Сан Кипари Преступление любви

Глава 1

Мультипликационная студия «Дивери» постепенно оживала.

Ронихига Майски зашла в репетиционный зал, когда уборщица, напевая под нос незамысловатую песенку, бережно протирала тяжеловесные музыкальные инструменты.

– Доброе утро, Вуд! – махнула свободной рукой девушка.

– Доброе-доброе, Рони, – прервалась та, глянув сначала на большие настенные часы, затем на неё. – Снова пришла за час до начала... И чего это тебе не спится, а?

Майски пожала плечами и лёгкой походкой подошла к своему месту. Футляр глухо стукнул о деревянный пол, а большая потёртая сумка с измятыми и помеченными карандашом нотными листами опёрлась о спинку стульчика.

– Другие, вон, наоборот опаздывать любят, спать хотят, – продолжала уборщица, – а ты приходишь рано, уходишь поздно и всегда бодрее всех! В чём же твой секрет, а, Рони?

– Секрета нет, я всего-навсего люблю свою работу!

Светлое лицо осветила привычная улыбка – лёгкая, с примесью чего-то детского, что никак не желало исчезать даже в двадцать девять. Вуд с приподнятыми уголками губ качнула головой и направилась к двери, у которой наготове стояли ведро со шваброй.

– Поражаюсь я тебе! Дай Бог сиять будешь долго... – прежде чем уйти, сказала она. – Ладно, покидаю твою творческую обитель, дорогая! Репетируй!

– И тебе успехов, Вуд!

Ронихига ей помахала и в нетерпении открыла футляр: скрипка лежала на бархатной бордовой подушке, словно спящая принцесса. Она бережно достала инструмент, проверила струны, подтянула колки, хорошенько наканифолила смычок и аккуратно расположила на пюпитре ноты (хотя в них она не нуждалась, ибо всегда заучивала партии наизусть). На выдохе смежив веки, она зажала скрипку между подбородком и ключицей.

Первый звук родился не сразу, – смычок замер в миллиметре от струны, колеблясь, стоит ли нарушать воцарившуюся тишину или нет, однако после – лёгкое касание, – и зал заполонило долгое, тягучее, как мёд, «ля». Скрипка отозвалась бархатисто, с лёгкой хрипотцой, которую Рони любила больше всего на свете. Было в этом звуке что-то человеческое – что-то усталое и столь нежное одновременно. Смычок устремился вверх, – струны затрепетали. Аккорды сменялись, выстраиваясь в целостную мелодию, которую она сочинила этой бессонной ночью, пока рассматривала серебро луж и своё тусклое отражение в окне.

Волосы её отливали оттенком, который художники назвали бы «натуральным золотом». Она не пользовалась ни бигуди, ни плойкой, – густые локоны сами по себе к концам закручивались и при каждом движении головы подпрыгивали. Розоватое лицо было округлым, с заострённым подбородком и аккуратненьким носиком, на правом верхнем веке чернела родинка. Но самым главным в её образе несомненно были большие фиолетовые глаза – как два аметиста, завораживающие своим блеском.

А скрипка продолжала петь, и, казалось, ей начинал подпевать сам зал: его высокие потолки и деревянные панели брали низкие ноты, лампы, стулья, пюпитры и молчавшие инструменты – высокие. Сама же Рони находилась уже не в студии, не в репетиционном зале, а где-то далеко-далеко – в чудном мире, где не было ни скоротечности времени, ни обязанностей, лишь сладострастные мечтания и долгожданное счастье.

Она представляла себе его – того, кто пока существовал лишь в переливах тонких струн и её красочном воображении. Он не обязательно должен быть модельно красивым, нет. Главное, чтобы смотрел не на её фигуру, не на лицо, а в глаза и видел там что-то своё, родное, близкое; чтобы слушал, как она играет, и понимал то, что она не могла высказать словами; чтобы с ним было тепло и безопасно. Рони мечтала о том, кто не станет её перебивать, кто заметит, когда ей грустно ещё до того, как она сама это осознает, кто сможет разделить с ней счастье тишины и истинной, вечной, верной любви. Ей хотелось, чтобы её любили не за удобство, не за покладистый нрав, не за тело, а просто за то, что она – Ронихига, девушка со своими странностями, комплексами, страхами и привычками.

Она помногу раз перечитывала старые романы, где он говорил ей: «Я люблю тебя такой, какая ты есть», и каждый раз верила в то, что это – реальность, что так может быть. Она никогда не отрекалась от надежд и мечтаний, даже когда более приземлённые и циничные подруги лаково посмеивались над ней, говоря: «Рони, это всё – сказки».

«Нет, – думала Ронихига. – Не может быть, чтобы любовь существовала лишь на бумаге! Значит, она просто ещё не пришла. Значит, нужно ждать. И действовать. Да, действовать!»

– Браво! – внезапно раздался мелодичный баритон.

Рони вздрогнула, – смычок дёрнулся, издав короткий визгливый звук, будто сам инструмент возмутился внезапному вторжению.

В проёме дверей стояли трубачи Пётр и Мария Радовы – чрезмерно похожие друг на друга брат с сестрой: оба брюнеты с волосами-лентами до плеч, оба с линиями тату на светлых лицах (у Марии линии шли от нижних век до подбородка, а у Петра – от лба до верхних век и от нижней губы до подбородка) и оба весьма недурной наружности. Однако у них разнились глаза: у женщины они сияли рубином, у мужчины – изумрудом. Пётр был привычно одет в клетчатый бирюзовый фрак с белыми лацканами и красным галстуком, Мария – в строгий чёрный костюм и юбку карандаш. В руках у них были футляры с трубами.

– Вы меня напугали! – выдохнула Ронихига, опуская скрипку.

– Браво! – повторил Пётр, зааплодировав. – Это было merveilleux1[1]! Ты сама это сочинила или?..

– Да так, это набросок на скорую руку, – отмахнулась Ронихига. – Ночью не спалось...

– Рони, не скромничай, – строго сказала Мария. – Только в середине переход с си на фа-диез резковат. Но в целом... вполне недурно.

– Ой, ну ты как всегда! Сначала нужно хвалить, а потом уже критиковать!

Мария глянула на брата и закатила глаза:

– Что поделать, если у меня такой характер.

– Ворчунья! Рони, ты не обращай на неё внимания, – Пётр подмигнул, ставя футляр на свой стул и начав расстёгивать его молнию. – Лучше скажи: ты слышала новость?

– Какую?

– У нас в оркестре пополнение! Скоро к нам должен прийти новый барабанщик, а вместе с ним, вроде, оператор. Они, как я слышал, братья.

– Или однофамильцы, – поправила Мария.

– Вот как... – Рони пожала плечами, хотя струны её души резко натянулись.

Сердце, глупое, доверчивое сердце затрепетало. Братья... В её воображении уже сложилась мучающая влюбчивую душу картина: чем-то похожие двое мужчин, – может, с одинаковыми улыбками или похожим взглядом, а, может, и вовсе близнецы, – смотрят на неё, а после один из них – тот, кто заметит её, невзрачную и оробелую, – подойдёт и ласково пролепечет: «Я слышал, как вы играли. Это было чудесно!»

Тряхнув головой, она отбросила эти наивные мечтания и поинтересовалась:

– А что с Ди стало, вы не знаете?

– Ди – это?.. – озадаченно нахмурилась Мария.

– Наш прошлый барабанщик. Что-то с памятью у тебя совсем неладно стало, сестра.

– Я просто не запоминаю тех, с кем не общаюсь.

– Ну так?.. – вновь привлекла к себе внимание Ронихига.

– Eh bien, voici2[2], – Пётр начал перебирать вентили, – Ди переехал куда-то за границу и ни с кем не попрощался, чем очень расстроил господина Лонеро, которому пришлось впопыхах искать нового барабанщика. К счастью, барабанщик быстро нашёлся, а вместе с ним и его брат.

– И ты даже не поинтересовался, как их зовут? – спросила сестра.

– А зачем? Придут и представятся. Мне, знаешь ли, не до сплетен сейчас. У меня вон в третьей партии до сих пор проклятое стаккато не выходит!

– У тебя никогда ничего не выходит, – фыркнула Мария, но без злобы.

Ронихига слушала их вполуха и, сама того не понимая, вновь вооружилась скрипкой.

«Братья».

Это слово перекатывалось в голове, как яблоко в тарелке. Рони поймала себя на том, что уже придумала им имена – она всегда так делала. Ещё в детстве, когда во дворе появлялись новые дети, она придумывала им характеры, привычки, любимые цвета, мультфильмы... А потом, если знакомилась, сравнивала вымысел с реальностью и почти всегда ошибалась, однако не расстраивалась, ибо реальность оказывалась куда интереснее выдумок.

«Уилл и Уоррен. Или, если они не иностранцы, Серёжа и Степан. Серёжа – старший, любит спокойствие и тишину, а Степан – его полная противоположность: шумный, резвящийся. Пусть им будет по тридцать. Наверняка они блондины, либо же один – брюнет, другой – блондин. Я, конечно, смотрю в первую очередь на личность и душу, но брюнеты...»

Щёки её невольно порозовели, веки сомкнулись в предвкушении сладостных мечтаний, однако их вдребезги разбил печальный женский голос, восставший из недр памяти: «Не видать мне внуков с такой дочерью». Живость с лица как рукой смело.

– Хига-а, где витаешь? – встряхнул её баритон с лёгкой хрипотцой.

Рони распахнула глаза и встретилась взглядами с их совсем юным дирижёром и, по совместительству, композитором Сэмюелем Лонеро – двадцатидвухлетним длинноволосым блондином с чёрной бородкой, под чьими ласковыми апатитовыми глазами залегли тёмные поцелуи бессонницы, а на губах играла лукавая ухмылка. На нём был голубой костюм.

Майски смутилась, поняв, что за пеленой воображения она даже не заметила, как все уже собрались и рабочий день начался.

– Прошу прощения, господин Лонеро...

– Не выспалась небось?

– Нет, всё в порядке, не переживайте. Я просто... задумалась.

– Ну смотри у меня! – он шутливо пригрозил пальцем. – Итак, дети мои, по местам!

Репетиция прошла, и над головами троекратно зазвенели колокола.

Сэмюель опустил дирижёрскую палочку и заулыбался во все зубы.

– Пе-ре-ры-ыв! Молодцы, дети мои, отлично сыграли! С каждым разом всё лучше и лучше! А теперь прошу всех хорошенько отдохнуть и подкрепиться; нам тут обмороки не нужны!

Оркестр с облегчением вздохнул и почти полным составом отправился в столовую.

Мария поднялась со своего места, потягиваясь.

– Рони, идём? – окликнула она подругу.

– Я не голодна, – ответила скрипачка, не подняв головы; она делала пометки в нотах.

– Опять? – нахмурился Пётр. – Рони, ты вечно не голодна! Так и до анорексии недалеко! Ты вон вся уже peau et os3[3]!

– Я правда не хочу есть, – твёрдо повторила она. – Идите.

Брат с сестрой молчаливо переглянулись.

– Что у вас тут происходит? – вмешался в разговор Лонеро, уперев руки в бока.

– Господин Лонеро, Рони совсем обнаглела! – воскликнул Радов. – Не ест, не спит, доводит себя до изнеможения! Ужас какой-то!

– Я не обнаглела, – возразила Рони, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец. – Я просто сосредоточена на работе.

– Сосредоточенность – это прекрасно, – композитор положил ладонь на её плечо. – Но не в ущерб здоровью. Ты, Хига, не железная. Между прочим, от усталости страдает интонация. Неужели хочешь, чтобы в готовой записи наша чудесная скрипка фальшивила?

Майски поджала губы. Он знал, куда бить: удар по профессиональной гордости – самый болезненный для человека, живущего музыкой.

– Моя интонация в порядке, – с трудом выдавила она, но уже не так уверенно.

– Пока да, а после? – Сэмюель вытащил из кармана пиджака маленькую шоколадку. Он всегда их держал про запас для таких упрямых подопечных. – Съешь хотя бы это, и мозг скажет тебе спасибо.

Ронихига посмотрела на протянутую шоколадку и сказала:

– Господин Лонеро, я правда...

– Никаких «правда». Ты, Хига, для меня как дочь, и я не успокоюсь, пока не увижу, что ты съела хоть что-то.

– Поняла, – наконец сдалась Рони, развернула фольгу и откусила половину шоколада, прожевав. – Благодарю, господин Лонеро.

– Да не за что. Ешь-ешь, не дай Бог в обморок свалишься.

– Съем всё. А вы идите сами обедайте; время-то идёт.

– Ну смотри у меня! – Сэмюель вновь пригрозил пальцем. – Раз уж обедать не хочешь, хотя бы хорошенько поужинай вечером.

– Постараюсь.

– Не постараюсь, а точно!

– Так точно.

Конечно же обещание она не сдержала.

Её ужином всегда был лишь крепкий ягодный чай, хотя желудок протяжно выл и отчаянно желал вкусить чего-то большего, чем просто разбавленная травами вода. Если с голодом справиться она была не в силах, то в ход шёл обычный бутерброд с сыром и колбаской – большего она не ела, считая себя пухлой (хотя, конечно же, это было не так).

После «ужина» она часто садилась за рабочий стол, включала зелёную настольную лампу и делала записи в личном дневнике, который скорее использовала как мусорку для мыслей. И в этой «мусорке» в основном копились думы о любви, – конечно, ведь весной о другом она и думать не могла! Смотря на влюблённые парочки, она искренне завидовала им и тоже мечтала о романтической истории, где главной героиней будут не другие, а она сама. Представляя себя героиней любовного романа, она кусала пальцы и довольно хихикала. Лицо её горело заревом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

чудесно (фр.)

2

Ну так вот (фр.)

3

кожа да кости (фр.)