Книга Тетрадь МН читать онлайн бесплатно, автор Руслан Крышкин – Fictionbook
Руслан Крышкин Тетрадь МН
Тетрадь МН
Тетрадь МН

4

  • 0
Поделиться
  • Рейтинг Литрес:5

Полная версия:

Руслан Крышкин Тетрадь МН

  • + Увеличить шрифт
  • - Уменьшить шрифт

Руслан Крышкин

Тетрадь МН

Глава 1

Миша замкнулся в себе. Он уже не был тем добрым мальчишкой, подающим светлые надежды. Теперь он с опаской смотрел на мир глазами юноши, наполненными безразличием. Он больше не верил, что в жизни осталось место чему-то хорошему.

Детский дом встретил Мишу запахом хлорки и варёной капусты. Длинный коридор, линолеум в пузырях, стены выкрашены в больничный зелёный.

Воспитательница — женщина с быстрыми руками и мёртвыми глазами — показала ему кровать. Тонкий матрас, серое одеяло, тумбочка с царапинами. Больше ничего.

Миша положил рюкзак на кровать. В рюкзаке — тетрадь. Та самая. Он спрятал её на дно, под смену белья, будто тетрадь могли украсть. Здесь всё могли украсть: сигареты, печенье, мыло. Но тетрадь — нет. Тетрадь была его.

В первую ночь он не спал. Слушал, как храпят за стеной, как кто-то всхлипывает во сне, как скрипит дверь: кто-то ходил в туалет, кто-то курил в умывальной. Миша лежал и думал: если бы Ник был здесь, он бы лежал рядом. Положил бы морду на край кровати и смотрел своими грустными глазами. И всё было бы нормально. Но Ника не было.

В детском доме Миша быстро понял правило: не привязывайся. Здесь каждый мог уйти. Серёгу из третьей комнаты забрала бабушка. Лёху усыновили. Девочка Катя, которая рисовала цветы на запотевшем окне, перевелась в другую школу. Каждый раз — как удар. Не сильный, но накопительный. Как капли воды, которые точат камень.

Миша научился не заговаривать первым. Не садиться рядом. Не спрашивать, как зовут. Он стал невидимкой. Ходил, ел, спал. Отвечал на уроках — тихо, но правильно. Учителя не трогали его. Он был удобный: не дрался, не хулиганил, не воровал. Удобный, как мебель.

Однажды на уроке литературы учительница читала вслух «Кусаку» Андреева — про собаку, которую все бросили. Миша сидел неподвижно, смотрел в стол. Руки под партой сжимались в кулаки. Когда прозвенел звонок, он не встал. Сидел и смотрел в стол, пока класс не опустел.

Учительница подошла:

— Миша, ты в порядке?

— Да, — ответил он. — Просто у меня тоже была собака.

Учительница помолчала. Потом спросила:

— А что с ней случилось?

— Умерла, — сказал Миша. И вышел из класса.

Той ночью он достал тетрадь. Открыл на чистой странице. Сидел долго, грыз карандаш. Потом написал:

Вороны каркали и ждали того дня, Когда закончится холодная зима. Когда в оврагах запоют ручьи И снова станут солнечными дни. МН

Он посмотрел на эти строки. Они были не про ворон. Они были про Ника. Про то, как Ник лежал в будке и ждал, пока Миша вернётся. Ждал весны, которая не пришла.

Миша закрыл тетрадь и спрятал обратно. Больше он не показывал её никому.

Годы в детском доме прошли как один серый день. Миша рос, но не менялся. Стал выше, шире в плечах, но глаза остались те же — внимательные, насторожённые, как у зверя, который привык, что его бьют, но не привык сдаваться.

Так пролетели годы.

В восемнадцать лет, изрядно повзрослев, он покинул детский дом и отправился в Санкт-Петербург — подальше от провинциального города, где прошла его тяжёлая юность.

Он пытался жить как все: снял жильё, устроился на работу. Но мысли о прошлом не отпускали. Чувство вины за смерть Ника терзало его душу. Миша тосковал по дому, по бабушке и маме. За все эти годы мать ни разу не навестила его. Позже он узнал, что её нашли мирно лежащей в кровати — в руках она сжимала его тетрадь с рисунками и стихами.

Миша задавал вопросы Богу. Но Бог молчал.

Однажды, блуждая по сонным улицам ночного города, Миша написал на стене дома своё четверостишие:

«Порой и не вспомню,чего ради я жив —для общего благаиль природы каприз».

МН

И вдруг он испытал странное душевное успокоение. Казалось, какая-то глубинная часть его тревоги вырвалась наружу и материализовалась во что-то нужное. На мгновение ему даже показалось, что это кому-то необходимо — что потерянная, как и он, душа поймёт: она не одна во Вселенной.

Но тут же пришёл страх: а вдруг кто-то видел, как он «портит» стены великого города своими «посредственными стишками»? Оглянувшись по сторонам, Миша спрятал руки в карманы, крепко сжимая в кулаке мел. Ускорив шаг, он свернул за угол — и побежал, будто скрываясь от преследования.

Когда он оказался далеко от места «преступления», его охватило неожиданное веселье, перешедшее в озорной смех. Всё закончилось — никто за ним не следил. Он был никому не нужен.

Пустая тихая улица. Он один. Уже светало.

Миша зашёл в круглосуточный магазин в подвале на Подольской, купил пива и сигарет, а затем направился к скамейке в сквере Лидии. Мимо проходили первые прохожие, медленно проехала дежурная машина. На часах было почти семь, но ему не хотелось уходить.

В тот момент он почувствовал: что-то важное произошло в его жизни. Возможно, он нашёл смысл существования. Он решил писать на стенах великого города — в память о Нике. Тогда он ещё не знал, чем это обернётся.

Порой Миша так погружался в поиски нужных слов, что подвергал себя опасности. Он почему-то верил: чем глубже он погружается во тьму, тем лучше получаются его четверостишия.

Он много пил, загоняя себя в бесконечный поиск «идеальных» строк. Возможно, просто бежал от серой реальности, прячась за стеной слов. Ему хотелось верить, что его четверостишия — не просто набор букв, что мир в них нуждается. Делая большие глотки водки, он воображал себя значимым человеком. Ему казалось, что вскоре в городе Санкт-Петербурге пойдут разговоры о его надписях и о том таинственном, кто это пишет. Кто такой МН?

Но, трезвея, понимал: это никому не нужно. Что его стихи — лишь пустые слова, а он — глупый мальчишка с кучей недостатков и комплексов. Тогда он снова хотел всё бросить и попытаться наладить жизнь. Однако в глубине души считал это невозможным. «Как можно быть счастливым, когда в мире столько зла?» — думал он.

И всё же, даже от себя скрывая, он мечтал о любви — о той единственной, которая примет его таким, какой он есть.

Однажды, гуляя по городу и созерцая ночную тишину, он увидел её. Это был тот самый случай, когда сердцу не нужны подсказки разума. Её волосы, её губы, её глаза… Она была той, о ком тосковала его душа, о ком шептало его сердце. Судьба.

Теперь она была так близко — и в то же время так недосягаема. Девушка сидела на бордюре в тихом дворике, укрывшись в тени дерева. Миша не нашёл в себе смелости подойти. Он лишь спешно прошёл мимо и стал наблюдать из глубины арки.

«Кто она? Почему сидит ночью одна?» — думал Миша. Ему показалось, что она чем-то опечалена.

Глава 2

Миша не мог уснуть в своей маленькой комнате в коммуналке. Узкая кровать скрипела от каждого вздоха, а обои, пузырящиеся от сырости, казались ему картой какогото чужого, забытого города.

Он думал о девушке, которая сидела напротив его надписи. Пытался понять, почему она там и видела ли его стихи. Может, она читала их, пока сидела на бордюре, обняв колени? А может, даже не заметила. Эта мысль жгла сильнее всего — мысль о том, что его слова могли просто пролететь мимо неё, как мусор по ветру.

За стеной снова начался привычный ад. Соседалкаш скандалил с бабкойхозяйкой, шаря по полкам в поисках спрятанной бутылки.

— Где она, старая?! Я же помню, тут стояла! — хрипел он, грохая чемто железным.

Бабка отвечала ему тихим, усталым, но злым голосом, в котором слышалась вся её долгая, изломанная жизнь.

Миша привык к этому шуму. Он уже не вздрагивал. Этот крик стал для него таким же фоном, как тиканье дешёвых часов на полке. Но сегодня этот шум бесил. Сегодня он хотел тишины, чтобы услышать собственные мысли, а не пьяные разборки соседей.

Он налил себе водки в гранёный стакан, оставшийся от прежних жильцов. Сделал глоток. Горькая жидкость обожгла горло, но не принесла ни тепла, ни утешения. Она не могла заглушить ту тяжесть, которая давила на грудь.

Миша поставил стакан на подоконник и уставился в окно. Луна висела в небе огромная, жёлтая, будто нарисованная детской рукой. Она светила так ярко, что казалось, будто она специально высвечивает всю его никчёмность. Светила и будто убаюкивала: «Спи. Тебе ничего не нужно. Ты никому не нужен».

Миша смотрел на эту луну и понимал: девушка не полюбит его. Не потому, что она какаято особенная, а потому, что он сломан. У него внутри дыра размером с целую жизнь — с Ником, с матерью, с тем детским домом, где он научился не просить о помощи. Как он может предложить комуто свою любовь, если сам не знает, что с ней делать?

— Да кому я вообще нужен? — прошептал он в пустоту комнаты. Голос прозвучал жалко и глухо.

И тут же перед глазами всплыла картинка: он, мальчишка, стоит у будки и клянётся, что посадит Ника на цепь, лишь бы его не усыпили. Он предал друга, чтобы спасти. А теперь он сидит здесь и боится просто подойти к девушке и спросить: «Тебе плохо? Давай я посижу с тобой?»

Эта мысль ударила его сильнее любого крика за стеной. Он вдруг понял, что больше всего на свете хочет не любви. Он хочет просто быть рядом. Не для того, чтобы она его полюбила, а для того, чтобы ей стало чуть менее страшно сидеть одной в тёмном дворике.

Но он не мог. Ноги были словно налиты свинцом. Страх быть отвергнутым, страх услышать «уходи», страх снова оказаться тем самым Мишей Усовым, над которым все смеются, сковывал его намертво.

Он снова потянулся к стакану, но на полпути замер. Вылил водку в раковину. Белая пена зашипела и исчезла.

— Не поможет, — сказал он сам себе.

Миша лёг на кровать, натянув на себя колючее одеяло. Луна продолжала светить, безжалостно выхватывая из темноты каждую деталь: облупившуюся краску на двери, пустую бутылку на полу, тетрадь с детскими стихами, которую он так и не смог выбросить.

Мысли крутились по кругу, как загнанные звери. Он пытался ухватить какуюто важную мысль, ту самую, ради которой стоило жить, но она ускользала.

В конце концов усталость победила. Он провалился в тяжёлый сон без сновидений. И только луна всё так же смотрела в окно, будто караулила его, не давая забыть, что завтра ему снова придётся проснуться в этой комнате и решить: будет ли он просто прятаться от мира или наконец сделает шаг навстречу ему.

Глава 3

Утро выдалось серым и липким, как почти все утра в Петербурге. Миша вышел из подъезда, не зная зачем. Просто не мог больше лежать в той комнате, где луна всю ночь судила его без права на апелляцию.

На тротуаре, шаркая метлой по мокрому асфальту, стоял дворник. Миша узнал его сразу — по ссутуленной спине, по потёртой кепке, надвинутой на брови, по тому, как он двигался: медленно, но точно, будто не подметал, а разговаривал с каждым камешком.

— Здравствуйте, Владимир Иванович.

Дворник обернулся. Его лицо, испещрённое глубокими морщинами, расплылось в спокойной улыбке. Улыбка человека, который давно перестал удивляться чемулибо, но всё ещё радуется мелочам.

— О, Миша. А я думал, ты уже на работу ушёл. Или тебя опять штормит?

— Да нет, сегодня нормально. Просто не спалось.

Владимир Иванович опёрся на метлу и посмотрел на Мишу так, как смотрят на человека, которого знают лучше, чем он сам себя. Миша не раз замечал этот взгляд, но всякий раз списывал на возраст: старики всегда так смотрят, будто им открыто чтото недоступное молодым.

— Не спалось — это бывает, — кивнул Владимир. — Особенно когда голова полная, а руки пустые.

Миша не нашёлся, что ответить, и просто сунул руки в карманы.

— Слышь, Миш, — продолжил Владимир, словно между делом, — ты не видел тут, на углу, новую надпись? Опять этот… — он поправил себя, — опять этот МН наследил. Новое четверостишие. Таинственный поэт Петербурга.

Миша дёрнулся, но тут же взял себя в руки.

— Да, слышал про него. Какойто чудак, видимо, делать нечего.

— Чудак, — повторил Владимир, и в его голосе не было ни осуждения, ни насмешки. — Может, и чудак. А может, человек, у которого внутри слишком много, и девать некуда. Вот и выплёскивает. На стены. Потому что стены не осудят. Стены — они, Миш, молчат. А люди — нет.

Миша замер. Владимир говорил так, будто знал. Но не мог знать. Или мог?

— А что, — осторожно спросил Миша, — повашему, этот МН… нормальный вообще? Ну, в смысле, зачем ему это?

Владимир Иванович снял кепку, протёр лоб тыльной стороной ладони и снова надел.

— Я тебе так скажу, Миша. Я много лет мету эти улицы. За это время я видел, как люди выбрасывают друг друга, как бросают детей, как спиваются в подворотнях. А ещё я видел, как ктото ночью написал на стене четыре строчки, а днём остановился мужик, прочитал — и стоит. И плачет. Прямо посреди улицы. И никто его не трогает. И он никого. Просто читает и плачет.

Миша молчал. Внутри чтото перевернулось.

— Вот и ответь себе, — тихо сказал Владимир, — нормальный этот МН или нет. Если его слова хоть одного человека заставили остановиться и подумать — значит, не зря.

Повисла тишина. Гдето далеко проехала маршрутка, хлопнула дверь подъезда, каркнула ворона на проводах. Обычное утро. Но Миша его не слышал.

— Ты, Миша, не прячься, — вдруг добавил Владимир, и голос его стал серьёзнее. — Я тебя давно наблюдаю. Ты парень неглупый, но всё норовишь в тень. А жизнь, она не ждёт. Вот сейчас ты молодой, здоровый — кажется, впереди ещё куча времени. А потом оглянешься — и нет ничего.

Миша сглотнул. Хотел возразить, но горло перехватило.

— Владимир Иванович, я…

— Я не философствую, — перебил дворник, снова принимаясь за метлу. — Я просто говорю: если у тебя есть что сказать — говори. А если есть что сделать — делай. И неси за это ответственность. Не прячься за «а вдруг не получится». Вон, твой МН — не прячется. Хоть и чудак, а выходит в ночь и пишет. Потому что верит: комуто это нужно.

Миша кивнул. Он хотел сказать: «Владимир Иванович, я и есть МН». Но не смог. Слова застряли гдето на полпути между горлом и языком.

Вместо этого он спросил другое — то, что мучило его всю ночь:

— Владимир Иванович… можно я вас кое о чём спрошу? Не про стихи. Просто… — он замялся, чувствуя, как краснеет, — если человек увидел когото, и понял, что этому человеку плохо, но не может подойти, потому что… ну, потому что он никто… что ему делать?

Владимир остановился. Посмотрел на Мишу долго и внимательно. Потом тихо сказал:

— Ты не никто, Миша. Никто — это те, кто видит и проходит мимо. А ты — видишь и болеешь. Это уже немало.

Пауза.

— Но мало — это мало, — добавил он и снова зашуршал метлой. — Если хочешь подойти — подойди. Если боишься — напиши ей. Ты же… — он кашлянул, будто спохватившись, — ты же умеешь слова находить.

Миша вздрогнул.

Владимир Иванович отвернулся и деловито смёл в кучу мокрые листья, будто ничего не сказал. Будто это был обычный разговор о погоде.

Миша стоял на тротуаре и смотрел дворнику в спину. Внутри боролись два чувства: страх и благодарность. Страх — потому что Владимир, кажется, знал всё. Благодарность — потому что не сказал этого прямо, дал ему шанс сказать самому.

— Спасибо, Владимир Иванович, — тихо произнёс Миша.

— Не благодари, — отозвался дворник, не оборачиваясь. — Иди. День длинный.

Миша пошёл. Листья шуршали под ногами. Гдето впереди, в одном из тихих дворов, на стене старого дома сохли его строки, написанные ночью. Он не знал, читал ли их ктонибудь. Но впервые за долгое время ему захотелось, чтобы читали. Чтобы остановились. Чтобы подумали. И чтобы та девушка с бордюра — если она вернётся — нашла там чтото, что заставит её встать.

Глава 4

Миша не хотел идти. Он честно попытался занять себя: прибрался в комнате, вымыл посуду — что случалось реже, чем солнечное затмение, — даже попытался читать книгу, которую ктото оставил на общей кухне. Но буквы плыли перед глазами, а ноги уже знали маршрут.

Он вышел из подъезда в десятом часу вечера, сказав себе: «Просто пройдусь. Просто подышу». Он врал так неубедительно, что даже луна, казалось, закатила глаза.

Дворик появился за поворотом, как всегда — тихий, запертый между четырьмя стенами старых домов. Фонарь бросал жёлтый круг света на бордюр, где сидела она. Она сидела на том же месте. В той же позе — обняв колени, опустив голову. Будто и не уходила. Будто провела здесь весь день, всю ночь, и ещё одну ночь, и ещё.

Миша замер в глубине арки. Прижался плечом к холодному кирпичу. Сердце стучало так громко, что ему казалось — она должна услышать. Он стоял и смотрел, как смотрят на чтото слишком красивое и слишком далёкое: закат за окном самолёта, звезду в телескоп, девочку, которая никогда не будет твоей.

«Просто подойди, — сказал он себе. — Просто сядь рядом. Не говори ничего. Просто сядь».

Он не двинулся. И тогда она подняла голову. Она посмотрела прямо на него. Не сквозь, не мимо — на него. Будто знала, что он там. Будто ждала.

Миша почувствовал, как воздух ушёл из лёгких, а ноги приросли к асфальту. Секунда. Две. Три.

Она отвернулась. Не зло, не брезгливо, не с презрением. Просто отвернулась. Будто поняла: он не подойдёт. И не стала ждать.

Миша выдохнул. Руки дрожали. Он отступил на шаг, потом ещё, и вышел из арки спиной, как вор, который не нашёл, что красть.

Он шёл по ночным улицам и ругал себя. Громко, зло, сквозь зубы — прохожие косились.

— Трус. Трус. Трус.

Слово стучало в висках, как монотонный, издевательский бой часов. Но он не мог с ним спорить. Потому что это была правда. Он — трус. Не в том смысле, что боится драки или боли. Он дрался в детском доме, получал по лицу, не ныл. Это другое. Он боится, что ктото посмотрит на него — и не увидит ничего. Никого. Пустое место.

В детском доме девочки не обращали на него внимания. Совсем. Он был для них мебелью: кровать, тумбочка, Миша. В школе — то же самое. Когда распределяли пары на медленный танец, он стоял у стены и делал вид, что ему плевать. А потом, когда все уходили, он оставался и прислушивался к эху в пустом спортзале. Это эхо было единственным, что ему отвечало.

Однажды, в седьмом классе, он набрался смелости и подошёл к девочке Лене на перемене. Она сидела на подоконнике и ела булочку. Он встал рядом, открыл рот, и… она посмотрела на него так, будто он испортил ей булочку. Просто посмотрела и отвернулась. И всё. Он не сказал ни слова. Вернулся к парте и весь день просидел, уткнувшись в тетрадь.

Это было давно. Но рана не затянулась. Она только присохла, как кожа на коленке, которую сорвал летом: кажется, зажило, но стоит задеть — и снова щиплет.

Теперь, на ночном проспекте, Миша понимал: ничего не изменилось. Он вырос, переехал в Питер, научился писать стихи на стенах, но внутри — тот же мальчишка у подоконника, который не может выдавить из себя ни слова.

Он зашёл в круглосуточный магазин на углу. Тот самый, подвальный, на Подольской. Купил пива и сигарет. Продавщица даже не подняла глаз — впрочем, как всегда.

Сел на скамейку в сквере. Пусто. Только ветер гонял сухой лист по аллее, будто ему тоже было неспокойно.

Миша сделал глоток. Пиво было тёплым и горьким. Он смотрел на фонарь, на чёрные деревья, на окна, где изредка мелькал свет — чьято жизнь, чьято обычная, нормальная жизнь, где люди не боятся подойти друг к другу.

— Зачем я туда хожу? — прошептал он в темноту. — Зачем? Я же знаю, что ничего не выйдет. Что я не смогу. Что она посмотрит — и отвернётся. Как все. Как всегда.

Он замолчал. Лист пролетел мимо и застрял в траве.

— И всё равно пойду, — добавил он, и в этом не было ни бравады, ни решимости. Только усталое, безнадёжное упрямство, как у человека, который тонет, но продолжает грести, зная, что берега нет.

Миша допил пиво, смял банку и положил на скамейку. Потом подумал — и забрал, кинул в урну. Владимир Иванович бы одобрил.

Он пошёл домой. Ноги были тяжёлыми, голова — пустой. В комнате было темно и тихо. Сосед за стеной не скандалил — видимо, нашёл свою бутылку.

Миша лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок. Он знал, что завтра снова пойдёт к двору. И снова будет стоять в арке. И снова не подойдёт. И снова будет ругать себя. И снова вернётся. И снова. И снова.

Потому что гдето внутри, глубоко, под всеми шрамами и страхами, жила тонкая, непонятная, неразумная надежда. Может, однажды она не отвернётся. Может, однажды он найдёт слова. Может, однажды стены, на которых он пишет, скажут ей то, что он не может сказать сам.

Глава 5

Миша снова пришёл в арку. Не потому что надеялся на чудо, а потому что не знал, куда ещё идти. Он не оправдывался перед собой, не придумывал причин — просто стоял в тени, сливаясь с кирпичной кладкой, становясь частью темноты.

Маша сидела на бордюре, курила и смотрела в экран телефона. Свет дисплея выхватывал из темноты её профиль: острый подбородок, тонкую линию бровей, прядь волос,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Купить и скачать всю книгу

Другие книги автора