Šanteri Karja Хроники Атриума

Пророчество

Имя моё – Фабиан. Уже тридцать лет я числюсь на службе в Храмовых островах. Сегодня был двадцать третий день месяца лугового цвета, времени полного солнцестояния, 1125 год. Я всё фиксирую дотошно — привычка летописца, от неё не избавиться.

Утро началось обыденно: проснулся, умылся, позавтракал в общем зале. Вроде бы ничего особенного — обычный порядок вещей.

После трапезы все разошлись по своим занятиям: кто-то учил ремёслам, кто-то засел над зельями, а я же вернулся к своей летописи. Всё шло так, как должно было идти — размеренно, без неожиданных поворотов.

Я работал с хрустальным шаром, именуемый Оком Ветра. Артефакт редчайший, настоящий шедевр Храмовых островов.

До сих пор не понимаю, как старейшине Вунду удалось создать такое. Скажу честно: взгляд в его глубины — всё равно что заглядывать в ткани мироздания. Там отражалось всё: всплески искр магии, чужие козни, странные происшествия в самых отдалённых уголках доступного мира. А мне, как летописцу, нужно было просто смотреть и записывать всё происходящее.

В последние годы мои записи оказывались скудными: имперский двор и любовные интриги вокруг него, крестьянские стычки, стражи на службе империи. Простейшие сюжеты. К сожалению, к более интересной информации доступа не было. Имперские маги хорошо охраняли секреты императора.

Я почти задремал над очередной строкой, когда шар вспыхнул синим светом — ярко, как пылающий огонь в нашем кабинете. Я прищурился от света. В кабинете раздался треск.

Вздрогнув, я вскочил из-за стола и отступил на пару шагов. Но писчее любопытство, как всегда, победило. Осторожно вернувшись, заглянул во внутрь — и едва не поперхнулся воздухом.

Дитя. Я видел рождение ребёнка. Именно рождение, без всяких прикрас. И не где-нибудь, а в деревне у Великой стены Эдо, той самой, что отделяет людей от таинственной долины. Место называлось просто и без затей — Приграничье Эдо.

Передо мной предстала молодая девушка. Разглядеть её не успел, как изображение резко переключилось на людей, что стояли за дверью и обсуждали её. Кто-то даже заключал пари на то, кто может быть отцом ее ребенка. Одни утверждали, что кто-то из местных, другие — что сам Император. А учитывая, что около девяти месяцев назад Авенсис Кларкс останавливался в той самой деревне и всегда слишком пристально смотрел на женщин необычной красоты…

Сфера вернулась к девушке. Теперь я смог её рассмотреть. Уставшей после тяжёлых родов, она оставалась прекрасной: ледяной взгляд голубых глаз… И это в сочетании с солнечными веснушками и бесконечно теплой улыбкой.

Я понимаю — грехи людей различны, но сочетание «не от мира сего» и невероятной красоты редко приносит владельцу добро. Красота казалась не только даром, но и проклятием.

Трогать артефакты без разрешения старейшины Вунда — запрещено. Но неведомая сила тянула меня к шару, словно сама судьба подталкивала. Я не мог совладать с желанием — ладонь сама легла на гладкую поверхность. Лёгкое тепло пробежало по пальцам, и веки тяжело сомкнулись. В этот миг я будто оказался рядом с ней: живой, дышащей, в её глазах.

— Мариэль… — прозвучало в сознании женским голосом.

Я вздрогнул и резко отдёрнул руку, будто обжёгшись.

Но мысли не отпускали. Если то, что я видел, правда — Император Авенсис Кларкс действительно мог поддаться её чарам. Как устоять перед такой женщиной, если даже храмовник пал, лишь взглянув на её мираж? Я нарушил запрет Вунда, но это ничто по сравнению с тем, что отражалось в шаре.

Если ребёнок и вправду сын Авенсиса, то кто знает, что может в дальнейшем случится с Империей. Хаос, разруха, дворцовые интриги, борьба за трон, междоусобицы. И не только враги Кларкса, но и его союзники будут охотиться за ребёнком. Искра скандала способна разжечь пламя войны, охватившее весь мир.

Обычно за это время я успеваю записать десяток страниц, но тут… рука просто зависла над пером. Я поморщился. С одной стороны, наблюдать, как история готовится к повороту, было… захватывающе. Но с другой — понимание того, сколько бессмысленной крови это принесёт, вызывало отвращение.

Вздохнув, я заметил, что опять отвлёкся на собственные рассуждения, и снова уставился в шар. Я смотрел не отрываясь. Моё любопытство не давало отойти ни на шаг.

Несколько ночей подряд я не позволял себе по-настоящему уснуть – только короткие дремоты и перекусы из припасов: пара бутербродов, яблоко. Всё это время смотрел в сферу, стараясь ничего не упустить.

Мариэль уже дала сыну имя, Шантери – в честь лесных духов, по легендам обитающих за стенами долины Эдо. Она жила в нищете, и её лицо ясно говорило: сил и средств растить ребёнка у неё нет. Любовь к сыну боролась с отчаянием, но разум шептал суровую правду: рядом с ней он не выживет.

И вот, тогда она решилась.

Но только на словах. В течении дня я видел, как она, то прижимала малыша к груди, шептала ему колыбельные и смеялась сквозь слёзы, то внезапно замолкала, стискивала губы и долго сидела, глядя в одну точку. Несколько раз вставала, будто уже собираясь уходить навсегда, но возвращалась, не в силах оторваться от сына.

И мир будто подкинул ей выход. В деревне в этот день остановились странники. Не простые, а те, кого люди называют героями. Первые, кто встретился Мариэль после родов. Она попробовала заговорить с ними, и один из них, смеясь, заплатил ей за горстью сухих трав куда больше, чем они стоили. Другой дал кусок хлеба. Для них это был пустяк, но для неё — всё.

Вечером, когда они сидели в таверне, смеясь и делясь байками о подвигах за кружками местного эля, Мариэль уже готовилась к самому тяжёлому шагу. Она завернула кроху в тёплый плед – единственное, что у неё осталось. Мальчик спал спокойно, не подозревая, что мать собирается оставить его.

«Наверное, она решила, что герои смогут вырастить сильным и честным, как и они сами. Матери всегда хотят для детей самого лучшего…»

Ночь накрыла деревню. Я видел, как Мариэль, крадучись, подошла к повозке. Герои уже были пьяны и громко смеялись, так что никто её не заметил.

Слёзы застилали ей глаза. На лице виднелось смятение. Любовь или жизнь. Но она все же решилась на самый трудный выбор в её жизни.

Она осторожно уложила младенца в мешок с одеялами в багажном отсеке. Кроха не пискнул — спал так крепко, будто сама магия убаюкивала его.

— Прости меня, Шантери… — прошептала она.

Я затаил дыхание.

Она поцеловала сына в лоб, вложила в его кулачок амулет, сплетённый своими руками. И, отвернувшись, шагнула в темноту. Силуэт её растворился во мраке. В груди у меня заныло, будто и я сам только что лишился частички своей души.

Шар снова сфокусировался на лице младенца и застыл. Минуты тянулись бесконечно.

Я попытался размять затёкшие ноги, но внутри грызло другое. Наблюдая за Мариэль и её ребенком, я не записал ни единой строчки. Как летописцу это было не дозволено.

— Эй… есть здесь кто? — глухо вырвалось у меня, и в ответ отозвалось лишь собственное эхо. Видимо, все уже крепко спали.

Я снова сел, уронил голову на руки. Усталость навалилась разом, будто все дни наблюдения догнали меня в одну секунду. Уйти было нельзя, спать — тоже.

Шар продолжал мерцать. А значит, всё только начиналось. Что-то грядёт, и я не имел права упустить ни мгновения. Я схватил перо, пододвинув чернила ближе, и начал по памяти записывать в храмовой книге всё то, что показало мне Око Ветра. В какой-то момент, я не заметил, как уснул.

***

Первые лучи солнца коснулись артефакта, и он ожил вновь. Свет ударил мне в лицо — я рывком проснулся. Щека затекла: на коже остались засохшие пятна чернил. Схватив перо, я поспешил писать дальше.

Путешественники уже покинули деревню.

«Странно, что они до сих пор не заметили ребёнка. Обычно такое обнаруживают с первых секунд, а тут…»

Их повозка докатилась до Великих ворот Империи. Постовым они предъявили грамоту гильдии приключений, и тяжёлые створы с гулом пошли в сторону.

В тот миг, когда повозка пересекла границу, мир изменился. Каждый ощутил невидимое давление — будто само небо, электризуясь, опустилось на плечи. Волосы зашевелились сами собой, воздух загудел напряжением, и казалось, что за воротами начинается нечто иное.

Неосознанно я охватил сферу обеими руками. Она светилась мягким серебром, тянула из меня не только силы, но и самые сокровенные мысли. Я всматривался, стараясь уловить малейшую деталь.

Оставив повозку у стен, герои взвалили на плечи баулы с припасами и направились к Разлому Эдо. Никто из них так и не заметил, что в одном из мешков, между тканями и вещами, спал новорождённый мальчик. Чудо — дети обычно кричат, требуют тепла и пищи, но Шантери лежал тихо.

Долина Эдо встретила их странным спокойствием. Никаких чудовищ, никакой опасности — лишь искрящиеся разряды в воздухе. Десять часов пути тянулись мучительно медленно, и столько же я наблюдал за этим… и ничего. Абсолютно ничего.

Я чуть ли не завыл от отчаяния. Разве Око Ветра могло показывать лишь пустоту? Не для этого его создавали, не для этого я жёг глаза и мысли, вглядываясь в глубины магии.

И как раз в этот момент, когда группа приблизилась к зияющей трещине, землю потряс раскатистый гул — словно боги явились на землю. Вспышка, ярче молнии, разорвала небо и на миг ослепила всех, включая меня.

Я не выдержал. Поток магии хлынул в меня слишком мощно. Вскрикнул, но звук утонул в треске и хлопке – сфера с ошеломительной скоростью разлетелась на маленькие кусочки. Что-то острое полоснуло по лицу, горячая кровь стекала по щеке. Силы куда-то ушли. Боль пронзила глаза, и всё вокруг исчезло.

Когда зрение вернулось, я, шатаясь, стоял среди осколков. Сияние ушло, осталась лишь одна стеклянная пыль.

«Вунд меня убьёт!» — первая мысль зазвенела в голове. Или это было эхо хлопка? Голова кружилась, а в груди жгло чувство вины.

«Око Ветра было единственным в своём роде — неповторимым творением, которому не было равных и, скорее всего, уже никогда не будет. Десятки лет труда он вложил в него. А я всё уничтожил!»

«Ну зачем я взял в руки эту сферу?» — руки дрожали, хотелось закричать или разрыдаться. — «Знал же, что трогать нельзя. И как теперь Вунду смотреть в глаза?»

Я стоял в ступоре, потерянный и жалкий. Мысли крутились вокруг одного: это моя вина. Я сломал не просто вещь — я прервал чью-то историю. Возможно, как раз в этот миг должно было произойти самое важное, а я вмешался.

— Ребёнок! — вдруг вырвалось у меня. Может, если расскажу, что видел, наказание не будет столь жестоким. Да и молчать уже нельзя.

Не прошло и нескольких секунд, как у входа уже толпились храмовники. Я тихо застонал про себя: конечно, они появились в ту же минуту… а когда нужны, как всегда, не дозовёшься.

Сдерживая раздражение, я протиснулся сквозь толпу и вырвался наружу. Коридор качнулся, я едва не врезался в стену. Колени дрожали, дыхание сбивалось. В ушах всё ещё звенело, и каждый шаг отдавался болью в висках.

Но останавливаться было нельзя.

***

Коридоры Башни Знаний тянулись бесконечно, словно сами каменные стены не желали отпускать посетителя. Свет факелов плясал по старым плитам, растягивая тени в причудливые силуэты, будто намеренно стараясь сбить меня с пути. По стенам тянулись полки с пергаментами и свитками, узкие ниши хранили древние рукописи, книги, в которых каждое слово дышало столетиями знаний.

Я шёл быстрее, сжимая зубы. Пахло пылью и воском, смешанным с едва уловимым ароматом древних трав, хранившихся здесь в сосуде для алхимических опытов. В воздухе витала тихая вибрация — шёпот страниц, будто сама Башня пыталась разговаривать со мной.

Лестницы крутились, коридоры пересекались, и я терял счёт времени. Высокие арки нависали над головой, поддерживаемые колоннами, вырезанными с филигранной точностью, украшенные рунами и символами, смысл которых я едва понимал. Казалось, сам воздух здесь пропитан памятью веков — каждое эхо моих шагов отдавало отголоском древних знаний.

И я понимал, что это лишь один из немногих замков, расположенных на разных храмовых островах. Каждый из них хранил свои секреты, свои легенды и испытания. Башня Знаний же была главным, её стены впитывали мудрость всех остальных, словно пульсирующее сердце храмовой империи.

И чем дальше я шёл, тем сильнее ощущал: Башня не просто хранит знания. Она их живёт.

Но сейчас не время снова восторгаться окружением. Вунд.

«Хоть бы у него было хорошее настроение…»

Я ворвался в кабинет старейшины Вунда, едва не распахнув дверь с грохотом. Комната утопала в запахе старой бумаги и воска. За массивным столом, заваленным свитками и книгами, сидел он. Глаза Вунда — спокойные, глубокие, как тёмное озеро, — медленно поднялись на меня.

— Ты бледен, Фабиан, — произнёс он ровно, будто не удивившись. — Сядь. Отдышись.

Но я не мог сесть. Слишком сильным было напряжение, слишком ярким — видение, что до сих пор стояло перед глазами.

— Шар разбился… — выдохнул я. — Император… ребёнок… Долина Эдо…

Слова застряли. Я осёкся, будто сам испугался их.

Пальцы Вунда сжали подлокотник кресла так, что древо жалобно скрипнуло.

— Ты разбил сферу? — его голос был холоден, как лёд.

Я вздрогнул. Вот он, гнев, которого я ждал. Любое оправдание всё равно бы не помогло. Но вдруг его взгляд изменился: вместо ярости в глазах вспыхнула искра, тревожная и новая.

— Ребёнок?.. — он произнёс почти шёпотом. — Ты уверен?

— Да! — сорвалось у меня слишком быстро. Я затаил дыхание, надеясь, что эта весть смягчит вину за разбитый шар.

Вунд застыл. Затем резко поднялся со своего кресла, прошёл к архиву и лихорадочно стал перебирать книги. Том за томом вылетали из его рук, страницы шуршали. Он что-то бормотал, но слов я не разобрал.

Наконец, пальцы остановились на одном тяжёлом фолианте. Глаза старейшины сверкнули. С почти детским восторгом он положил том на стол и раскрыл его.

— Смотри, Фабиан, — голос его дрожал, но не от старости, а от волнения. — Это пророчество писали ещё прежние хранители.

Он торопливо перелистывал страницы, пока не остановился на одной, помеченной странным символом.

— Вот оно, — произнёс он, смакуя каждое слово.

— А как же… Око Ветра? — выдавил я. Сердце сжималось от мысли о наказании.

— Сейчас это не важно, — отрезал Вунд, даже не взглянув на меня. — Слушай.

Он начал читать. Голос его звучал твёрдо, каждая строчка отдавала эхом в стенах кабинета, будто сама Башня внимала древней легенде.

«Да во свете возгорится долина Эдо,

И возгремит колесница богов,

По всем континентам разнесётся эхо,

И чародейство восстанет из праха веков.

Дитя придёт из мира иного,

Богами судьбы возложено многое:

Мир он изменит — но всех гложет тревога,

Добром ли он мир возжелает обернуть,

Иль кровью и слезами проложен его путь.

Крови, духов и волшебства сплетение

В нём обретёт фортуны единение;

Из глубин древних сказаний и преданий

Легенда восстанет,

Да возвестит нам о том, что грядёт.

Храмовник в древности, имя чьё

На стенах соборов начертано,

Историю сию поведал:

«О потомки, коль узрите дитя сиё,

Ведите, наставляйте, храните его.

Ибо тайною мрака покрыто проречье,

Но сбудется оно —

И мир изменится в мгновенье.

Поспешите же защитить младенца,

Посланного богами во спасение!»

675 год. Храмовник Дюплон»

Слова звучали так величественно, что я невольно сделал шаг назад.

Вунд оторвал взгляд от книги и посмотрел прямо на меня. Его глаза блестели странным светом, как у человека, который внезапно увидел смысл во всей своей жизни.

— Ты понимаешь, Фабиан? — его голос дрожал. — Это не случайность. Не ошибка. Это начало.

Я сглотнул.

— Дитя, быть может рождённое от крови Императора, станет узлом, вокруг которого завьются судьбы мира. И ты, Фабиан, — Вунд пристально на меня посмотрел. — Похоже стал частью этой истории.

Он захлопнул книгу с таким грохотом, что в кабинете дрогнули свечи. Кровь застыла в жилах. Тело покрыли холодные мурашки.

«Кровь и духи? Что, если ребёнок связан не только с людьми? И что это всё значит?»

Пока я пытался переварить то, что только узнал, Вунд уже позвал какого-то храмовника и приказал созвать Совет старейшин. Их было пятеро — и за всю мою жизнь они никогда не собирались вместе. Даже о слухах о подобном я не слышал: каждый из них жил почти как легенда, и теперь все пятеро ждали лишь нас, в самой верхней комнате, за массивным круглым столом.

Я стоял у двери, как страж на плацу. Там, где меня оставил Вунд. Сначала мне казалось, что я слышу стук своего сердца громче, чем шаги людей в коридоре. Пальцами я снова и снова вырисовывал на ладони фразу: «Знание есть сила». Словно это могло удержать меня от того, чтобы дрогнуть или сбежать.

Дверь была тяжёлой, дубовой, с коваными петлями, и от одного вида её меня прошиб холодный пот. Там, за ней, собрались те, перед кем склоняли головы даже старшие храмовники. Те, чьи решения меняли судьбы, ломали жизни, открывали или закрывали пути к новым знаниям.

Я ждал. Каждая секунда казалась часом. Шорох одежды, удаляющиеся шаги, отдалённый звон колокола снизу. Всё казалось слишком громким в этой тишине. Мысли сжимали виски:

«Что я скажу? Что они спросят? И почему именно я должен туда войти?»

Сквозь щель под дверью тянуло холодом. Я поёжился.

— Заходи, Фабиан.

Я вздрогнул, услышав хрипловатый, но уверенный голос Вунда.

Зашёл. Встал у двери, не решаясь заходить дальше.

— Почтение… — хотел сказать громко, а получилось тихо, да ещё и голос предательски дрогнул. Остальное и вовсе растворилось в бормотании.

И вдруг вспомнилось — как Вунд, ещё будучи простым храмовником, отчитывал меня за испорченную рукопись: я пролил чернила на очень важный текст. Тогда казалось, что нет ничего страшнее. Сейчас — ничуть не легче. Глаза метались с одного лица на другое, и только голос Вунда, теперь уже старейшины, но с той самой железной интонацией наставника, вернул меня в реальность:

— Расскажи, что ты увидел в Око Ветра.

Голос дрожал, но я всё же рассказал. Всё, как было: рождение ребёнка, Мариэль, её колебания и слёзы, как разлетелся хрустальный шар, и про пророчество.

Когда закончил, четверо сидели неподвижно. Лица напряжённые, глаза задумчивые. Будто каждый утонул в собственных мыслях.

Первым заговорил Филис:

— Значит, дитя всё же появилось, все знаки указывают на пророчество — произнёс он глухо, нахмурив брови. Верховный маг, вечно склонный к тайнам, казался даже немного испуганным.

— И Око Ветра разрушено, — добавил Вунд, постукивая костяшками по столу. Его взгляд полоснул меня, как нож. — Такого ещё не бывало.

Он задержал на мне глаза, и я почувствовал себя мальчишкой, застигнутым за проступком.

— Я верю в знамение, — продолжил он. — Всё сходится: ребёнок, всплеск силы, пророчество Дюплона. Мы не можем закрывать глаза.

Ронус тут же дёрнулся. Стул заскрипел по камню, он ударил ладонью по столу.

— Сколько можно держаться за эти пыльные записи безумцев?

Филис вспыхнул, вскинулся:

— А сколько раз именно они спасали нас?!

— Спасали? — почти прорычал Ронус, мастер зачарованного оружия. Его голос был груб, как точильный камень. — Мы даже не знаем, кто этот ребёнок! Что, если это приманка?

Тут он чуть поддался вперёд и зашептал так, что я еле смог расслышать:

— Что, если враг подкинул нам это видение, чтобы отвлечь? Не говоря о том, что дитя может быть сыном императора!

Слова обожгли меня изнутри.

«А если и правда?.. Я ведь видел лишь то, что позволило показать око. А если истина — иная?».

В зале снова повисла тяжёлая тишина.

И тогда заговорил Дуглас. До этого он молчал, уткнувшись в книгу, но его тихий голос вдруг прозвучал особенно ясно:

— Возможно, Ронус прав. Возможно, Филис тоже. Если дитя — сын императора… — он сцепил пальцы замком и уставился в пол. — Даже без магии его появление станет бурей. Во дворце перегрызутся за каждую каплю его крови. Явно те, кто захочет власти, попытается его убить.

Он поднял голову.

— И ещё… в пользу Ронуса, я подтверждаю, что в последние годы со складов исчезли несколько артефактов. Кто-то слишком много знает. Нам нельзя сидеть сложа руки. Надо убедиться - пророчество это или приманка.

Филис сжал кулаки, но промолчал. Ронус выпрямился, скрестил руки на груди и тяжело дышал, словно сдерживая крик. Его явно задевало, что артефакты пропадали под его присмотром, а он так и не смог найти виновника.

И тогда заговорил Вунд:

— Если мы пошлём целый отряд храмовников, они сразу поймут. Нужен тот, кто не вызовет подозрений.

Он посмотрел прямо на меня.

— Фабиан.

Сердце ухнуло вниз. Я уже открыл рот, чтобы отказаться, но Ронус перебил:

— Он летописец, а не воин! Как можно доверить ему столь ответственное задание?

Его слова ударили, как пощёчина.

— Именно потому, что он летописец, — холодно возразил Филис. — Он за свою жизнь прочитал много книг. Он умеет читать знаки там, где остальные видят только буквы. Ни один храмовник не справится с этим лучше.

От этих слов я почувствовал гордость за свою работу. За наставничество Вунда — пусть и суровое.

— Ха! — Дуглас скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. — У любого алхимика больше шансов выжить, чем у него. Мои ученики явно поспособней будут. Или пусть выберут того, кто хотя бы меч держать умеет.

Взгляд был ледяным, и я почувствовал себя случайной кляксой, испортившей внешний вид свитка.

Его слова были верны, но обидны. Я проглотил обиду, как горькую пилюлю.

«Разве слово — не оружие? Разве не оно веками решало судьбы империй?»

И тут в спор вмешался Горд. Его голос гремел, как железо по камню:

— Я не доверяю быстрым решениям. Но если выбирать, то лучше отправить того, кого никто не будет подозревать. Летописец не вызовет подозрений. Тем более, он в курсе происходящего.

Он, нахмурившись, потёр переносицу и добавил:

— Однако… пусть идёт не один.

Ронус в ответ барабанил пальцами по столешнице всё сильнее, пока не заметил взгляды. Тогда сжал кулак и процедил:

— Я против. Но если решите иначе — пусть идёт. Только знайте: если это ловушка, крови на ваших руках будет больше, чем на моих.

Вунд поднялся. Его движения были медленны, но в них была власть.

— Решено, — твёрдо произнёс он. — Фабиан поведёт миссию: найти ребёнка и привести его к нам. Случайно или нет, но Око всё показало именно ему. И, быть может, он свидетель пророчества.

Как будто лёд сковал моё горло. Десятки лет в летописных залах — и теперь меня бросали в самую пучину событий.

«Но, смогу ли я? Что будет, если ребёнок погибнет по моей вине? Что, если я сделаю только хуже?»

Филис поднялся, подошёл и положил руку мне на плечо.

— Фабиан, — сказал он мягко, почти по-отцовски. — Я понимаю твое волнение. Не переживай, ты справишься.

Его ладонь была тяжёлой, как судьба, но голос — тёплый. Я почувствовал, как в груди рождается дыхание. Возможно, он наложил заклинание, но это не имело значения. Его слова дали мне уверенности.

— С тобой пойдут Морис, Астраиэль и Люриус, — со своего места добавил Вунд. — Их уже предупредили.

Я облегчённо выдохнул. Это звучало как спасение: рядом будут те, на кого я смогу положиться.

— Миссия тайная. Для всех вы паломники. Мы предупредим все наши гильдии, чтобы они помогали вам в пути. Корабль будет у перевалочного острова. Ждите его там.

Я кивнул, откланялся и уже взялся за дверную ручку, когда услышал:

— Постой.

Вунд подошёл, протянул жетоны храмовников и свиток.

— Это для любопытных. Жетоны — твой пропуск, свиток — твоя защита. Подписан каждым из нас. Ни один стражник не посмеет усомниться.

Он наклонился ближе, накрыл своей старческой рукой мою и шёпотом:

— Запомни: об этом нельзя знать никому, — его взгляд вонзился в меня, как клинок. — Ни единой душе. Даже твоим спутникам.

Я похолодел.

— Но… Морис, Люриус, Астраиэль… они же мои…

— Твои друзья? — Вунд усмехнулся, но в его усмешке не было тепла. — У храмовников нет друзей, семьи и близких. Только работа и исследования.