Рылач Дарья Пока нету

– Опять начинается, – я выдохнула. – Тайта, сейчас не время…

– А когда было время?! – она повысила голос. – Когда тебя носили на руках? Когда тебе всё прощали? Когда папочка смотрел на тебя, как на икону, а мы были «проблемными»?

Я шагнула ближе.

– Ты сейчас серьёзно считаешь, что это мой выбор?

– Ага, – усмехнулась она. – Ты же всегда была любимицей. Маленькая, правильная, бедная Валери. Мы с ним ненавидели день, когда ты родилась. Знаешь это?

Я смотрела ей в глаза. Не отвела взгляд.

– Знаю.

Она моргнула. Я продолжила:

– Вы говорили это не раз. Вслух. При мне. Думаешь, я не слышала?

– Так может, – она резко приблизилась, – надо было сделать аборт? Всем было бы легче.

Вот тут щёлкнуло.

– Закрой рот, – сказала я тихо. – Ещё одно слово – и я тебе его закрою сама.

– О, смотри-ка, – она фыркнула. – Стала смелой? Или это отчаяние так вставляет?

– Это реальность, – ответила я. – Папа может умереть. И мне плевать, что ты чувствуешь по поводу моего существования. Мне нужны деньги.

– У меня их нет, – она резко рассмеялась. – Думаешь, я их печатаю? Я, в отличие от тебя, не сижу на чьей-то шее.

Я усмехнулась.

– Да? Интересно. Тогда объясни, почему тебя знают в каждом баре города и почему ты «работаешь» исключительно ночами.

– Ты охренела?! – она шагнула ко мне. – Ты меня шлюхой сейчас назвала?

– Я назвала вещи своими именами, – спокойно ответила я. – Меня не волнует, как ты зарабатываешь. Меня волнует, что ты можешь помочь. И не хочешь.

– Потому что ты мне никто, – выплюнула она. – Ты всегда была проблемой. Ты и сейчас ею остаёшься.

Я кивнула.

– Хорошо. Тогда слушай меня внимательно. Папа выживет. С тобой или без тебя. Но если ты сейчас развернёшься и уйдёшь – ты больше не подойдёшь к нему. Никогда. Я сделаю так, что ты будешь для него «где-то там». Как мы для тебя.

– Ты не имеешь права, – голос у неё дрогнул.

– Уже имею, – жёстко ответила я. – Потому что я не сбежала. А ты – да.

Она молчала. Губы дрожали. Злость мешалась с чем-то ещё – страхом? Виной?

– Пошла ты, – прошипела она и отвернулась. – Делай что хочешь.

– Сделаю, – сказала я ей в спину. – Уже делаю.

Отказано.

Она вышла, хлопнув дверью. Я осталась одна в комнате. Сердце колотилось. Руки тряслись. Но я не села. Не заплакала. Если ради отца мне нужно стать сукой – я стану. Я стояла ещё минуту. Две. Потом достала телефон. Следующий номер я знала наизусть.

Гудок. Второй.

– Ну? – его голос был хриплый, ленивый, как будто я оторвала его от сна. – Чего?

– Где ты? – спросила я без приветствий.

—Смешно, очень, – усмехнулся он. – Там же, где и положено быть таким, как я. Верно?

Я сжала челюсть.

– Я еду к тебе.

Пауза.

– С хрена ли? – он засмеялся. – Соскучилась, любимая сестрёнка?

– Закрой рот, Стивен. Я буду через час.

– Ой, как грозно. Прям папина копия, – выплюнул он. – Приезжай. Посмеёмся.

Гудки.

В СИЗО пахло пылью, потом и чем‑то гнилым. Как будто воздух здесь давно сдался. Я сидела за столом и ждала. Не нервничала. Уже нет. Когда проходишь ад – привыкаешь к запаху.

Стивен вошёл с ухмылкой. Худая рожа, синяки под глазами, но взгляд – всё такой же. Наглый. Он сел напротив, развалился, будто это не он за решёткой, а я.

– Ну, здравствуй, принцесса, – протянул он. – Чё, пришла посмотреть, как я тут без тебя справляюсь?

Я молчала.

– Чё, язык проглотила? Или мамочка сказала быть вежливой?

– Папе плохо, – сказала я спокойно.

Он фыркнул.

– И чё?

Пауза.

– Он сам виноват. Нехер было растить тебя как икону. Носились с тобой, будто ты святая.

Что‑то внутри щёлкнуло.

– У него сердце, Стивен. Ему нужна операция.

– О‑о‑о, – он закатил глаза. – Дай угадаю. Ты пришла за деньгами?

– Да. – сказала я сразу. – Шесть миллионов.

Он замер на секунду. А потом заржал. Громко. Гадко.

– ШЕСТЬ? – он вытер глаза. – Ты серьёзно? Ты же знаешь, что у них нихера нет.

– Я знаю, куда ушли эти деньги, – я наклонилась ближе к стеклу. – В твои тачки. В твоих шлюх. В твои «схемы».

– Не начинай, – скривился он. – Они сами мне давали.

– Ты брал, – отрезала я. – Годами. Ты сосал из них всё, что мог.

– А ты что, не сосала? – прищурился он. – Просто по‑другому. Любовь. Внимание. Всё твоё было. Всегда.

Я сжала трубку.

– Ты ненавидел меня ещё до того, как научился говорить?

– Конечно, – выплюнул он. – Потому что после твоего рождения нас просто вычеркнули. Ты – чудо. Мы – ошибка.

– Скажи это папе, – холодно. – Скажи, что он заслужил инфаркт.

– Не смей, – он ударил ладонью по столу. – Не смей прикрываться им!

– А ты прикрывался им всю жизнь, – повысила я голос. – «Пап, дай». «Пап, выручи». «Пап, я всё верну». Где. Деньги. Стивен.

Он наклонился вперёд, глаза потемнели.

– А НЕТ ИХ. Я всё просрал. И если он сдохнет – это не на мне.

– Врёшь, – сказала я тихо. – У тебя всегда есть заначка. Скажи где.

– А если нет? – ухмыльнулся он. – Ты что сделаешь? Заставишь?

Я смотрела на него долго. Он рассмеялся. Громко. Противно.

– Ты опоздала.

– Знаю, – кивнула я. – Поэтому ты сейчас сидишь здесь, а не в своей комнате с очередной шлюхой.

– Следи за языком, – прищурился он. – Ты вообще кто такая, чтобы со мной так говорить?

Я наклонилась вперёд.

– Та, кто сейчас единственная пытается спасти отца.

Пауза.

– А ты – просто ошибка, которую они слишком долго тянули.

Он усмехнулся, но в глазах что‑то дёрнулось.

– Ты всегда была мразью, Валери.

– А ты всегда был паразитом.

– Ты знаешь, как ты нас бесила? – вдруг резко сказал он. – С первого дня.

– Продолжай, – спокойно.

– Мы с Тайтой тебя ненавидели. Слышишь?

– Слышу.

– Лучше бы ты не рождалась. Мама сделала ошибку.

Я улыбнулась. Медленно.

– Знаешь, что смешно? – сказала я. – Я всё равно единственная, кто сейчас здесь. Не Тайта. Не ты. Я.

Он дёрнулся.

– Чё ты хочешь?

– Деньги.

– У меня их нет.

– Есть.

– Нет.

– Есть.

Он замолчал.

– Ты думаешь, я не знаю, – продолжила я тише, – Что ты не всё слил? Что часть ушла не «на гулянки»?

Он смотрел внимательно.

– Ты, блядь, ничего не знаешь.

Я наклонилась ещё ближе и тихо, почти беззвучно сказала:

– Дай деньги. Или я расскажу, кто на самом деле убил того человека.

Тишина. Настоящая. Он побледнел.

– Ты головой ударилась?– прошептал он.

– Нет.

– У тебя ничего нет.

– А у тебя – слишком много лишнего.

Он смотрел на меня долго. Потом рассмеялся. Но смех был нервный.

– Ты думаешь, тебе кто‑то поверит? Ты – истеричка. Любимица. Принцесса.

Я выпрямилась.

– Мне не нужно, чтобы верили.

– Тогда что?

– Чтобы ты понял: я больше не твоя сестра. И не твой щит.

– Пошла ты, – прошипел он. – Я тебе ни цента не дам.

Я кивнула.

– Я знала.

Встала.

– Подожди, – он вдруг напрягся. – Ты куда?

– Я пыталась, – сказала я спокойно. – Это был твой шанс

– Ты пожалеешь, – бросил он мне в спину. – Ты ещё приползёшь.

Я обернулась.

– Нет, Стивен.

Голос был ровный.

– Это ты сейчас сидишь и ждёшь, что тебя вытащат. А я – пошла за деньгами. Без тебя.

– Валери, блядь…

Я вышла, не оглядываясь. За спиной хлопнула дверь.

Отказано. Снова.

Я больше к нему не вернусь. За дверью остался человек, который однажды решил, что ненавидеть легче, чем быть благодарным.

Я с такой силой толкнула дверь квартиры – та отозвалась скрипом, будто тоже устала. В коридоре пахло кофе и его парфюмом. Он дома.

Медленно сняла куртку, повесила на крючок. Движения механические, будто у заводной куклы.

В голове – гул : цифры, лица, голоса. Шесть миллионов. СИЗО. Ненавидящий взгляд Стивена как и обвиняющий голос Тайты.

– Ты поздно, – раздался голос из кухни. – Я волновался.

Я не ответила. Прошла в гостиную, опустилась на диван. Глаза закрылись сами. Шаги. Тёплый свет. Передо мной чашка – пар, аромат, попытка заботы.

– Поешь, – сказал Нино, присаживаясь рядом. – Ты даже не ужинала, да?

Я открыла глаза. Его лицо – близкое, родное, тревожное. В груди что‑то дрогнуло, но тут же окаменело. Нельзя.

– Не хочу, – отодвинула чашку.

Он помолчал. Потом тихо:

– Что происходит? Ты снова пропадаешь и на работе? Тебя вчера не было, я переживаю. Давай я помогу? У моей семьи есть связи…

– Не лезь! – голос треснул, как стекло. – Твои связи – это кабала. Я сама разберусь.

Он отстранился. В глазах – не обида ещё, а предчувствие обиды.

– Валери, я просто хочу…

– Ничего ты не хочешь! – резко встала. – Ты хочешь чувствовать себя героем. Спасителем. Но это не твоя битва.

– А чья? – он тоже поднялся. – Твоя? Ты одна против всего мира?

– Да! – шагнула к окну, спиной к нему. – Потому что остальные либо бесполезны, либо опасны.

Тишина. Потом – тихий, опасный вопрос:

– Я тоже?

Я молчала.

– Скажи прямо, Валери. Я для тебя кто?

– Никто! – выпалила резко. – Просто… человек, с которым удобно.

Его лицо дрогнуло. Он шагнул ближе.

– Удобно? – повторил он, и голос стал жёстче. – То есть ты спишь и живёшь со мной, потому что удобно?

– Не перекручивай! – развернулась. – Я не это имела в виду.

– А что тогда? – он почти кричал. – Ты отталкиваешь меня каждый раз, когда тебе тяжело. Почему?

– Потому что мне не нужна помощь! – я ударила ладонью по подоконнику. – Не нужна жалость. Не нужны долги. Я не хочу быть обязанной!

– Обязанной мне? – он рассмеялся, но смех был горьким. – Ты думаешь, я жду расписки? Или чека? Я люблю тебя!

– Любовь – это не решение, – процедила жёстко. – Это только осложняет всё.

– Осложняет?! – он шагнул вперёд, схватив меня за плечи. – Ты слышишь себя? Ты говоришь, как человек, который уже сдался.

– Я не сдалась! – вырвалась. – Я просто знаю, что никто не поможет. Ты не поможешь.

– Почему? Потому что я недостаточно «жёсткий»? Не криминальный авторитет?

– Потому что ты – ты! – я ткнула пальцем ему в грудь. – Мягкий. Добрый. Верящий в справедливость. А мир – не такой. И я не такая.

– Какая? – тихо спросил он.

– Грязная, – прошептала тихо. – Я уже в грязи. И если ты подойдёшь ближе – испачкаешься.

– И что? – он схватил мои руки. – Пусть! Пусть я испачкаюсь. Но я не уйду.

– Уйдёшь. – опустила глаза. – Все уходят.

– Нет. – он сжал мои ладони. – Я знаю, ты боишься. Боишься, что я увижу тебя «настоящую» и разлюблю. Но ты не понимаешь… Я люблю тебя именно такую. Злую. Уставшую. Грязную. Даже когда ты отталкиваешь.

Я дёрнулась, но он не отпустил.

– Отпусти, – сказала глухо.

– Нет.

– Я сказала – отпусти! – рванулась, голос сорвался на крик. – Я не хочу твоей любви! Не хочу твоей жалости! Я хочу, чтобы ты исчез!

Тишина.

Он медленно разжал пальцы.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Я уйду. Но лишь потому, что ты не даёшь мне остаться.

Он шагнул к двери.

– Нино… – я обернулась.

Но он уже вышел.

Я сидела на диване, уставившись на остывшую кружку чая. Две чашки времени – и ни одной новой мысли. Дверь тихо щёлкнула. Я даже не обернулась. Знала – это Нино. Он прошёл мимо, не сказав ни слова. Сел рядом – не слишком близко, но и не на расстоянии. Молчал.

Минута. Две. Потом тихо:

– Помнишь, как ты говорила: «Я сама»? Как тогда, когда ты сломала каблук, но шла домой пешком, чтобы не просить меня помочь.

Я сжала пальцы в кулаки. Не надо. Не сейчас.

– Я помню, – прошептала, не поднимая глаз.

– И сейчас ты такая же. Сидишь здесь, смотришь на эту чашку, будто она даст ответ. А ответа нет. Потому что ты не даёшь себе его найти.

Я резко повернулась:

– Ты не понимаешь…

– Понимаю! – он впервые повысил голос, но тут же сбавил тон. – Понимаю, что твой отец болен. Что ты в панике. Что ты ищешь выход, но отвергаешь каждый, который я предлагаю.

Я встала, отошла к окну.

– Это не выход. Твои связи – это долги. Обязательства. Я не хочу, чтобы кто‑то потом держал нас за горло.

– А ты думаешь, мне нужны расписки? – он тоже поднялся, подошёл ближе. – Валери, я хочу помочь. Просто помочь. Без условий. Без «потом».

– Нет такого «без потом»! – я резко развернулась. – В этом мире всё имеет цену. И твоя помощь – тоже. Я не хочу платить. Не хочу быть обязанной.

– Да чем ты обязана мне, скажи, пожалуйста? – он шагнул вперёд, взял мои руки. – Тем, что я рядом? Тем, что не ухожу, даже когда ты отталкиваешь?

Я попыталась вырваться, но он не отпустил.

– Отпусти, – сказала глухо.

– Нет. – его голос дрогнул. – Я знаю, ты боишься. Боишься, что если примешь мою помощь, то потеряешь контроль. Что станешь «слабой». Но это не слабость. Это доверие.

– Доверие? – я рассмеялась, но смех вышел горьким. – Ты даже не знаешь, во что ввязываешься. Я уже в грязи. Я уже…

– Что? – он сжал мои ладони крепче. – Что ты уже?

– Ничего. – я опустила глаза. – Просто оставь меня.

– Не оставлю. – он притянул меня к себе. – Даже если ты будешь кричать, чтобы я ушёл. Даже если будешь говорить, что ненавидишь меня. Я останусь. Потому что я люблю тебя. Любую. Злую, усталую, испуганную. Даже ту, что пытается оттолкнуть.

Я замерла. Внутри что‑то рвалось – то ли закричать, то ли разрыдаться.

– Ты не понимаешь, – прошептала. – Я не могу… не могу позволить тебе…

– Что? Спасти тебя? – он улыбнулся, но глаза были серьёзными. – А если я скажу, что это ты меня спасаешь? Что каждый день с тобой – это шанс стать лучше, сильнее? Что ты – мой выход, а не проблема?

Я закрыла лицо руками.

– Пожалуйста…

– Нет, – он обнял меня, крепко, так, что стало трудно дышать. – Больше не буду просить. Просто скажу: я здесь. И никуда не уйду. Даже если ты снова скажешь «убирайся». Даже если снова закроешься. Я буду ждать. Пока ты не позволишь мне помочь.

Тишина.

Я стояла в кольце его рук, и внутри что‑то трещало, как перетянутая струна. Тепло его тела, запах, голос – всё это пробивало бреши в броне, которую я выстраивала годами. И именно это меня испугало. Потому что я знала: если сейчас позволю себе прижаться ближе, если выдохну «хорошо, помоги», – всё рухнет. Не только планы, не только моя борьба – я сама. Потому что тогда придётся признать, что я не одна. Что я кому‑то нужна не как функция, не как «та, кто справится», а как человек. Как женщина. А я не могу быть этой женщиной.

Я резко отстранилась, что он не успел удержать.

– Хватит, – сказала тихо. Слишком тихо.

Он посмотрел на меня – в глазах ещё надежда, но уже тень понимания.

– Валери…

– Я сказала: хватит! – выкрикнула я, и голос сорвался. – Ты не понимаешь. Или не хочешь понимать!

– Что не понимаю?! – он шагнул вперёд, глаза горят. – Что ты боишься? Так все боятся! Я тоже боюсь! Боюсь, что ты сгоришь изнутри!

– Вот именно! – я ударила ладонью по столу. – Ты боишься за меня! А я боюсь меня! Той, кем я становлюсь! Той, кто готова продать душу за эти шесть миллионов!

Тишина. Он хотел что‑то сказать, но я подняла руку, голос дрожал, но я не дала ему перебить:

– Нет. Слушай. Потому что я скажу это один раз. И больше не буду объяснять.

Я сделала глубокий вдох. Выдохнула.

– Ты хочешь любви. Хочешь партнёрства. Хочешь «вместе». А у меня этого нет. Внутри. Я не умею. Не научилась. Или разучилась. Не знаю. Но я не могу дать тебе то, чего ты хочешь.

Его лицо окаменело.

– Это неправда, – прошептал он. – Ты просто не позволяешь себе…

– А если это правда?! – я почти кричала. – Что тогда? Будешь ждать? Десять лет? Двадцать? Пока я наконец «раскроюсь»? Пока не решу, что достойна тебя?

– Мне плевать…

– А мне – нет! – я ударила кулаком по столу. – Мне не плевать, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты страдал из‑за меня!

– Так это ты решаешь, страдать мне или нет?! – он схватил меня за плечи, сжал. – Ты даже не даёшь мне выбора!

– Потому что выбора нет! – я вырвалась, отступила. – Есть только реальность. И в ней я – не та, кого ты любишь. Ты любишь образ. Идеал. Девушку, которая может быть рядом. А я… я не она.

Он замер. Потом медленно опустил руки.

– Значит, вот как. Ты просто отказываешься. Даже не попробовав.

– Я пробовала! – я закричала, и в этом крике было всё: боль, страх, отчаяние. – Каждый день! С тобой! Но каждый раз, когда ты говоришь «я люблю тебя», я чувствую, как лгу. Потому что не могу ответить тем же. Не могу. Прости.

Тишина стала осязаемой. Тяжёлой. Как свинцовое одеяло. Он смотрел на меня долго. Потом кивнул. Один раз. Резко.

– Хорошо.

Просто «хорошо». Без крика, без упрёков. И от этого было ещё больнее.

– Я ухожу, – сказал он спокойно. – Но знай, это я так не оставлю. И я не верю тебе.

Я молчала.

– И знаешь что? – он уже у двери, но обернулся. – Я всё ещё люблю тебя. Даже сейчас. Даже если ты считаешь, что этого недостаточно.

Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Без драмы. Но этот тихий щелчок замка разорвал что‑то внутри меня окончательно. Я опустилась на пол.

В квартире было слишком много воздуха. Слишком много тишины. И ни одного ответа. Только холодная правда:

Я не могу спасти отца, Нино. И себя – тоже .

А потом – крик. Настоящий, животный, вырвавшийся из самой глубины. Я закричала в пол, в ладони, в пустоту. Кричала так, будто хотела вытолкнуть из себя всю эту боль, всё это «не могу», всё это «не достойна».

– Почему?! – выдохнула я, задыхаясь. – Почему ты не можешь просто уйти и забыть?! Почему ты цепляешься за то, чего нет?!

Ответом была тишина. Я подняла голову. В зеркале – чужая женщина. Глаза красные, волосы спутаны, губы дрожат.

– Ты не заслуживаешь этого, – прошептала я. – Ни меня. Ни этой боли.

Но он уже не слышал. А я всё кричала – беззвучно, внутри себя, – кричала так, как не кричала никогда. Потому что впервые поняла: самое страшное – не то, что я теряю его. Самое страшное – что я никогда его по‑настоящему и не имела.