Сара Фейрвуд Цепляясь за лёд

Глава 1

Пролог

Четырнадцать часов в воздухе превратили мои мысли в выжженную пустыню. Я не спал, не ел, только смотрел в иллюминатор на серую вату облаков и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Как только шасси коснулись канадской земли, я уже был у выхода.

Аэропорт, паспортный контроль, бешеная гонка на такси по заснеженному городу – всё это слилось в одну серую полосу. В голове стучало только одно имя: Эмма.

Когда я влетел в холл госпиталя, запах антисептика ударил в нос, вызвав тошноту. Я рванул к лифтам, сердце заходилось в неистовом ритме, как перед самым жестким матчем в моей жизни. Но на этаже реанимации, прямо перед дверями отделения, путь мне преградила фигура, которую я ненавидел больше всего на свете.

Зейн. Он сидел на скамье, вальяжно откинувшись назад, но, завидев меня, тут же поднялся. На его лице не было ни капли сочувствия – только та самая скользкая, ядовитая ухмылка.

– Куда прёшь, капитан? – его голос прозвучал как скрежет металла по льду.

– Свали с дороги, Зейн, – прохрипел я, пытаясь обойти его. – Я должен её увидеть.

Он шагнул в сторону, снова перекрывая мне путь. Его глаза сузились, в них промелькнуло что-то торжествующее.

– Тебе здесь не рады, Алекс. Эмма… она видела всё. Твои «похождения» с Мираэль вчера обсуждал весь стадион. Ты думал, она не узнает?

– О чём ты несешь? Какие похождения? – я схватил его за грудки, притягивая к себе. – Я в Чехии был, подонок!

Зейн рассмеялся мне в лицо, этот смех был полон яда.

– Поздно оправдываться. Она вычеркнула тебя из жизни ещё до того, как ударилась головой о лёд. Знаешь, что она сказала Надежде перед выходом? Что ей нужен нормальный мужчина рядом, а не предатель. И знаешь что? Этот мужчина уже здесь. Ей не нужен ты, Алекс. У неё теперь есть другой. Уходи, пока я не позвал охрану.

Внутри меня что-то оборвалось. Весь страх за неё, вся усталость и ярость от его слов взорвались во мне, как граната. Я не соображал, что делаю.

Удар. Мой кулак с глухим звуком врезался ему в челюсть. Зейн отлетел к стене, но тут же бросился на меня. Мы повалились на пол, сбивая стойку с антисептиком и каталку, стоявшую в коридоре. Я бил его, не чувствуя боли в разбитых костяшках, перед глазами была только кровавая пелена.

– Ты… лжёшь! – рычал я, вжимая его в кафель.

– Алекс! Зейн! Прекратите немедленно! – этот крик разрезал воздух, заставив меня на секунду замереть.

У входа в холл стояла мама. Она выглядела постаревшей на десять лет за одну ночь. Её лицо было бледным, глаза – красными от слёз, а в руках она сжимала какой-то медицинский отчет.

– Мама… – я попытался подняться, тяжело дыша.

– Замолчи! – сорвалась она на крик, в её голосе была такая нечеловеческая боль, что я отпрянул. – Вы что здесь устроили? Там, за этой дверью, моя ученица и твой близкий человек борется за жизнь! А вы… вы ведете себя как животные!

– Он не пускает меня к ней! – выкрикнул я, вытирая кровь с губы.

– И правильно делает! – Надежда шагнула ко мне, я увидел в её взгляде разочарование, которое обожгло сильнее любого удара. – Ты прилетел, чтобы устроить здесь бойню? Эмме нужен покой, а не твои истерики! Уходи, Алекс. Сейчас же!

– Мама, ты не понимаешь…

– Я всё понимаю! – она указала рукой на выход. – Охрана!

Двое массивных парней в форме уже бежали по коридору. Они подхватили меня под руки, волоча к лифту. Зейн, вытирая разбитый нос, смотрел мне вслед с победным блеском в глазах.

– Эмма! – закричал я, пытаясь вырваться, но двери лифта безжалостно захлопнулись.

Меня вышвырнули на морозный воздух. Я остался стоять на крыльце чужой больницы в чужой стране, понимая, что меня только что лишили последнего – возможности просто подержать её за руку.

Холодный канадский воздух обжег легкие, но я этого почти не почувствовал. Я стоял на ступенях госпиталя, глядя на свои дрожащие руки. Костяшки были разбиты в кровь, кожа на губе лопнула и ныла, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем вакуумом, который образовался в груди.

«У неё теперь есть другой».

«Весь стадион обсуждал твои похождения».

Слова Зейна крутились в голове, как заезженная пластинка. Откуда? Как? Я был в Чехии, я жил от тренировки до тренировки, засыпая с её именем на губах. А теперь моя собственная мать вышвырнула меня на улицу, как бешеного пса, защищая этого подонка.

Я достал телефон. Экран был заляпан чем-то липким – кажется, кровью Зейна. Пальцы соскальзывали, пока я искал номер Грэма.

– Алло, – выдохнул я, когда на том конце подняли трубку. Голос звучал так, будто я только что вышел из тяжелого нокаута.

– Алекс? Ты где? Ты прилетел? – голос Грэма был тревожным. – Я в новостях видел… там полный кошмар, чувак. Про Эмму говорят во всех спортивных сводках.

– Меня выгнали, Грэм, – я привалился спиной к холодной стене здания и медленно сполз вниз, на корточки. – Мама выгнала. Охрана вывела под руки. Там Зейн… он сказал, что она не хочет меня видеть. Что у неё кто-то есть.

Наступила тишина. Я слышал только свое тяжелое дыхание и далекий гул машин.

– Что за бред? – наконец произнес Грэм. – Какой «кто-то»? Вы же…

– Я не знаю! – я сорвался на крик, и случайный прохожий испуганно отшатнулся от меня. – Я ничего не понимаю. Она в реанимации, Грэм. Она может умереть, думая, что я её предал. А я даже не могу зайти в палату и просто посмотреть на неё!

Я закрыл глаза, чувствуя, как горячая влага подступает к глазам. Это было дно. Полное, беспросветное дно. Четырнадцать часов полета ради того, чтобы оказаться на тротуаре с разбитым лицом и клеймом изменника.

– Так, слушай меня, – голос Грэма стал твердым, по-капитански решительным. – Ты сейчас замерзнешь там к чертям. Я в десяти минутах от центра. Скидывай геолокацию.

– Грэм, я должен вернуться туда, я должен…

– Ты сейчас никуда не зайдешь, тебя просто арестуют, – отрезал он. – Тебе нужно выдохнуть. Я заберу тебя. Поедем ко мне или в какой-нибудь тихий бар. Тебе нужно выпить, Алекс. Иначе ты просто сойдешь с ума или разнесешь эту больницу до основания. Жди.

Я сбросил вызов и уронил голову на колени. Снег падал на мои плечи, не тая. В голове всплывали кадры из её выступления – то самое падение, которое я пересмотрел сотню раз в самолете. Тишина зала. Красное пятно на льду.

Я не знал, как жить дальше, если она не проснется. И еще меньше я знал, как смотреть ей в глаза, если Зейн сказал правду.

Черный внедорожник Грэма затормозил у тротуара спустя десять минут, взметнув облако снежной пыли. Друг выскочил из машины, даже не заглушив двигатель. Увидев меня – сидящего на корточках, с разбитым лицом и в полубессознательном состоянии от усталости и горя, – он чертыхнулся так, что его услышал весь квартал.

– Мать твою, Алекс! – Грэм подлетел ко мне, хватая за плечи и буквально втягивая на ноги. – Ты на себя посмотри. Ты не в больницу приехал, ты как будто из мясорубки вылез.

Я ничего не ответил. Ноги были ватными, а перед глазами всё плыло. Грэм затащил меня в салон, где жарко работал обогреватель, и рванул с места.

– Куда мы… – прохрипел я, прислонившись лбом к холодному стеклу. – Я должен быть там. Вдруг она очнется?

– В таком виде тебя туда даже под дулом пистолета не пустят, – отрезал Грэм, нервно крутя руль. – Тебе нужно прийти в себя. Ты не спал сутки, пролетел полмира и ввязался в драку в отделении реанимации. Если ты сейчас свалишься с сердечным приступом, Эмме это точно не поможет.

Мы остановились у небольшого, полупустого бара в паре кварталов от госпиталя. Внутри было темно, пахло старым деревом и крепким хмелем. Грэм практически дотащил меня до дальнего столика в углу, где нас никто не мог видеть.

– Двойной виски. Два, – бросил он бармену, даже не глядя в меню.

Когда перед нами поставили стаканы, я просто смотрел на янтарную жидкость, не в силах пошевелиться.

– Пей, – скомандовал Грэм. – Это приказ, капитан.

Я сделал глоток. Обжигающая жидкость прошла по горлу, немного утихомирив дрожь во всём теле.

– Он сказал, что у неё кто-то есть, – тихо произнес я, глядя в одну точку. – Грэм, он стоял там с таким видом, будто он – хозяин положения. А мама… она смотрела на меня так, будто я – грязь. Она верит ему. Почему она верит ему, а не собственному сыну?

– Слушай, Алекс, – Грэм подался вперед, понизив голос. – Всё это дерьмово пахнет. Зейн – скользкий тип, мы все это знаем. Но Надежда сейчас не в себе. Её лучшая ученица, её «дочь» на льду чуть не погибла у неё на глазах. Она в стрессе, она не соображает.

– А Эмма? – я поднял на него глаза, полные боли. – Зейн сказал, что она видела какие-то фото. Что я был с Мираэль. Но я не был с ней! Я тренировался, я звонил Эмме каждую свободную минуту, пока она не перестала брать трубку.

Я вспомнил тот последний день перед её выступлением. Она не отвечала. Я думал – настраивается, нервничает. А оказалось, она в это время «знала», что я ей изменяю.

– Я люблю её, Грэм. Больше жизни люблю, – мой голос сорвался, я сжал стакан так, что он жалобно хрустнул. – Если она не проснется… или если она проснется и посмотрит на меня с той же ненавистью, что и мама… я не знаю, что я сделаю.

– Эй, посмотри на меня, – Грэм ударил ладонью по столу, заставляя меня сфокусироваться. – Ты – Алекс Ньюман. Ты лучший капитан лиги. Ты не сдаешься на льду, даже когда счет пять-ноль не в твою пользу. Сейчас мы допьем, ты поедешь ко мне, примешь душ и поспишь хотя бы три часа. А потом мы вернемся в ту больницу. И мы найдем способ пробраться к ней. Понял?

Я кивнул, хотя внутри всё выло от бессилия. Я чувствовал себя запертым в ловушке: между любовью, ложью Зейна и белым потолком реанимации, за которым сейчас решалась судьба моей Синеглазки.

– Да, – выдохнул я, допивая виски одним глотком. – Мы вернемся.

Второй стакан сменился третьим, пятым… Я перестал считать. Жгучая жидкость больше не обжигала, она просто заполняла пустоту внутри, превращая острые осколки мыслей в туманную кашу.

– Хватит, Алекс. Ты уже за край заходишь, – Грэм накрыл мой стакан ладонью, когда я попытался подозвать бармена снова.

– Отвали, – прохрипел я, пытаясь отодвинуть его руку. Мои движения стали тяжелыми, неповоротливыми, словно я внезапно оказался под толщей воды. – Ты не понимаешь… Она там одна. Мама меня ненавидит. А этот подонок… он стоит рядом с ней.

Я хотел сказать еще что-то, но слова запутались. Перед глазами поплыли софиты, лед, искаженное триумфом лицо Зейна. Я видел ту самую фотографию – точнее, представлял её, потому что в реальности я видел лишь обрывки её историй в Instagram. Образ Мираэль, прижимающейся к кому-то, кого все приняли за меня, жег мозг сильнее спирта.

– Всё, приплыли, – Грэм тяжело вздохнул и поднялся. – Ты в стельку, капитан. Пошли.

– Я… я должен к Эмме… – я попытался встать, но мир резко качнулся в сторону. Стул с грохотом повалился на пол.

Грэм подхватил меня под мышку, не давая рухнуть. Я был тяжелее него, но он, как настоящий защитник, просто пер напролом. Он буквально вытащил меня на улицу, где морозный воздух на секунду привел меня в чувство, но тут же вызвал приступ тошноты.

– Эмма… – пробормотал я, когда он заталкивал меня на заднее сиденье своей машины. – Скажи ей… я не был там…

Дальше всё превратилось в рваные кадры. Потолок машины, свет фонарей, мелькающий за окном, тяжелые шаги Грэма, тащившего меня по лестнице в свою квартиру. Помню, как рухнул на кровать, даже не снимая ботинок. Грэм что-то ворчал, стаскивая с меня кроссовки и накрывая одеялом, но я уже проваливался в черную, бездонную яму.

Это не был сон. Это было забытье.

Мне снился лёд. Бесконечный, идеально ровный и прозрачный. Я бежал по нему, пытаясь догнать Эмму, но она скользила всё дальше, а за ней тянулся кровавый след. Я кричал её имя, но голоса не было. А потом лёд под моими ногами треснул, и я упал в ледяную бездну, где не было ни света, ни звука.

Я открыл глаза от того, что в комнате было слишком светло. Голова взорвалась острой болью при первой же попытке пошевелиться. Во рту было сухо, как в пустыне, а во всем теле – свинцовая тяжесть.

Я с трудом сел на кровати, пытаясь понять, где нахожусь. Квартира Грэма. На тумбочке стоял стакан воды и пара таблеток аспирина.

– Очнулся? – Грэм стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Он выглядел уставшим и непривычно серьезным.

– Который час? – мой голос был похож на шелест наждачной бумаги.

– Шесть вечера, Алекс.

– Вечера? – я нахмурился, пытаясь сообразить. – Сколько я спал? Часов десять?

Грэм покачал головой и подошел ближе, протягивая мне телефон.

– Ты проспал сутки, друг. Сейчас вечер следующего дня.

Холод, не имеющий отношения к канадской зиме, пробежал по моей спине. Сутки. Я проспал целые сутки, пока Эмма там… в том белом аду.

– Что с ней? – я схватил его за руку, игнорируя дикую головную боль. – Грэм, отвечай! Что с Эммой?!

Грэм отвел взгляд, мое сердце пропустило удар.

– Она пришла в себя сегодня утром, Алекс. Но… врачи говорят, там всё сложно. Память, состояние… и Зейн. Он всё еще там. Он не отходит от неё ни на шаг.

Я вскочил с кровати, едва не рухнув от головокружения. Двадцать четыре часа. Я потерял целые сутки.

– Ты с ума сошел! Куда ты в таком состоянии? – Грэм попытался удержать меня, когда я, шатаясь, рванул в коридор.

– Мне плевать на состояние! – я оттолкнул его руку и начал лихорадочно натягивать куртку прямо на мятую футболку. – Я проспал её пробуждение. Пока я здесь дрых в этой квартире, он был рядом. Он вливал ей в уши своё вранье!

Я выскочил на лестничную клетку. Квартира родителей Грэма была большой, тихой и пустой – идеальное место, чтобы спрятаться от мира, но сейчас она казалась мне клеткой. Грэм жил в хоккейной академии, и я был благодарен ему, что он привез меня именно сюда, подальше от лишних глаз, но сейчас мне нужно было в самое пекло.

– Стой! Я повезу, – крикнул Грэм, хватая ключи. – Ты за рулем и двух метров не проедешь, тебя до сих пор ведет.

Мы вылетели на улицу. Вечерний город встретил нас колючим снегом и пробками. Каждый красный свет светофора казался мне личным оскорблением. Я до боли сжимал кулаки, глядя на свои разбитые костяшки. Вчерашняя драка казалась чем-то из прошлой жизни, но гнев на Зейна только окреп, настоялся за сутки сна.

– Грэм, гони, – сквозь зубы бросил я. – Если он еще там, я его придушу прямо в коридоре, и пусть меня хоть пожизненно садят.

– Успокойся, – Грэм нервно постукивал пальцами по рулю. – В этот раз действуем умнее. Если нас опять вышвырнет охрана, мы к ней вообще не попадем. Надежда… твоя мать, она сейчас как цербер.

– Она защищает её от меня, – горько усмехнулся я. – Она верит, что я – причина, по которой её лучшая ученица лежит с пробитой головой. И она в чем-то права. Если бы я не…

– Перестань, – отрезал Грэм. – Ты ничего не делал. Тебя подставили.

Когда мы затормозили у входа в госпиталь, я уже не чувствовал ни похмелья, ни усталости. Только дикий, первобытный страх опоздать. Мы вошли в холл. В этот раз я натянул капюшон пониже и старался идти быстро, не привлекая внимания.

Мы поднялись на нужный этаж. Сердце колотилось в горле. Коридор реанимации был полупустым. У палаты Эммы никого не было – ни охраны, ни матери.

– Видишь? – шепнул Грэм. – Чисто. Иди. Я постою у лифта, если увижу твою маму или врачей – подам знак.

Я кивнул и медленно пошел к дверям. Мои ноги словно налились свинцом. Через узкое стеклянное окошко я увидел её. Эмма лежала на высокой больничной койке, её голова была забинтована, а лицо казалось прозрачным на фоне белых простыней. Она была жива. Она дышала.

Но я не был один. Рядом с ней, на стуле, вплотную придвинутом к кровати, сидел Зейн. Он держал её за руку – ту самую руку, которую я мечтал сжать последние сутки. Он что-то тихо говорил ей, склонившись почти к самому лицу, на его губах играла та самая спокойная, уверенная улыбка победителя.

Я коснулся ручки двери, но почувствовал как мне на плечо легла рука. Я замер, так и не открыв дверь. Тяжелая ладонь на плече заставила меня обернуться. Мама. Надежда стояла за моей спиной, в её глазах не было ни грамма тепла – только холодная дисциплина и усталость.

– Что ты здесь делаешь, Алекс? – её голос был тихим, но в нем звенела сталь. – Почему ты не в Чехии? Ты сорвался из академии без предупреждения. Тебя вышвырнут за прогулы, ты понимаешь это? Ты ставишь на карту свою карьеру ради чего?

– Мама, Эмма… я должен её увидеть, – я попытался сделать шаг к двери, но она преградила мне путь.

– Эмма не знает, что ты здесь. И доктор запретил любые посещения, кроме самых близких, – она смерила меня тяжелым взглядом. – Ей нужен абсолютный покой. Любое волнение сейчас – это риск кровоизлияния. Как только она пойдет на поправку, сможешь приехать. А сейчас – уезжай обратно. Немедленно.

– А как же он? – я кивнул в сторону окна палаты, чувствуя, как внутри всё закипает от несправедливости. – Почему Зейн там? Почему ему можно, а мне – нет? Чем он «ближе» мне?

Надежда отвела взгляд на секунду, а затем посмотрела мне прямо в глаза.

– Эмма сама попросила, чтобы Зейн сидел с ней. Это было её первое желание, когда она пришла в сознание.

Эти слова прошили меня насквозь. Я не поверил. Не мог поверить. Я снова прильнул к стеклу окна, надеясь увидеть в палате хоть какой-то знак того, что это ложь.

В этот момент Зейн, словно почувствовав мой взгляд, медленно склонился над кроватью. Он бережно, почти благоговейно поднес тонкие пальцы Эммы к своим губам и запечатлел на её руке долгий поцелуй. Эмма не отстранилась. Она лишь прикрыла глаза, и мне показалось, что на её бледном лице промелькнуло подобие умиротворения.

Внутри меня что-то окончательно рассыпалось в прах. Зейн не врал. Он победил. Пока я летел над океаном, пока я спал в пьяном угаре, мир перевернулся.

Я ничего не сказал. Слов больше не осталось. Я развернулся и пошел прочь по стерильно-белому коридору. Прошел мимо Грэма, который испуганно дернулся мне навстречу, пытаясь что-то спросить. Я не остановился. Лифт, холл, тяжелые стеклянные двери – и вот я снова на крыльце, в ледяных объятиях канадского вечера.

Дрожащими руками я достал пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой. В сумерках вспыхнул и ровно загорелся вишневый огонек. Я затянулся, чувствуя, как едкий дым обжигает легкие, но это было приятное жжение – оно хоть немного заглушало тупую боль в груди.

– Алекс! Да постой ты! – Грэм выбежал следом, тяжело дыша. – Что случилось? Что тебе сказали? Почему ты ушел?

Я смотрел, как вишневый огонек сигареты медленно пожирает бумагу, превращая её в серый пепел. Точно так же Зейн только что доел мою жизнь.

– Всё кончено, Грэм, – тихо произнес я, выпуская густое облако дыма в морозный воздух. – Я её уже потерял.

– Ты несешь бред! – Грэм подскочил ко мне, хватая за рукав куртки. – Ты пролетел полмира не для того, чтобы сдаться у дверей! Ты видел её? Ты с ней говорил?

Я сделал последнюю затяжку. Дым был горьким, как и всё, что произошло со мной за последние сутки.

– Мне не нужно с ней говорить, Грэм, – ответил я, глядя в пустоту перед собой. – Я видел достаточно. Она выбрала его. Мама сказала… мама сказала, что это было её первое желание, когда она очнулась. Она хочет видеть его. Не меня.

– Твоя мать может ошибаться! Или Зейн её запутал! – Грэм почти кричал, пытаясь пробить брешь в моей броне из отчаяния. – Ты же знаешь Зейна, он мастер манипуляций. Эмма не могла так просто вычеркнуть тебя!

– Могла, – перебил я его, мой голос был пугающе спокойным. – Если она поверила в то, что видела. Если она решила, что я предал её в самый важный момент жизни. Знаешь, в чем проблема? Ей сейчас нельзя волноваться. А моё лицо для неё – это одно сплошное волнение. Зейн для неё сейчас – это покой. А я – разруха.

Я резко бросил окурок на заснеженный асфальт. Вишневый огонек еще секунду тлел в сумерках, прежде чем погаснуть.

И в этот момент в голове, как вспышка, прозвучал её голос. «Алекс, ну ты же не в лесу! Подними сейчас же!» – она всегда так говорила, когда я в спешке бросал мусор мимо урны. Она морщила свой маленький нос и смотрела на меня с таким напускным осуждением, что мне хотелось улыбаться.

Эта мысль прошила меня навылет. Она там, за этими стенами, борется за свою жизнь, а я даже в мелочах продолжаю её разочаровывать.

Медленно, словно через силу, я наклонился и подобрал окурок. Снег обжег пальцы. Я сделал несколько шагов к ближайшей мусорке и аккуратно опустил его в бак.

– Ты куда? – Грэм застыл, наблюдая за моими странными действиями.

– В аэропорт, – я не оборачивался.

– Алекс, постой! Ты не можешь просто уйти! Давай подождем до утра, давай найдем Мираэль, давай всё выясним!

Я остановился, но не повернулся к нему. Каждое слово Грэма было разумным, но во мне больше не было места для разума. Внутри была только выжженная земля.

– Нет, Грэм. Больше никаких «давай». Я возвращаюсь в Чехию. Если повезет – меня не вышвырнут из академии. Если нет – найду другой клуб. Мне нужно играть, понимаешь? Мне нужно убивать себя на льду, чтобы не чувствовать ничего из этого.

– Ты бежишь, – в голосе Грэма послышалось разочарование.

– Я ухожу, – поправил я его. – Ухожу, пока не сделал еще хуже. Ей нужен покой. Вот я и даю ей этот покой – без меня.

Я зашагал прочь от госпиталя, от Грэма, от сверкающих огней Оттавы, которая забрал у меня всё. Снег падал на плечи, заметая мои следы, а я шел вперед, чувствуя, как за спиной закрывается невидимая дверь в ту жизнь, где я когда-то был счастлив со своей Синеглазкой.

Глава 1

Прошел год. Триста шестьдесят пять дней с того момента, как мой мир раскололся на «до» и «после» под холодным светом софитов.

Я лежала на самом центре пустого крытого катка, раскинув руки в стороны. Лед под спиной обжигал холодом даже сквозь плотную ткань моего черного тренировочного костюма, но мне это было нужно. Только этот холод давал мне чувство, что я еще что-то чувствую. В полутьме огромного зала потолок казался бесконечным черным небом, а гул вентиляции заменял мне музыку, которую я больше не могла слушать без боли.

Академия Хилстроу осталась в прошлом. Большой спорт – тоже. Моя карьера закончилась в тот миг, когда врачи вынесли вердикт после операции. Теперь коньки на моих ногах были лишь напоминанием о фантомных болях в затылке и душе. Я больше не прыгала. Я просто скользила в тишине, когда на катке никого не было.

Тихий, размеренный скрежет лезвий о лед нарушил мое одиночество. Я не повернула головы – знала, кто это. Звук приближался, а затем затих совсем рядом.

Зейн плавно опустился на лёд и лег рядом, точно в такую же позу. Его платиновые волосы рассыпались по белой поверхности, а голубые глаза отражали тусклый свет дежурных ламп. За этот год он стал единственным, кто не смотрел на меня с жалостью. Единственным, кто просто был рядом, когда остальные – включая ту, что я считала семьей – постепенно исчезли из моей жизни.

– Опять считаешь трещины на потолке? – тихо спросил он. Его голос в пустом зале прозвучал мягко, почти интимно.

– Пытаюсь вспомнить, каково это – летать, – ответила я, прикрыв глаза. – Но вспоминается только падение.

Зейн повернул голову ко мне. За этот год мы сблизились так, как я и представить не могла в тот день на трибунах. Он вытаскивал меня из депрессии, приносил книги в больницу, молчал вместе со мной часами. О том человеке, который когда-то был центром моей вселенной, мы не говорили никогда. Зейн стер его из моей реальности так тщательно, словно Алекса Ньюмана никогда не существовало. Я была уверена: Алекс просто испугался моей травмы и остался в своей Чехии, в своей новой жизни и Мираэль. Он даже не попытался приехать. Ни одного звонка, ни одного сообщения.

– Тебе не нужно летать, Эмма, – произнес Зейн, и я почувствовала, как он нашел мою руку на льду и слегка сжал мои пальцы. – Ты и на земле стоишь лучше всех, кого я знаю.

Я горько усмехнулась. Он не знал, что каждую ночь мне до сих пор снится один и тот же сон: вишневый огонек сигареты в темноте и чья-то уходящая спина, которую я никак не могу догнать.

– Почему ты всё еще здесь, Зейн? – спросила я, открыв глаза, и посмотрела на него. – Я больше не «золотая девочка» фигурного катания. Я просто девчонка с побитой головой и сломанной мечтой.

Зейн улыбнулся – той самой улыбкой, которая раньше меня бесила, а теперь стала единственным якорем.

– Потому что «золотая девочка» мне никогда не была нужна, – ответила он, в его голубых глазах блеснуло что-то пугающе искреннее. – Мне нужна была ты. Любая.