел на желтую бумажку, которую принес ему Чигорин. Ветер за окном выл сильнее. В камине с треском рухнуло прогоревшее полено, рассыпавшись снопом искр.

Он не ощутил триумфа. Ощутил ледяную тяжесть на плечах. Морфи не просто согласился. Он согласился «тут же», почти не раздумывая. Что это? Безрассудство гения? Или абсолютная, всесокрушающая уверенность в том, что его ум выше любой доски, любых правил?