С.В. Редькин Великий дирижёр

Глава

Часть I: Адажио

Глава 1

«Музыка убила моих родителей».

Возможно, это был не самый лучший ответ, но что есть, то есть.

— Простите? — доктор Корпачефф взглянула поверх своих роговых очков. — Кристин, вы только что сказали, что музыка…

— Убила моих родителей. Да. Именно так я и сказала… Ну, это было, можно сказать, одной из причин, — Кристин перебирала пальцами нефритовые бусы на запястье, прежде чем закрыть глаза. — Вы спросили меня о моих родителях, и я ответила на ваш вопрос.

Зачем я вообще их сейчас упомянула? — с сожалением подумала Кристин.

Кристин Харт, тридцатипятилетняя детектив отдела убийств, не хотела сидеть в кабинете психотерапевта в середине июля, пока её коллеги были заняты раскрытием уголовных дел, едва успевая перекусить в душном офисе, где иногда невозможно было находиться из-за запаха пота. Впрочем, кондиционер в кабинете доктора работал намного лучше, и – что уж там скрывать – находиться в комнате было куда приятнее.

Отдел по расследованию убийств, куда она добилась перевода всего два года назад, был не тем местом, где можно прохлаждаться и брать отгулы по личным причинам. Тут было как в армии: если ты подписался, ты должен быть на посту день за днём, несмотря ни на что. А сегодня Кристин чувствовала себя школьницей, которую отправили к директору за какое-то мелкое хулиганство, и теперь она тратила время, объясняя своё поведение, в то время как весь класс рассчитывал на неё на каких-то чрезвычайно важных спортивных соревнованиях. Это была абсолютная трата как её времени, так и денег налогоплательщиков.

— Поэтому вы здесь? — спросила доктор Корпачефф, поправляя очки.

Кристин посмотрела на большие нарядные часы на стене — ровно пять минут третьего. Она находилась в кабинете врача всего пять минут, но они тянулись как вечность. Она ничего не имела против доктора Корпачефф. Более того, Кристин даже понравилась её манера держаться, когда они встретились перед сеансом: приветливая, профессиональная, говорящая тихим голосом.

Доктор была примерно её возраста, возможно, даже немного старше Кристин, которая пару месяцев назад так и не нашла времени отпраздновать свой день рождения. У доктора Корпачефф была гладкая, смуглая кожа, и на ней был очень красивый, дорогой на вид бежевый брючный костюм. Кожа Кристин почти не видела солнца, хотя стояла середина лета — приходилось проводить слишком много времени в офисе днём и, сверх того, часами просиживать в машине во время вечерних наблюдений. Джинсы и рубашка Кристин – пусть чистые и опрятные – принадлежали ей дольше, чем ей хотелось бы признавать — не было ни времени, ни желания ходить по магазинам.

Кристин заметила, что доктор Корпачефф держит свои безупречно ухоженные ногти короткими, а её предплечья, не прикрытые закатанными рукавами шёлковой блузки, выглядят сильными. Ежедневные тренировки? Без обручального кольца. Замужем? Есть ли у неё дети?

— Нет, я здесь, чтобы научиться контролировать свой гнев при исполнении обязанностей, — Кристин заерзала в кресле.

У Кристин были кое-какие проблемы с парой коллег-мужчин — детективами Козьмински и О'Харой — которые не верили, что она способна хорошо выполнять свою работу, и пытались сделать так, чтобы ей доставались дела, которые не хотели вести они. Эти жалкие подобия сослуживцев состояли в хороших отношениях с детективом-сержантом, который распределял дела, когда поступали звонки от патрульных подразделений.

Несмотря на эти попытки подорвать её авторитет, у Кристин была хорошая статистика раскрытых дел, и её время от времени выводили из обычного графика распределения, поручая ей приоритетные дела по усмотрению её непосредственного начальника — лейтенанта Уайтхеда. Это не нравилось другим детективам, и они продолжали распускать по офису слухи о некомпетентности Кристин, что в конце концов и привело к перепалке с изрядной долей ругани (с их стороны) и небольшой потасовкой (с её стороны). Кристин была в хорошей физической форме, поэтому ей не составило труда намять бока двум тучным мужчинам средних лет. Возможно, она не должна была так поступать, но эти придурки нарвались сами.

— Как вы думаете, причина того, что вы здесь, связана с вашими родителями?

Кристин на мгновение задумалась.

— Что ж, возможно, всё, что происходит в жизни любого человека, так или иначе связано с его родителями. Вы так не считаете?

Доктор Корпачефф посмотрела в свои записи и кивнула.

— Что ж, почему бы вам не рассказать мне о них? Кем они были?

Кристин взглянула на доктора. Она уже жалела, что упомянула музыку — тему, говорить на которую избегала с четырнадцати лет. Но, как сказал лейтенант, ей нужно было «идти до конца и ничего не утаивать от врача, чтобы выздороветь… либо измениться» (что бы это ни значило), и, казалось, у неё не было выбора, кроме как поделиться болью, которую она носила в себе двадцать один год.

Кристин закрыла глаза и мгновенно представила маму и папу — в её памяти они навсегда остались молодыми и здоровыми. Она вспомнила мягкий голос матери, прикосновение её тёплых рук по вечерам и бодрое настроение отца по утрам. Он был жаворонком и обычно готовил для всех завтрак, тихонько напевая весёлые мелодии.

Кристин открыла глаза и увидела ободряющую улыбку на лице доктора.

— Они оба были инженерами и партнёрами в небольшой компании, которая занималась производством и обслуживанием лифтов. Они основали фирму сразу после окончания Политехнического института Балтимора. Мой папа — Оливер Харт — изучал инженерное дело, а мама — Конни Харт, в девичестве Брукс — математику. — Кристин улыбнулась. — Мои бабушка и дедушка говорили, что они были двумя «ботаниками», созданными друг для друга.

Доктор Корпачефф ответила улыбкой и кивнула.

— Раньше я… гм, играла на фортепиано. И… у меня очень хорошо получалось. — Кристин покачала головой и глубоко вздохнула. Прикосновение к самодельному браслету из каменных бусин на левой руке успокаивало — ей нравилось ощущать пальцами камушки. — Я начала заниматься в четыре года, а к шести была готова закончить восьмой класс музыкальной школы и перейти к профессиональному исполнению, что было… гм…

— Весьма впечатляюще? — предположила доктор Корпачефф.

— Я хочу сказать… видите ли, обычно дети заканчивают очередной класс каждый год, так что… наверное, я проходила все эти уровни быстрее, чем другие. И… когда мне было семь, я дала свой первый сольный концерт.

— Ваши родители хотели, чтобы вы профессионально играли на фортепиано?

Мысленно Кристин перенеслась в уютную и солнечную гостиную дома, в котором когда-то жила с родителями. У них было старое пианино Charles M. Stieff, которое чудесным образом досталось им вместе с домом, когда они туда въехали. Она видела себя сидящей на скамейке — ноги болтаются, слишком короткие, чтобы достать до пола. Вот она - снова и снова играет гаммы, кусая нижнюю губу.

— Нет, — сказала Кристин. — Я сама этого захотела. Как только я поняла, что из себя представляет эта большая коричневая деревянная штука и как она издаёт звуки — мой папа немного умел играть — я просто захотела сама издавать эти прекрасные звуки. Это было похоже на… то, что пианино говорит со мной через эти звуки, и мне не хотелось, чтобы этот разговор заканчивался. Так что… гм, я продолжала барабанить по клавишам, пока мои родители не сдались и не наняли мне преподавателя, который объяснил, как играть правильно.

Кристин сделала глоток из стакана воды, который доктор Корпачефф налила ей в начале сеанса. Стакан стоял на подставке с изображением Эйфелевой башни. Стакан доктора стоял на такой же подставке, но другого цвета — это, вероятно, был комплект, и выглядел он недешёво. Привезла ли доктор этот маленький сувенир из романтической поездки во Францию? Она выглядит достаточно утончённой, чтобы увлекаться культурой Старого Света. Возможно, даже, не приведи Господь, классической музыкой.

— Музыка была единственным, что имело для меня значение. Я играла, когда бодрствовала, а во сне мне снилось, что я играю. Это было похоже на одержимость. Мне постоянно хотелось совершенствоваться, и я никогда не была полностью довольна результатом, — сказала Кристин.

— Ваши родители поддерживали вас?

— О, да, но… в какой-то момент, думаю, они немного испугались того энтузиазма, с которым я бралась за сложные музыкальные произведения. Я никогда не останавливалась, пока не убеждалась, что могу сыграть какой-то особенно трудный отрывок правильно. Даже мои учителя иногда говорили мне, чтобы я сбавила обороты, но я их не слушала. Я знала только одно… передо мной была цель, которую я должна была достичь, чего бы мне это ни стоило и сколько бы времени ни заняло.

Кристин сделала ещё один глоток. У неё пересохло в горле, и она чувствовала, что лицо горит. Она поставила стакан и повернула его на подставке так, чтобы Эйфелева башня указывала прямо на доктора — хотела проверить, заметит ли это доктор Корпачефф. Отец Кристин часто проделывал что-то подобное — Ты видишь что-нибудь необычное? — повторял он, чтобы отточить наблюдательность дочери, и со временем у неё вошло в привычку «предлагать это» другим людям - проверять, насколько они внимательны.

— Затем один из моих педагогов предложил мне участвовать в конкурсах, чтобы я могла совершенствовать мастерство в соревновании с другими детьми и объективно оценить свой уровень.

— И?

— Что ж, я участвовала в них, и я была…

— Кем была?

— Намного лучше, чем все остальные, — сказала Кристин и снова отпила воды. Горло по-прежнему было пересохшим. Кондиционер всё ещё работает? — Итак, настал момент, когда я была готова выступать на серьёзных международных конкурсах… гм, мне нужны были деньги на поездки, и мои родители делали всё, чтобы эти поездки состоялись.

Кристин заметила, что доктор Корпачефф делает какие-то пометки своей серебряной ручкой в кожаном блокноте, и пыталась угадать, какая часть уже рассказанной истории заслуживает столь пристального внимания и может помочь решить проблемы Кристин на работе.

Будучи детективом отдела убийств, Кристин носила с собой стандартный карманный чёрный кожаный блокнот, куда записывала важные детали дел, над которыми работала, и значимые подробности из интервью с людьми, вовлечёнными в её расследования. Во время подготовки детективов её учили, что сотрудники полиции всегда должны стремиться делать точные и подробные записи. И, что важно, их следует делать «максимально своевременно». Записи отражают то, о чём думает следователь, что он делает и что наблюдает.

О чём думает и что сейчас наблюдает доктор Корпачефф? Живы ли ещё её родители? У них хорошие отношения?

— В общем, — продолжила Кристин. — Мои родители были довольно успешны, и у них не было проблем с оплатой моих уроков музыки, равно как и поездок на конкурсы. Они даже купили мне подержанный рояль Steinway baby grand, который стоил как небольшая машина, когда мне было десять лет. Им пришлось вынуть оконную раму в гостиной, чтобы внести этот инструмент в дом. Папа и мама устроили мне сюрприз, пока я была у бабушки с дедушкой, и я была так счастлива, когда увидела его.

— Этот рояль до сих пор у вас?

— Да.

— Вы играете на нём?

— Нет.

— И здесь мы плавно переходим к… — доктор мягко указала ручкой на Кристин.

— Да. — Кристин горько усмехнулась. — Я должна была выступать на важном музыкальном конкурсе, который открывал передо мной как перед исполнительницей множество новых горизонтов, и я хотела, чтобы мои родители присутствовали там. Они не смогли сопровождать меня из-за срочной работы, но пообещали занять места в зрительном зале к тому моменту, как я выйду на сцену.

Доктор Корпачефф кивнула, ничего не говоря.

— Когда ты на сцене, из-за яркого света трудно разглядеть, кто находится в зале. Я хорошо сыграла свою пьесу, и помню гром аплодисментов. Я встала, окрылённая собственным успехом. Пьеса была сложной — «Три фрагмента из «Петрушки»» Стравинского — но мне казалось, что я справилась. Жуткая ирония заключалась в том, что мы с моим учителем выбрали именно её. Я подошла к краю сцены, чтобы помахать родителям, и увидела, что их места пусты.

Кристин глубоко вздохнула.

— В общем, когда я поняла, что их нет, я разозлилась на них за то, что они пропустили такое важное событие в моей жизни, и в этот момент я заметила полицейского, который вошёл в зал и показывал на меня, разговаривая с моим педагогом.

Кристин вспомнила, как у неё подкосились ноги, а все звуки вокруг превратились в белый шум. Она до сих пор ощущала что-то подобное всякий раз, когда вспоминала тот переломный момент.

— Когда я спустилась со сцены, я узнала об автокатастрофе, унёсшей жизни моих мамы и папы. Они только что припарковались недалеко от концертного зала и доставали из машины букет цветов, когда большой чёрный пикап врезался в их Lexus. Мой отец погиб мгновенно. Мама продержалась достаточно долго, чтобы назвать врачам скорой помощи моё имя и место, где я выступала, прежде чем потерять сознание, а позже она скончалась в реанимации, ещё до того, как я смогла туда добраться.

— Сколько вам было лет?

— Четырнадцать.

— А что было потом?

— Я перестала заниматься музыкой и больше никогда не играла на фортепиано.

Доктор Корпачефф задумалась на минуту.

— Почему вы сказали, что выбор музыкального произведения был до жути ироничен?

Кристин снова горько усмехнулась.

— Говорят, что когда Стравинский писал эту пьесу, он представлял себе марионетку, которая дьявольскими каскадами арпеджио испытывает терпение оркестра. Я помню, как зациклилась на слове «дьявольский», когда это случилось, и почувствовала, что сама навлекла проклятие на родителей своей музыкой.

— Что случилось с виновником аварии?

— Я не знаю.

— Почему?

—Ни машину, ни того, кто её вёл, так и не нашли. На той улице не было камер видеонаблюдения, а свидетели не запомнили номерной знак.

Доктор Корпачефф снова на мгновение задумалась.

— Как вы думаете, преждевременная смерть ваших родителей стала причиной того, что вы пошли служить в полицию?

Кристин поправила браслет и посмотрела на подставку под своим стаканом — Эйфелева башня по-прежнему была нацелена на доктора. Судя по всему, доктор Корпачефф не заметила перемены.

— Я не думаю, я знаю, что это так, — сказала Кристин и взглянула на часы. Оставалось ещё двадцать минут.

Глава 2

Старая кофеварка издала привычное бульканье, возвещая о том, что свежий кофе готов. Себастьян Коупленд, тридцатишестилетний мужчина с мечтательными голубыми глазами, длинной, неопрятной гривой каштановых волос с проседью и выпирающим животом, неторопливо вошёл в кухню таунхауса, который делил со своей матерью Лидией Хассельбах, чтобы получить свою первую за день дозу кофеина. На часах была половина седьмого утра — время, когда он начинал свои ежедневные занятия на виолончели, длившиеся порой до полудня.

В отличие от многих классических музыкантов, Себастьян не был «совой» и предпочитал придерживаться режима «ранней пташки». Другой причиной регулярных утренних подъёмов было отсутствие стабильной работы в оркестре, которая требовала бы иного распорядка дня. Он зарабатывал на жизнь, обучая игре на виолончели нескольких детей, а также получая деньги от музыкальных магазинов за то, что направлял к ним своих учеников для покупки инструментов. Порой случались и концерты — свадьбы, вечеринки, модные корпоративы — которые иногда приносили немного дополнительного дохода.

— Налей мне чашку, — раздался из гостиной требовательный голос матери. — И сахар на этот раз не забудь. Марта никогда не забывает. Ты уже давно должен был взять с неё пример.

Марта Смит была пятидесятисемилетней соцработницей из организации, поддерживающей музыкантов на пенсии. Она приходила помогать Лидии по дому три раза в неделю. Себастьян был благодарен Марте за помощь, но мало с ней общался, так как обычно был занят, когда она приходила.

— Да, мама, — рассеянно ответил Себастьян, привыкший к постоянным просьбам Лидии и выполнявший их, даже не задумываясь.

Он прокручивал в голове Концерт № 1 для виолончели с оркестром Шостаковича — в исполнении Ростроповича, разумеется - того, для кого этот концерт, собственно, и был написан, — когда налил две чашки кофе и прошёл в гостиную, где застал мать сидящей в своём любимом кресле с потёртой обивкой и смотрящей новости по телевизору.

Лидия Хассельбах была семидесятидвухлетней жилистой женщиной с вечно недовольным выражением лица, из-за которого она походила на строгую школьную учительницу. Её седые с проседью волосы были аккуратно собраны в небольшой пучок на затылке, на пожелтевшей коже лица виднелся тонкий слой пудры, а ястребиные глаза следили за каждым движением Себастьяна.

— Эта кучка идиотов разрушит страну, и никто, чёрт возьми, ничего с этим не делает, — сказала она, выражая своё мнение о политическом репортаже, который телевизионный эксперт освещал с пафосным энтузиазмом, и взяла чашку. Она посмотрела на Себастьяна. — Помяни моё слово — конец света близок, поэтому даже не думай приводить каких-нибудь детей в это сатанинское пекло. Ты меня слышишь?

— Да, мама. — Одна часть его мозга отдавала приказ отвечать ничего не значащими фразами на бесконечно негативные комментарии Лидии по поводу всего, что она видела по телевизору, а другая — переживала элегическую вторую часть концерта, где виолончель вела свою вторую тему, становясь всё более взволнованной, наращивая напряжение к кульминации на 148-м такте. Себастьяну всегда нравилась эта смена темпа после маршеобразного аллегретто первой части. Лёгкая дрожь удовольствия на мгновение появилась на его губах и исчезла бесследно. Он не хотел, чтобы Лидия подумала, будто он её не слушает или, упаси Боже, смеётся над ней.

— Вот именно. Никаких новых детей для этой Богом забытой страны. Им промоют мозги и непременно превратят либо в зомби, либо в пушечное мясо, — сказала Лидия, отпивая кофе и сама приходя в волнение. — Только музыка может спасти нас. Музыка может спасти этот прогнивший мир. Или могла бы… Я не знаю. — Она посмотрела на Себастьяна, словно желая убедиться, что он не собирается возражать, и, не заметив никакой явной реакции от покорного сына, снова повернулась к телевизору. — Я тебе когда-нибудь рассказывала, что я была в списке кандидатов на поездку в СССР с Кливлендским оркестром? — спросила она, не отрывая глаз от очередного эксперта на телеэкране.

Себастьян, слышавший эту историю всего лишь несколько десятков раз, покачал головой, чтобы вновь доставить удовольствие матери, позволяя ей погрузиться в столь дорогие для неё воспоминания.

— Это так, — с гордостью сказала Лидия. — Я могла бы стать первой американской арфисткой, которая сыграла бы для этих бедных людей. Я могла бы изменить историю, и, Бог знает, может, всё могло бы сложиться иначе, если бы я попала в тот тур.

Себастьян достаточно хорошо знал свою мать — бывшую профессиональную арфистку, переставшую выходить на сцену примерно с тех пор, как он себя помнил, — чтобы не спрашивать, почему она так и не получила место в оркестре в 1965 году, и что именно могло бы сложиться иначе, стань она его частью.

Он знал, что Лидия отыщет тысячу и одну причину, почему мир был к ней несправедлив, и как мужчины, включая «твоего никчёмного отца», разрушили её перспективы стать величайшей арфисткой в мире. Несмотря на то, что они оба жили в доме, которым владел покойный отец Себастьяна, Стивен Коупленд, и который он им оставил вместе с деньгами, позволявшими оплачивать все счета, Лидия по-прежнему считала свой брак с «человеком, который ничего не смыслил в музыке», величайшей ошибкой своей жизни.

— Не стой столбом, сходи свари яйца, пока не начал заниматься. Марте никогда не нужно ничего повторять. Она делает всё раньше, чем я успеваю подумать. — Голос Лидии настойчиво втискивался во вторую часть концерта, звучавшую в голове Себастьяна. — Мне нужно, чтобы ты днём заехал за таблетками, а ещё у нас заканчиваются овощи. Не забудь купить мяса на ужин, и на этот раз возьми бутылку приличного вина, а не то дешёвое пойло, что ты притащил на днях. Ты меня слышишь?

Она окинула взглядом одежду Себастьяна — старую гавайскую рубашку и штаны карго.

— И, ради всего святого, постарайся надевать что-нибудь приличное, когда находишься в доме, хорошо? Что с тобой сегодня такое? Ты же музыкант. — Она театрально вздохнула. — Вот я тут разглагольствую о том, чтобы не заводить детей. Какая же я глупая. Какие дети, Господи прости? Да ни одна женщина в мире даже не подумает связаться с тобой, если ты будешь продолжать одеваться как бродяга.

— Да, мама.

— И витамины свои не забудь принять. Или я должна всё за тебя помнить?

Себастьян выждал момент, чтобы убедиться, что от Лидии не последует новых указаний, но, заметив, что её внимание снова приковано к телевизору и, как обычно, захвачено «говорящими головами» на экране, он тихо вышел из комнаты.

Настало время ежедневных занятий. После того, как Себастьян сварил яйца, он спустился в подвал и, пройдя через прачечную, вошёл в «святая святых» — единственное место в доме, где его оставляли совершенно одного, где он мог делать, что хотел, и где его ждала виолончель.

Пол и стены этого «алтаря музыки» были покрыты старыми персидскими коврами, которые отец Себастьяна привёз из своих командировок на Ближний Восток. Стивен, инженер-нефтяник, много путешествовавший по работе, был известен как большой ценитель уникального ткацкого мастерства, распространённого только на Востоке.

У Себастьяна остались тёплые воспоминания об отце — человеке, который всегда был полон оптимизма, крутил пластинки The Beatles, когда Лидии не было дома (она терпеть не могла «эту дрянь»), и который неожиданно умер от сердечного приступа в возрасте пятидесяти лет.

Смерть отца стала тяжёлым ударом для Себастьяна, но она сблизила его с братом Полом, с которым он раньше почти не общался. Пол олицетворял собой всё то, что Лидия хотела видеть в сыне — он был аккуратным и организованным. Себастьян же был полной противоположностью брата. Ему никогда особо не было дела до своего внешнего вида, что раздражало Лидию – абсолютную перфекционистку. Она много занималась с сыном музыкой, чтобы «врождённая лень» Себастьяна не помешала ему двигаться вперёд на этом поприще, и «пожертвовала сотней часов» своего безраздельного внимания ради его занятий. В их доме никогда не устраивали ночёвок для друзей, а Себастьяна никогда не приглашали к одноклассникам, потому что у него никогда не было времени ни на что, кроме музыки.

Себастьян осторожно поставил всё ещё дымившуюся чашку кофе на старый стол, заваленный кипами нот. Он замер неподвижно посреди комнаты с закрытыми глазами, дожидаясь, пока закончится вторая часть концерта, всё ещё звучавшая у него в голове. Как только воображаемый Мстислав Ростропович опустил смычок, Себастьян открыл глаза и улыбнулся. Ростропович, воображаемый или нет, никогда не подводил его и всегда настраивал на нужный для занятий лад.

Он взял чашку с кофе и сделал несколько глотков, наслаждаясь напитком. Закончив, он поставил чашку обратно на стол и перевёл взгляд на большой, старый, потрёпанный, но прочный футляр для виолончели с семью серебряными застёжками, стоявший рядом с его стулом и пюпитром. Внутри футляра находилась самая ценная в жизни Себастьяна вещь — виолончель, на которую он потратил половину денег, оставленных отцом, едва достигнув возраста, достаточного для того, чтобы самостоятельно принять чрезвычайно трудное решение о покупке подходящего инструмента. На этот раз Лидия согласилась с его выбором.

Себастьян немного размялся: покрутил плечами и потянул их — третья часть концерта уже играла у него в голове.

Он медленно отстегнул застёжки футляра и открыл крышку. Внутри, на месте, была его виолончель Helmuth Keller & Son, «Галина» — названная в честь жены Мстислава Ростроповича. В тот момент, когда Себастьян впервые увидел эту виолончель, он понял, что она особенная. Её красота была достойна имени жены величайшего музыканта. Себастьян осторожно коснулся грифа и провёл пальцами по обечайке, вниз к эфам, корпусу и подгрифку.