Полная версия:
Сара А. Паркер Когда родилась луна
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
В один из циклов авроры мне придется прикусить язык так сильно, что я лишусь кончика. Никаких сомнений. То, что он все еще на месте, – просто гребаное чудо.
Выходя из туалета, я замечаю мужчину, прислонившегося к стене коридора и загораживающего единственный выход – не считая окна за моей спиной.
Я останавливаюсь на пороге, держа дверь приоткрытой, и сердце начинает биться быстрее от этого… неожиданного развития событий.
Я думала, что потребуется больше времени, чтобы заманить его сюда. По крайней мере, надеялась, что смогу спокойно справить нужду, прежде чем мы начнем играть.
Тарик Релакен смотрит в бокал у себя в руке, взбалтывая янтарную жидкость и выпуская клубы дыма. Спутанные пряди рыжих волос свисают на глаза, оранжевые языки пламени, выстриженные на висках, подчеркивают бусину стихии, свисающую с его мочки, словно капля крови.
–У тебя потрясающий голос,– хрипло произносит он, не отрывая взгляда от бокала.– А цвет твоего платья…– он наклоняет голову набок, и в его темно-карих глазах отражается пламя, которое обжигает даже издалека,– восхитительный.
Я осторожно закрываю за собой дверь и оказываюсь в коридоре наедине с этим мужчиной. Я привлекла его внимание, теперь нужно выманить его из этого заведения.
Благодарно склоняю голову, затем пытаюсь пройти мимо, но останавливаюсь, когда он отталкивается от стены и поднимает на меня глаза.
Проход становится еще уже.
– Останься, – бормочет Тарик Релакен, поднося бокал к губам. Делает глоток и вкрадчиво продолжает: – Выпей со мной.
Внутри у меня все сжимается.
Может, его губы и говорят «выпей», но глаза обещают мерзости, которые разорвут меня на части, кусочек за кусочком, пока даже падальщикам не останется чем поживиться.
Ты действительно кусок дерьма.
– С таким голосом, – добавляет он, скользя масленым взглядом по моему телу, отчего кожа покрывается мурашками, – я уверен, что твой рот принесет мне гребаное наслаждение.
У меня в груди скручивается комок ледяной ярости, неистово пульсируя, как второе сердце, заставляя меня страстно желать покончить с этим ублюдком прямо здесь.
Прямо сейчас.
Будет глупо не сделать этого, когда он так настойчиво просит.
Я бросаю взгляд на перекрытый выход. Вот он, засов – всего в трех шагах от меня. Если мне удастся проскочить мимо Тарика и задвинуть засов, никто точно не сможет прервать нашу незапланированную встречу, пока дело не будет сделано.
– Прошу прощения, сэр, но путь домой неблизкий. Мне пора, если я хочу выспаться.
Я пытаюсь обойти его справа.
Его рука ударяет по стене с такой силой, что пламя канделябра трепещет, а мои ноги застывают на месте.
– Я настаиваю, – выдавливает он из себя. Его глаза становятся темными, как кремень, – и что-то внутри меня замирает.
Прислушивается.
Я взвешиваю, насколько важно запереть эту дверь. Рискованно, да. Но, честно говоря, я надела вуаль именно по этой причине – на случай, если мне придется спасаться через заднее окно с отрезанной конечностью в кармане. Чтобы впоследствии, встретившись со мной на лестнице, никто не остановил меня, узнав мое лицо, и не заявил, что это я оставила Тарика Релакена – без руки и без пульса – в туалетной кабинке.
Плевать.
Я сосредоточиваюсь, тело готово к бою. Кончики пальцев покалывает от предвкушения, когда я тянусь к кинжалу, спрятанному в потайном отделении моего корсажа.
Дверь за спиной Тарика распахивается, и я выдыхаю проклятие. Мы оба смотрим в ту сторону, на крупного мужчину в плаще, который наблюдал за моим пением из дальнего конца зала, источая стойкость каменной статуи.
Коридор внезапно ощущается как вена, набухшая от переизбытка горячей, бурлящей крови. Словно испепеляющий ураган втиснулся между тесно прижатыми друг к другу стенами и высосал весь кислород, почти не оставив возможности дышать.
Во мне борются разочарование и гнев. Я роняю руку с корсажа, опуская ее в складки юбки, где могу незаметно сжать ткань так сильно, что костяшки пальцев белеют.
Какой неудачный момент он выбрал, чтобы отлить. Хотя для него это не так уж и неудачно: появись он на несколько мгновений позже – наткнулся бы на то, от чего точно не смог бы уйти.
Прочистив горло, Тарик убирает свою очень удачливую руку со стены и отодвигается в сторону, давая мне возможность пройти мимо. Ему следовало бы пожать руку этому мужчине, потому что тот только что спас ему жизнь.
Пока что.
– Миледи, – выдавливает Тарик, изображая яркую улыбку. – Приятного сна, благословленного Творцами.
Я борюсь с желанием поднять брови к линии роста волос: похоже, я не единственная, кто ощущает взрывную энергию, исходящую от этого загадочного мужчины.
Вот бы он убрал эту энергию куда-нибудь подальше.
– Спасибо, – бормочу я и нервно дергаю рукой, когда прохожу мимо Тарика к выходу, бросая взгляд на мужчину в капюшоне, который держит дверь нараспашку. Но его внимание приковано не ко мне.
Оно приковано к Тарику.
Странно.
Вздохнув, начинаю пробираться сквозь редеющую толпу, мимо посетителей, трахающихся в темных углах или растянувшихся на столах. Другие сидят в отключке на низких скамейках, сжимая напитки в слабеющих руках. Некоторые еще достаточно трезвы, чтобы увидеть, как я прохожу мимо, – и требовать, чтобы я спела.
Спела.
Спела.
Они еще не знают, что именно это я и собираюсь сделать.
Направляюсь к выходу, едва сдерживая бушующую внутри ярость, уверенная, что Тарик, влекомый своими неутоленными желаниями, последует за мной. Вероятно, у меня есть всего несколько мгновений, пока мужчина в капюшоне справляет нужду. Всего несколько мгновений, чтобы вывести Тарика отсюда, не теряя на это лишнего времени.
Мой график и без того забит под завязку.
– Кемори, подожди!
Я успеваю сделать два шага, прежде чем понимаю, что обращаются ко мне.
Дерьмо.
Замираю, проглатывая рвущиеся с языка ругательства, – и бросаю взгляд через плечо.
Левви упаковывает свой инструмент в футляр, разложенный на наших табуретах. Заправив волосы за ухо, она смотрит на меня, и черные круги, залегшие под ее глазами, лучше всяких слов говорят о том, как долго мы выступали без перерывов и перекусов.
– Вот, – она помахивает в воздухе маленьким мешочком, – наши комиссионные.
Ах.
Она спускается со сцены и подходит ко мне.
– Думаю, руни уже забрал свою долю, – говорит она, закатывая глаза и протягивая мне мешочек. – Но этого должно хватить на несколько сытных обедов.
Бросив взгляд на клип в ее ухе, на ее округлившийся живот и на редеющую толпу, я протягиваю руку и обхватываю ее ладонь, заставляя крепче сжать мешочек.
– Оставь себе. И спасибо, что поиграла со мной. Это было бесценно.
Между ее бровей появляется морщинка.
Я поворачиваюсь и делаю три шага к лестнице, когда ее голос раздается вдогонку:
– Давай я провожу тебя домой!
Мое сердце ухает в пятки.
– Мой связанный ждет у входа, он проводит меня, – продолжает она. – Он добрый и трудолюбивый и никогда не причинит вреда ни одной душе. Он может проводить и тебя.
Я оглядываюсь через плечо и замечаю глубокое беспокойство в ее красивых зеленых глазах.
– Спасибо, но все хорошо. Я живу так близко, что, когда ты закончишь застегивать пряжки на своем футляре, я уже буду спать.
Ложь.
Мой дом находится на другом конце Рва. Повезет, если я окажусь там к восходу авроры, поскольку не намерена сразу отправляться домой, когда, наконец, выберусь наружу.
Я успеваю сделать еще два шага к выходу, когда Левви хватает меня за руку. Ей это удается, несмотря на то что мои расшалившиеся нервы мчатся вперед на полной скорости.
Она подходит ко мне вплотную.
С побледневшим лицом обводит взглядом тускло освещенное помещение и наклоняется ближе.
– Я видела, как Тарик наблюдал за тобой, Кемори. Я переживаю за твою безопасность. Это время сна не слишком доброжелательно к таким, как мы. Пожалуйста, позволь нам проводить тебя домой…
Решительность в ее голосе рассеивает мое растущее раздражение.
Она мне нравится.
Ненавижу, когда кто-то начинает мне нравиться.
Осмотревшись, я лезу в левый карман платья, ногтем разрываю зашитый шов потайного отделения и достаю маленькую стеклянную сферу – прозрачную, но с изображением мифической птицы Феникс, вылупляющейся из язычка пламени в глубине сферы.
– Тебе не нужно беспокоиться обо мне, – шепчу я, беря Левви за руку.
Нахмурившись, она опускает взгляд, и я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы она смогла увидеть сокровище, зажатое между нашими ладонями. Когда она все понимает, ее глаза расширяются.
– О-о-о, – тянет она, и этот звук дрожит, рассыпаясь на осколки. Как будто что-то внутри нее только что треснуло. – Т-Тарик?
Я киваю, пряча сферу в карман: мне бы не хотелось, чтобы кто-то ее заметил.
Левви набирает воздуха, но, не в силах выдавить из себя ни слова, прерывисто выдыхает и смотрит на свои руки у себя на животе. Жест, который делает что-то странное с моим сердцем. Заставляет меня чувствовать, что оно вот-вот разорвется – и не в самом приятном смысле.
Нужно убираться отсюда.
– Береги себя, – шепчу я, собираясь вновь отвернуться, когда она тянет меня за запястье. Глядя на меня глазами, остекленевшими от сдерживаемых эмоций, она протягивает мне сложенный пергамент. – Что это?
– Мои… ну, мои контакты. На случай, если ты снова захочешь выступить вместе, – тихо говорит она, растягивая губы в скорее грустной, чем счастливой улыбке. Будто знает, что я не свяжусь с ней.
Что мы больше никогда не увидимся.
Я все равно беру пергамент, склоняю голову в знак благодарности и замечаю, как Тарик выходит из туалета и ловит мой взгляд.
Попался.
Я поворачиваю к лестнице и спешу прочь из «Голодной лощины».
В другой жизни я могла бы подружиться с Левви. Но…
Так много «но».
Я вспоминаю кое-кого другого, кого знала раньше. Кого-то с милой улыбкой и теплым взглядом. Женщину, которая теперь превратилась в смутное воспоминание, больше не отдающееся болью в ребрах и сердце. Не после того, как я привязала все эти тяжелые, причиняющие боль эмоции к камню, который теперь покоится на дне моего ледяного внутреннего озера.
Дружба – это то, чего я упорно стараюсь избегать. И в большинстве случаев мне это удается. Чем сильнее заботишься, тем более хрупким все кажется.
Легче просто…
Этого не делать.
Глава 3
Валит снег. Крупные хлопья оседают на моих украшенных перьями ресницах – и на тротуаре. Снег похрустывает под сапогами, когда я иду по унылому Рву, почти полностью лишенному жизни в этот поздний час.
По обе стороны от меня возвышаются две огромные каменные стены, тянущиеся параллельно с востока на запад, насколько хватает глаз. Они похожи на два высоких книжных шкафа, а проход между ними достаточно широк, чтобы по нему бок о бок проехало множество телег.
Стена поясом обхватывает пухлое брюхо нашего мира. Внутри она разделена на густонаселенные участки, как, например, здесь, в Горе, и достаточно глубока, чтобы жители чувствовали себя в безопасности внутри длинной траншеи – вдали от непосредственной угрозы хищников.
Это ложь.
Здесь, в защищенном Рве, их не меньше – а может, и больше. Просто они хорошо маскируются.
Из роя, проносящегося над головой, вылетает серебристый мотылек и порхает так близко, что его пушистые крылья осыпают меня светящейся пыльцой.
Я улыбаюсь.
Мне нравится это время сна, когда кажется, что есть только я, мотыльки и облака, цветом напоминающие леденцы. Но это не так.
Потому что за мной по пятам идет монстр.
Несмотря на то что шаги Тарика идеально совпадают с моими и ступает он достаточно мягко, чтобы спрятать их за шепотом падающего снега, я ощущаю его присутствие, как надвигающуюся тень, которая вот-вот поглотит меня.
Я должна бояться. Нервничать. Может, немного грустить от того, что мне предстоит сделать.
Выживание – забавная штука. Для кого-то оно похоже на шепот, для кого-то – на крик. Для меня оно – обожженный скелет выкованной в огне ярости, который удерживает на ногах. Заставляет двигаться вперед.
В моем сердце осталось совсем немного места для нежности и доброты. Оно наполнено жесткостью и враждебностью, не допускающими таких вещей, как забота о подобных Тарику Релакену. Даже если бы он был кучей дерьма на тротуаре, я бы все равно не преминула растоптать его.
Возможно, это делает чудовищем и меня тоже.
Я не обдумываю эту мысль и отбрасываю ее, пока зигзагами поднимаюсь по лестнице с внутренней стороны южной половины стены, преодолевая уровни, проходя мимо дверей, закрытых на время сна. Я продолжаю идти, пока стена не становится просто стеной. Пока не перестают встречаться чьи-то дома.
Фейри не нравится жить так близко к небу, воздух так высоко кажется… чужим. Взятым взаймы. Как будто он не принадлежит нам.
Как будто он принадлежит драконам.
Дрожь пробегает по спине, и я сворачиваю на юг по длинному ветровому тоннелю[6], из которого открывается вид на облака столь низкие, что кажется, можно протянуть руку и зачерпнуть горсть из их тяжелого подбрюшья.
В нескольких шагах от смертельного падения я засовываю руку в карман и снимаю железное кольцо, открывая себя буйству песен, которое грозит перемолоть мозг в кашу.
Гребаный… хаос.
Сухожилия на шее натягиваются, вены на висках пульсируют от слишком бурного потока крови и песен.
Я настраиваю разум на самую высокую частоту, словно затягиваю звуковую ловушку, а затем блокирую остальное, отделяя маниакальную мелодию Клод, вопящую на пределе ее мощных легких. Богиня воздуха создает воющий вихрь, который развевает мою вуаль, и я против воли ухмыляюсь.
Она хочет поиграть.
И я тоже.
Волосы у меня на затылке встают дыбом, когда шаги Тарика приближаются…
Приближаются…
Ну же, ты, мерзкий ублюдок. Сделай свой ход…
Его рука обхватывает меня за шею, и он прижимает меня лицом к стене, пригвождая к месту своим весом.
У меня мурашки бегут по коже от его тяжести. От парализующей мощи мужчины, решившего взять все, что захочет.
Я притворно всхлипываю. Небольшой приступ отчаяния.
– Ш-ш-ш-ш, – шепчет он мне на ухо, заставляя кровь стыть в венах. – Будь хорошей маленькой пустышкой.
Ярость взрывается у меня под ребрами, когда я думаю о том, со сколькими еще он так поступил. Скольких поглотила его ненасытная жадность, словно они были не более чем закуской.
Больше этого не произойдет.
Я поднимаю ногу, прикусываю металлическую пластинку, венчающую мой задний моляр, – и из моего каблука со щелчком вылетает железный штырь.
–Glei te ah no veirie, – едва слышно выдыхаю я слова песни, и они ноющей болью отдаются на языке, когда я отпускаю их, уговаривая Клод вытянуть почти каждый глоток воздуха из Тарика.
Она хихикает.
Тарик пытается втянуть воздух в сжимающиеся легкие, и я втыкаю опустошающий штырь в верхнюю часть его ботинка. Прикусив пластинку еще раз, вгоняю штырь так глубоко между тонкими костями и сухожилиями Тарика, что он не сможет избавиться от него, если не отрубит лодыжку.
Мера предосторожности.
Сомневаюсь, что Клод ослабит хватку на его легких, но будь я проклята, если позволю ему натравить на меня Игноса. Огненный бог любит пировать, и я лучше заживо сдеру с себя кожу, чем позволю ему коснуться меня.
Снова.
Рука Тарика падает, и он, прихрамывая, отступает назад, шаркая ботинками по снегу, а я поправляю платье и выпрямляюсь.
– Тарик, чтоб тебя, Релакен, – рычу я, извлекая из потайного кармана корсажа украшенный рунами клинок из драконьей чешуи, такой острый, что режет кости как масло.
Поворачиваюсь, наклоняю голову, смотрю прямо в округлившиеся, налитые кровью глаза – и от предвкушения покалывает кончики пальцев.
– Твой сон благословлен Творцами?
Он выпучивает глаза, затем замечает лезвие, которое я кручу в руке. Теряет равновесие и приваливается к дальней стене, разинув рот и хватаясь за горло.
Полагаю, это «нет».
Тарик сотрясается в конвульсиях, едва заметные вдохи со свистом проникают в дыхательные пути, почти не наполняя его сдавленные легкие. Но этого хватает, чтобы он не отключился, пока не услышит мою хорошо подготовленную речь.
Однажды я наблюдала, как кто-то забросил леску в замерзшее озеро и вытащил на поверхность длинную скользкую рыбу. Она извивалась на снегу, сверкая радужной чешуей, а ее пасть все открывалась и открывалась, пока она не замерла в леденящей душу неподвижности.
Эта игра всегда напоминает мне о том случае, только рыбу мне тогда было жалко.
К Тарику я не испытываю ничего, кроме яростного желания перерезать ему глотку, пока он не сломал еще несколько жизней. Но не сейчас.
Сначала он должен пострадать.
Я подаюсь вперед, скользя взглядом по его рукам и пытаясь выбрать. Сложно: они так похожи.
–Какой-нибудь другой клинок Феникса мог бы сделать твою смерть более легкой,– говорю я, остановившись на правой. Хватаюсь за нее и тяну к себе, рассекая лезвием его запястье так быстро, что он не успевает понять, что произошло, пока я не машу перед ним его отрубленной кистью.– Наверное, сделал бы это после твоей смерти.
К несчастью для Тарика, у меня есть особый запас ярости, который я приберегаю специально для таких, как он.
Он таращится на меня, пытаясь ухватиться за шею, будто его рука все еще на месте. Кровь хлещет из омерзительного обрубка, а рот распахнут так широко, что видны миндалины.
– Возможно, мне стоит объяснить, – продолжаю я, доставая из кармана вощеный мешок. Засовываю отрубленную руку внутрь и затягиваю шнурок. – Видишь ли, я бродила по Подземному городу и наткнулась на твой маленький бизнес.
«Маленький» – это мягко сказано. Его разросшееся заведение похоже на собственный город, в котором есть яма для сражений размером с амфитеатр, спальные комнаты для тех, кто не хочет пропустить ни одного боя, и камеры с детьми в клетках. С пустыми, которых он похитил в стене или купил у отчаявшихся родителей, которым не хватало средств, чтобы прокормить детей; уверенных, что покупают своим малышам шанс на жизнь.
Шанс проложить себе путь к превосходству.
Никто из них не выглядел истощенным, но есть другие способы уморить душу голодом.
– Я пыталась освободить твоих пленников, и некоторые из них, должна заметить, остро нуждались в целителе, который излечил бы их маленькие изувеченные тела. – Я машу перед ним мешком и пожимаю плечами. – Представь себе мое разочарование, когда я обнаружила, что мне нужен отпечаток твоей руки, чтобы открыть их камеры.
По паническому взгляду ясно, что Тарик недостаточно хорошо представляет себе ситуацию. Слишком поглощен мыслями о собственном спасении.
Я бросаю мешок на землю, на кучу снега, который надуло, – а Тарик тем временем возится, засовывает уцелевшую руку в карман и вытаскивает клинок. Я выхватываю лезвие из его жалкой хватки и прищелкиваю языком, прежде чем вонзить его клинок в его же в бедро.
– Не то чтобы тогда я знала, кто ты такой, – бормочу я, наблюдая, как он бьется в судорогах.
Наслаждаясь этим.
Его лицо становится краснее его одежд, вены на висках и шее вздуваются, когда я разрезаю его кроваво-красную тунику, обнажая грудь, а затем хватаю за другую руку, которая не перестает цепляться за меня. Поднимаю ее, прижимаю к стене и пришпиливаю лезвием, чтобы сосредоточиться на своей задаче.
Он снова дрожит, его штаны становятся мокрыми.
– Знаешь, что самое смешное? На следующий дей твоя связанная нашла способ войти с нами в контакт. Ты, конечно, знаешь, кто мы такие. Fíur du Ath.
«Восставшие из пепла».
Его лицо искажается.
Я приподнимаю юбку и достаю из-за голенища еще один клинок.
– Она очень красивая – твоя связанная. Поразительная. Я готова поставить все содержимое своего кошелька, что ты купил ее в надежде, что ее коричневая бусина гарантирует тебе сильное потомство.
Еще несколько придушенных рывков – и его вздымающаяся грудь краснеет от крови, вытекающей из обрубка руки. От меня не ускользает, что теперь Тарик весь окрашен в цвет, который так любит.
Цвет, которым гордится.
Я склоняю голову набок и изучаю свой алый холст, проводя кончиком клинка по его груди. Слегка надавливаю лезвием на кожу и начинаю вырезать свое послание на плоти.
–Она сказала, ты делаешь с ней ужасные вещи. И с другими, – говорю я, пока режу.
Режу.
Режу.
– С любым, до кого дотягиваешься своими грязными лапами.
Н – Насильник.
Буква наливается его излюбленным цветом, когда он корчится, разевая рот в беззвучном крике.
Прекрасная, благословенная тишина. В такие моменты я готова расцеловать Клод.
– Она также упомянула, что, хотя ты не заставляешь своего пустого сына сражаться в престижной боевой яме Подземного города, ты часто призываешь Игноса, чтобы тот изукрасил его своим пламенем за то, что он не оправдал твоих ожиданий.
Слова вырываются сквозь стиснутые зубы, и эта безмерная ледяная сущность внутри меня смещается.
Рычит.
Я вырезаю «И». Затем «Д».
Истязатель детей.
У меня возникает искушение исписать его всеми буквами алфавита, но время не ждет. Вместо этого я дописываю еще парочку:
У-Р-О-Д.
Ну, думаю, тут все понятно.
Ветер обращается стремительным потоком, свистит за углами, поднимает мою вуаль.
Обнажает меня.
Я не утруждаю себя попытками прикрыться, гадая, по-прежнему ли Тарику нравится мой голос.
Цвет моего платья.
Жалеет ли он о том, что преследовал меня и пытался прижать к стене.
Его грудь подрагивает в такт маниакальному хихиканью Клод, он почти висит на руке, пригвожденной к стене, а драгоценные крупицы воздуха с хрипом вырываются из его горла.
– Игнос начал разговаривать с твоей дочерью, ты знал?
Он кривится, его лицо искажает глубокая морщина боли, пока его ботинки скребут залитый кровью снег.
– Ее вывезли из города вместе с остальными членами твоей семьи сразу после того, как твоя связанная рассказала нам все, что нужно, чтобы закончить твои гребаные дела и освободить этих детей.
Отвезти их в безопасное место, где они смогут снова научиться быть детьми.
Я повторяю удушающую мелодию Клод, а она носится вокруг меня с бешеной скоростью, превращая мои волосы в черное облако, пока лицо Тарика синеет.
Потом багровеет.
– Каково это, когда тебя опустошают, Тарик?
Его глаза, теперь уже налитые кровью, впиваются в мочку моего уха. Туда, где должна висеть прозрачная бусина – знак моей способности слышать постоянно меняющуюся буйную песню Клод. На мой взгляд, она лишь сделает очевидным, что я – угроза воинственному обществу Сумрака.
Плевать мне на их систему.
– Каково это – страдать от рук того, кто «ниже» тебя?
По-прежнему прижимая к горлу искалеченную руку, он выдавливает из себя одно-единственное слово:
– Пощади.
Всепоглощающая ярость сжигает позвоночник, лижет ребра, пожирает мое холодное черное сердце.
Интересно, сколько раз дети, сражавшиеся в его смертельной яме, молили о том же? Сколько раз его сын произносил это слово, глядя на мужчину, который должен был оберегать его?
Защищать его.
Интересно, сколько раз надежда умирала в маленькой груди его сына, прежде чем он уговорил свою Маху найти нас? Освободиться от невидимых оков Тарика?
Слишком много.
– Твоя семья передает тебе привет, – усмехаюсь я, а затем вонзаю клинок ему в горло.
Глава 4
Кровь Тарика заливает снег, струйками вырываясь из глубокой раны.
Я лезу в карман и надеваю кольцо.
Грохот, бьющий по барабанным перепонкам, стихает, оставляя только обыкновенные крики Клод, визжащей в подворотнях, – без ее маниакального смеха и режущей слух песни.
Я поворачиваю голову из стороны в сторону, поводя плечами. Я бесконечно благодарна железу за его опустошающие свойства: я могу заглушить Клод и сама, если сосредоточусь, но это требует усилий, а когда я сплю, моя бдительность ослабевает. Клод великолепна и все такое, но не тогда, когда ее визг вырывает тебя из сна. А она ужасно громкая. Настолько, что хочется заткнуть уши, хотя я бы не осмелилась.
Не хочу навлечь на себя ее гнев.
Говорят, чем громче кто-то слышит песни стихий, тем сильнее связь, тем больше силы он может извлечь, изучая их язык и произнося слова. Когда речь заходит о дикой богине воздуха – это и благословение, и проклятие, ведь ее визг может быть настолько резким, что распарывает кожу. Нет ничего хуже, чем чувствовать, как твой мозг разрезают на мелкие кусочки.
