Полная версия:
Румит Вораназ По ту сторону зеркала
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Элинор не развеивала. Она боялась, что вместе с пеплом улетит и память.
Мачеха — высокая, острая, с глазами, как два буравчика, — появилась через год после смерти матери. Она привела двух дочерей: Клару и Фредерику. Клара была круглой, рыхлой, с тонкими волосами и вечно недовольным лицом. Фредерика — худой, костлявой, с руками, похожими на грабли. Они не любили Элинор, но не били её — они просто стирали её существование, делали её невидимой, заставляли забывать, что она вообще есть.
— Сиди в кухне, — говорила мачеха. — Убирай, чисти, мечи пепел. Не показывайся на глаза гостям. И никогда не снимай платье.
Платье у Элинор было серым, когда-то синим, но выцветшим до бесцветья. Оно было ей велико, и она подвязывала его верёвкой. Оно пахло дымом и чем-то сладким — тем запахом, который остаётся после того, как сгорает что-то живое. Иногда, когда она ложилась спать, ей казалось, что платье дышит — поднимается и опускается, как грудная клетка спящего зверя. Она не снимала его, потому что мачеха запрещала. И потому что она чувствовала: без него она перестанет существовать.
В тот день, когда началась эта история, в доме готовились к балу. Король искал невесту для своего сына, и все девушки королевства были приглашены. Мачеха суетилась, Клара и Фредерика перемерили все платья, а Элинор сидела в кухне и чистила камин. Она не мечтала о бале. Она мечтала о том, чтобы пепел перестал шевелиться по ночам, чтобы тени не бродили по углам, чтобы мать пришла во сне и сказала, что всё будет хорошо.
Но мать не приходила. Вместо неё пришла Лиса.
2. Первая встреча
Элинор сидела у остывшего камина и смотрела на угли, которые давно погасли. Она не плакала, потому что слёзы не вытирали пепел. Она просто сидела и слушала, как в доме шумят гости, как смеётся Клара, как ругается мачеха.
— Ты не хочешь на бал? — спросил голос.
Элинор обернулась. На подоконнике сидела Лиса. Маленькая, рыжая, с глазами, которые были слишком большими для её морды, и слишком человеческими.
— Я не могу, — сказала Элинор. — У меня нет платья, нет туфель, нет кареты. И мачеха не пустит.
— Ты думаешь, что бал — это про платье и карету? — усмехнулась Лиса. — Нет. Бал — это про выбор. Ты сидишь здесь, в пепле, и выбираешь быть тенью. А могла бы пойти и выбрать быть собой. Но для этого нужно не платье. Нужно желание.
— Я не знаю, кто я, — прошептала Элинор.
— Ты знаешь, — сказала Лиса. — Ты просто боишься это признать. Ты — не Пепел. Ты — Элинор. И Элинор когда-то была сильной. Она выжила после смерти матери, после отца, после всех унижений. Она выжила, потому что внутри неё есть что-то, что не горит. То, что ты называешь пеплом, — это просто защита. Но защита не должна быть тюрьмой.
Элинор подошла к Лис. Она хотела погладить её, но Лиса отстранилась.
— Не касайся меня, — сказала она. — Я здесь не для того, чтобы ты гладила меня. Я здесь, чтобы сказать тебе: скоро ты выйдешь из дома. И когда выйдешь, ты встретишь Волка. Не бойся его. Он — не враг. Он — твой выбор. И если ты выдержишь его взгляд, ты обретёшь не принца, а себя.
Лиса исчезла, как будто её и не было. На подоконнике остался только след — рыжий волосок, который Элинор спрятала в карман. Она не знала, что это значило, но она чувствовала: что-то изменилось. Пепел перестал шевелиться. Тени застыли. И воздух стал тяжёлым, как перед грозой.
3. Фея-паразит
Мачеха уехала на бал вместе с Кларой и Фредерикой. Дом опустел, и Элинор осталась одна. Она сидела у камина, и вдруг пламя вспыхнуло ярче, чем обычно — оно стало зелёным, потом синим, потом белым, и из него вышла женщина. Она была высокой, очень высокой, с лицом, которое менялось каждую секунду: то оно было молодым, то старым, то красивым, то уродливым. Её платье было сделано из огня, но огонь не жёг — он обволакивал.
— Я — твоя крёстная, — сказала женщина. — Или та, кого называют крёстной. На самом деле я — не крёстная. Я — шанс. Я даю тебе возможность пойти на бал. Но не просто пойти — выбрать. Я дам тебе платье, карету, туфельки. Всё, как в сказке. Но запомни: всё это — иллюзия. В полночь чары рассеются, и ты вернёшься сюда. А если не вернёшься, если останешься в иллюзии, — ты станешь моей. Навсегда.
— Твоей? — переспросила Элинор. — Кто ты?
— Я — та, кто питается желаниями, — сказала женщина. — Я даю людям то, чего они хотят, а потом забираю их сущность. Они становятся пустыми, довольными и счастливыми — но не живыми. Ты хочешь быть живой? Тогда иди на бал, но не оставайся там. Выбирай не принца, выбирай себя. И тогда я не смогу тебя забрать.
Она взмахнула рукой, и Элинор оказалась в золотом платье. Оно было тяжёлым, но невесомым, и от него исходил свет. На ногах её были хрустальные туфельки — прозрачные, как лёд, и внутри каждой из них горела маленькая искра.
— Иди, — сказала крёстная. — Иди и помни: полночь — это коллапс. Всё, что ты видишь, — это суперпозиция. Ты одновременно и бедная служанка, и будущая королева. Но выбор делает тебя одной из них. Не ошибись.
Элинор вышла из дома и села в карету из тыквы. Лошади были белыми, как снег, и их глаза горели тем же светом, что и туфельки. Она не чувствовала страха. Она чувствовала надежду — ту, которая сгорает в пепле, но всегда тлеет под ним.
4. Бал как симуляция
Дворец был огромным, но Элинор сразу поняла: он — не настоящий. Колонны мерцали, стены дышали, и в каждом зеркале она видела не себя, а другую себя — ту, которая уже стала королевой, ту, которая уже умерла, ту, которая никогда не родилась.
На балу было много людей. Они танцевали, смеялись, говорили, но их голоса звучали приглушённо, как будто из-под воды. Элинор смотрела на них и понимала: все они — такие же, как она. Они пришли сюда, чтобы выбрать, но большинство из них уже выбрали иллюзию. Они хотели быть богатыми, красивыми, любимыми — и крёстная дала им это, но взамен забрала их волю. Они танцевали, но их движения были механическими, их улыбки — пустыми.
Принц приблизился к ней. Он был красивым — слишком красивым, с глазами, которые смотрели не на неё, а сквозь неё. Он взял её за руку, и она почувствовала, как её тело теплеет, как ей хочется забыть обо всём и просто танцевать, и забыться, и стать частью этой иллюзии.
— Ты прекрасна, — сказал принц. — Ты — та, кого я искал.
— Ты меня не знаешь, — ответила Элинор. — Ты видишь только платье и туфельки. Ты не видишь меня.
— Я вижу твою душу, — сказал принц, и его голос стал глубже, как будто он говорил не от себя, а от кого-то другого. — Твоя душа светится. Она — как хрусталь. Она может разбиться, но осколки будут прекрасны.
Элинор хотела улыбнуться, но в этот момент она услышала шёпот:
— Не верь ему. Он — не принц. Он — просто отражение твоих желаний. Он — то, чем ты хочешь быть, но не то, что тебе нужно.
Она обернулась. На балконе стоял Волк. Он был чёрным, с горящими глазами, и он не вписывался в эту светлую, фальшивую реальность.
— Я знаю, — ответила ему Элинор, хотя никто вокруг не слышал её слов. — Но мне так хочется поверить.
— Верь, — сказал Волк. — Но не забывай, что часы бьют полночь. Когда они пробьют, иллюзия исчезнет, и ты останешься с выбором. Если ты выберешь принца, ты останешься в иллюзии навсегда. Если ты выберешь себя — ты станешь свободной.
Элинор танцевала, но она чувствовала, как туфельки начинают давить, как платье становится тяжелее, как воздух вокруг неё сгущается. Она знала: время уходит. И она должна была решить, кто она — Пепел или Элинор, служанка или королева, жертва или хранительница.
5. Побег и хрустальный след
Часы начали бить. Полночь. Первый удар, второй, третий. Элинор вырвалась из рук принца и побежала вниз по лестнице. Её туфельки скользили по мрамору, платье трепетало на ветру, и она бежала, потому что знала: если она остановится, она пропадёт. Она бежала вниз, оставляя за собой хрустальные следы — потому что одна туфелька соскользнула с ноги и осталась на ступени.
Она выбежала из дворца. Карета исчезла, платье превратилось в серое рубище, и она осталась стоять на пустой дороге в одной туфельке. Но она была свободна. Она не стала частью иллюзии. Она выбрала себя.
И тогда она поняла: хрустальная туфелька — это не потерянная вещь. Это код. Это зацепка для реальности, которая должна была коллапсировать в её выбор. Принц найдёт туфельку и будет искать её. Но она не хотела быть найденной. Она хотела быть нашедшей.
— Ты сделала это, — сказала Лиса, появившись из-за поворота. — Ты сбежала из иллюзии. Теперь ты можешь выбирать, что делать дальше. Ты можешь вернуться домой и ждать принца, который принесёт тебе туфельку. Ты можешь пойти в лес и стать хранительницей. Ты можешь остаться здесь и исчезнуть. Это — твой выбор.
— Я хочу разбить туфельку, — сказала Элинор. — Я хочу разбить её, чтобы она не могла меня найти. Чтобы принц не мог меня найти. Чтобы я не была чьей-то собственностью.
— Тогда иди, — сказала Лиса. — Иди к Волку. Он ждёт тебя. Он разобьёт туфельку так, как надо.
6. Волк и разбитый хрусталь
Волк ждал её на поляне, где не было деревьев, только трава и луна. Он сидел с хрустальной туфелькой в зубах — той самой, которую она потеряла.
— Ты готова? — спросил он.
— Да, — сказала она. — Разбей её. Но не просто разбей. Разбей так, чтобы осколки стали звёздами.
Волк сжал челюсти, и туфелька хрустнула. Она разлетелась на тысячи осколков, но осколки не упали на землю — они взлетели в небо и стали звёздами. Каждая звезда — это была вероятность, каждый осколок — это был выбор. И Элинор смотрела на них и видела все свои возможные жизни: ту, где она стала королевой, ту, где она умерла, ту, где она осталась служанкой, ту, где она стала хранительницей.
— Теперь ты свободна, — сказал Волк. — Ты не связана с принцем, не связана с туфелькой, не связана с прошлым. Ты — чистая вероятность. Ты — суперпозиция. И только ты выбираешь, во что коллапсировать.
Элинор пошла по полю. Она не знала, куда идёт, но она знала, что идёт к себе. Она шла через лес, и деревья расступались перед ней, потому что она больше не была Пепел. Она была Элинор — та, кто разбила иллюзию и создала звёзды из хрусталя.
7. Эпилог. Лиса и Волк у нового порога
Лиса сидела на камне и смотрела на звёзды, которые зажглись над поляной. Волк лёг рядом, и его глаза светились золотом.
— Она сделала это, — сказал Волк. — Она выбрала себя, а не принца.
— Она всегда была сильнее, чем думала, — ответила Лиса. — Ей просто нужно было, чтобы кто-то напомнил ей об этом.
— А что теперь? — спросил Волк.
— Теперь — Спящая красавица, — сказала Лиса. — Она спит уже сто лет, но не потому, что проклята. Она спит, потому что боится проснуться и увидеть правду. Мы поможем ей выбрать не поцелуй, а пробуждение.
Семь зеркал. Белоснежка.
1. Зеркало, которое говорит
Замок стоял на скале, где ветер пел песни о том, что было и что будет. Внутри, в самой высокой башне, висело зеркало — не простое, а живое. Его рама была из чёрного дерева, инкрустированного серебром, а его поверхность не отражала, а создавала. Каждое утро королева подходила к нему и спрашивала:
— Зеркало, зеркало на стене, кто прекрасней всех в стране?
И зеркало отвечало. Оно не льстило, не обманывало — оно показывало истину. Но истина эта была сложнее, чем просто красота. Зеркало показывало не лицо, а вероятность — ту версию человека, которая была наиболее актуальной в данный момент. Иногда королева видела себя молодой и сияющей, иногда — уставшей и старой, иногда — мёртвой. Она не боялась, потому что верила: красота — это сила, а сила — это власть.
Но однажды зеркало сказало:
— Ты прекрасна, королева. Но Белоснежка прекраснее. Её красота — не внешняя. Она — внутренняя. Она — та, кто видит все отражения и не боится ни одного.
Королева побледнела. Она не могла принять, что кто-то может быть прекраснее её, потому что она вложила всю свою жизнь в то, чтобы быть единственной. Она вызвала охотника и сказала:
— Уведи Белоснежку в лес. Убей её и принеси мне её сердце.
Охотник не хотел убивать, но он боялся королевы. Он взял Белоснежку за руку и повёл в лес. Но в лесу он остановился, посмотрел на неё и увидел её глаза — глаза, в которых отражалась вся бесконечность. Он не мог убить её. Он сказал:
— Беги. Беги и не возвращайся. Королева хочет твоей смерти, но я не дам ей тебя. Беги туда, где семь холмов встречаются с семью ручьями. Там ты найдёшь дом, в котором живут семь теней. Они не злые, они — отражения. Они помогут тебе.
Белоснежка побежала. Она бежала через лес, где деревья были зеркалами, отражающими её собственные страхи. Она бежала через поля, где трава шептала её имя. Она бежала, пока не упала на колени перед маленьким домиком, который стоял у подножия семи холмов. Домик был крошечным, но в нём горел свет, и из трубы шёл дым, пахнущий хлебом и мёдом.
Она постучала. Дверь открылась, и она увидела их — семь фигур, которые не были людьми. Они были тенями, каждая из которых имела свой цвет: красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый. Они не говорили словами — они говорили эхом. Их голоса звучали в унисон:
— Мы ждали тебя. Мы — твои отражения. Ты потеряла нас, когда ушла из замка. Теперь ты должна найти нас снова.
2. Семь теней
Гномы — так называла их Белоснежка — не были карликами. Они были аспектами её собственной души, которые она отсекла, чтобы стать идеальной. Каждый из них нёс в себе ту часть, которую она не хотела видеть:
· Красный — её гнев, тот, что она прятала за улыбкой.
· Оранжевый — её страх, тот, что она заталкивала в самые тёмные уголки.
· Жёлтый — её радость, которую она подавляла, чтобы быть серьёзной.
· Зелёный — её ревность, которую она не признавала даже перед собой.
· Голубой — её печаль, которую она утопала в молчании.
· Синий — её любовь, которую она боялась отдать, потому что боялась потерять.
· Фиолетовый — её надежда, которая тлела, но не разгоралась.
Каждый из них был уродливым, смешным, несовершенным. Но вместе они составляли целостность, которую она потеряла, когда согласилась быть «прекрасней всех».
— Мы не враги, — сказали они хором. — Мы — ты. Ты не можешь быть целой, пока не примешь нас. Но ты боишься, потому что мы — не идеальны. Ты хочешь быть только красивой, но красота без уродства — это ложь.
Белоснежка сидела на полу и плакала. Она не знала, что делать. Она привыкла быть той, кого все любят, но никто не знает. Она привыкла быть отражением, а не оригиналом.
— Я не хочу быть уродливой, — прошептала она.
— Ты не будешь уродливой, — ответили гномы. — Ты будешь настоящей. Это страшнее, чем быть уродливой. Это страшнее, чем быть красивой. Это — быть живой.
3. Яблоко как катализатор
Королева не остановилась. Она узнала, что Белоснежка жива, и решила действовать сама. Она переоделась в нищенку, взяла корзину с яблоками и пошла в лес. Яблоки были не простыми — они были коллапсами. Каждое яблоко содержало в себе целый мир вероятностей, и только одно из них было настоящим — то, что могло вернуть Белоснежку к целостности или уничтожить её навсегда.
Она подошла к домику и постучала. Гномы были на работе, и Белоснежка открыла дверь одна.
— Хочешь яблоко, милая? — спросила королева, протягивая самое красное, самое соблазнительное яблоко.
— Я не должна брать еду у незнакомцев, — сказала Белоснежка.
— Но это не просто яблоко, — сказала королева, и её голос стал мягче, почти нежным. — Это — выбор. Каждый кусочек этого яблока — это одна из твоих жизней. Если ты съешь его, ты сможешь выбрать, какой из них стать. Ты сможешь выбрать свою настоящую суть.
Белоснежка взяла яблоко. Она чувствовала его тяжесть, его холод, его память. Она знала, что это ловушка, но она также знала, что это — шанс. Она откусила кусочек, и мир вокруг неё взорвался.
4. Коллапс идентичности
В тот момент, когда она прокусила кожуру, она перестала быть одной. Она стала всеми своими версиями сразу. Она видела себя дочерью короля, беглянкой, спящей, мёртвой, живой, старухой, ребёнком. Она видела себя любящей и ненавидящей, побеждающей и проигрывающей. Она видела себя в семи зеркалах, и каждое зеркало показывало свой цвет, свою боль, свою правду.
Гномы окружили её. Они больше не были отдельными — они сливались в одно сияющее пятно, которое росло и росло, пока не заполнило всю комнату. Голоса их звучали, но теперь это был один голос, глубокий и чистый:
— Ты видишь? Мы не враги. Мы — твои отражения. Мы — твои выборы. Мы — то, чем ты могла бы стать, но не стала. И если ты примешь нас, ты станешь целой. Если ты оттолкнёшь нас, ты умрёшь, но смерть твоя будет не окончательной — она будет вечным сном, в котором ты будешь видеть нас, но не сможешь коснуться.
Белоснежка лежала на полу, и в её руке было яблоко. Она не умерла — она прозрела. Она видела все свои жизни, и в каждой из них она была неполной. Только сейчас, когда она приняла свои тени, она начала становиться настоящей.
— Я принимаю вас, — прошептала она. — Я принимаю гнев, страх, радость, ревность, печаль, любовь и надежду. Я принимаю свои отражения. Я — целая.
Гномы исчезли. Вместо них осталось семь маленьких зеркал, которые висели на стене. В каждом зеркале она видела себя — не идеальную, а настоящую. И в каждом из этих отражений она чувствовала силу.
Она встала. Королева стояла в дверях, и на её лице был ужас.
— Ты не умерла, — прошептала королева.
— Я не умерла, — сказала Белоснежка. — Я родилась заново. Я — та, кто видит все отражения и не боится ни одного. Ты можешь остаться в своём замке и спрашивать зеркало, кто прекрасней всех. Но я больше не спрашиваю. Я знаю, что я есть.
Королева упала на колени. Она не плакала — она просто смотрела на Белоснежку, и в её глазах было признание. Она поняла, что проиграла не в борьбе за красоту, а в борьбе за истину. И она ушла в лес, и больше её никто не видел.
5. Эпилог. Лиса и Волк у зеркала
Лиса и Волк стояли у входа в домик, где жили гномы. Теперь их уже не было — остались только семь зеркал на стене. Белоснежка сидела на полу и смотрела на них.
— Ты сделала это, — сказала Лиса. — Ты приняла свои отражения. Теперь ты — целая.
— Я не знаю, что делать дальше, — сказала Белоснежка. — Я привыкла быть кем-то. Я не знаю, как быть всем.
— Ты не должна быть всем, — сказал Волк. — Ты должна быть собой. Но теперь ты знаешь, что «собой» — это не одно лицо. Это — хор. Это — голоса, которые звучат вместе. Это — суперпозиция, которая не должна коллапсировать в одно, чтобы быть реальной. Ты можешь быть многим одновременно.
Белоснежка встала. Она подошла к зеркалам и коснулась каждого из них. И в каждом она увидела себя — гневную, испуганную, радостную, ревнивую, печальную, любящую, надеющуюся. И все они улыбнулись ей.
Съеденный дом. Гензель и Гретель.
1. Лес, который пахнет хлебом
Дети не знали, когда начался голод. Он пришёл незаметно — сначала в полях, где зерно не взошло, потом в амбарах, где мыши съели остатки, потом в их собственных животах, которые урчали так громко, что заглушали даже ветер. Гензель и Гретель были маленькими, но они уже знали, что такое пустота. Не та пустота, которая бывает между звёздами, а та, что разрастается внутри, когда ты перестаёшь верить, что завтра будет лучше.
Отец сказал им однажды вечером:
— Я отведу вас в лес. Мы найдём там грибы и ягоды.
Гретель знала, что это ложь. Грибов в этом лесу не было уже три года — они все вымерли, как вымерли звери, как вымерла надежда. Она посмотрела на отца и увидела в его глазах не злобу, а отчаяние. Он не хотел бросать их. Он просто не знал, что ещё сделать. Мать (не настоящая, а мачеха) шептала ему по ночам: «Два рта меньше, один желудок полнее». Гретель слышала эти слова сквозь тонкую стену. Она не плакала. Она просто взяла брата за руку и сказала:
— Мы вернёмся. Мы всегда возвращаемся.
Гензель был младше, но он был умнее. Он носил в кармане маленький белый камешек — подарок от их настоящей матери, которая умерла, когда ему было пять. Она сказала тогда: «Этот камень — твоя память. Если ты потеряешься, он покажет тебе дорогу». Гензель не знал, как камень может показать дорогу, но он верил, потому что ему больше не во что было верить.
Отец вывел их в лес на рассвете. Лес был серым, как пепел, и деревья стояли без листьев, и их ветви были похожи на кости. Гензель незаметно разбросал белые камешки на тропе, и они мерцали в утреннем свете, как звёзды. Гретель видела это, но не сказала ни слова. Она знала, что брат всегда был хитрее, чем казался.
Отец ушёл, оставив их на поляне. Он ушёл быстро, почти бегом, и не обернулся. Гретель смотрела ему вслед и чувствовала не злость, а понимание. Она понимала, что он делает то, что должен, и что если бы он мог поступить иначе, он бы поступил.
— Мы найдём дорогу домой, — сказал Гензель. — Камешки покажут.
Но когда они пошли обратно, камешков не было. Их кто-то убрал — или лес, или звери, или сама земля, которая не хотела, чтобы они возвращались.
— Мы потерялись, — прошептала Гретель.
— Мы не потерялись, — сказал Гензель. — Мы просто ещё не нашли дорогу.
Они пошли дальше, в глубь леса, где свет почти не проникал, и воздух стал сладким и тягучим, как патока. И вдруг они увидели дом. Не обычный дом, а пряничный. Его стены были из медовых пряников, крыша — из марципана, а окна — из прозрачного сахара. Он блестел на солнце, и от него исходил запах, который заполнял лёгкие и заставлял сердце биться быстрее.
— Мы спасены, — сказал Гензель, и в его глазах загорелся голод.
Гретель не разделяла его радости. Она чувствовала, что дом дышит. Его стены пульсировали, как грудная клетка, и от него шёл не только запах сладостей, но и запах гниющих зубов, старого жира и чужого страха.
— Это не дом, — сказала она. — Это — ловушка.
Но они не могли уйти. Ноги сами несли их к этому дому, и их руки сами тянулись к стенам, отламывая кусочки, которые таяли на языке, оставляя после себя привкус не счастья, а забвения.
2. Женщина в доме
Дверь открылась сама. Внутри стояла женщина — такая старая, что её лицо было похоже на карту давно исчезнувшей страны. Она была маленькой, сгорбленной, с глазами, которые смотрели не на них, а сквозь них.
— Добро пожаловать, дети, — сказала она, и её голос был мягким, как перина. — Вы, наверное, голодны. Заходите. Я напеку вам блинов, налью молока, постелю мягкую постель. Вы отдохнёте и пойдёте дальше.
Гретель не верила. Она видела её руки — они были тонкими, костлявыми, с длинными ногтями, на которых засохла кровь и мука. Она видела её улыбку — она была слишком широкой, слишком белой, слишком съедобной.
Но Гензель уже сидел за столом и ел. Он ел блины, которые были на вкус как небо, как мамины объятия, как всё, что он потерял. Он не мог остановиться.
— Оставь его, — сказала старуха Гретель. — Он ест не просто еду. Он ест воспоминания. Каждый кусочек возвращает ему то, что он потерял. Чем больше он съест, тем меньше ему захочется уходить. Это хорошо. Это правильно.
— Ты хочешь, чтобы мы остались, — сказала Гретель.
— Я хочу, чтобы вы выбрали, — ответила старуха. — Вы можете уйти, если захотите. Дверь открыта. Но я не открою её вам — вы должны открыть её сами. И когда вы откроете, вы увидите, что лес за ней — такой же, как и до. Только теперь вы его не боитесь. Или боитесь, но по-другому.
Гретель не поняла. Она смотрела на брата, который улыбался во сне, и в его улыбке было столько покоя, сколько не было никогда раньше.
— Что ты с ним сделала? — спросила она.
— Я дала ему выбор, — сказала старуха. — Ты тоже можешь выбрать. Ты можешь остаться и забыть о голоде, о страхе, о лесе. Ты можешь стать частью этого дома, как стали многие до тебя. Или ты можешь уйти и помнить. Помнить всё — и голод, и отца, и лес. Помнить, но не бояться.
— А если я уйду, я смогу забрать брата?
— Только если он захочет, — сказала старуха. — Он уже сделал выбор. Он выбрал тепло. Он выбрал забвение. Если ты хочешь вернуть его, ты должна предложить ему что-то более сильное, чем забвение.
Гретель подошла к брату и взяла его за руку.
— Гензель, — прошептала она. — Это я. Твоя сестра. Помнишь?
Гензель открыл глаза. На мгновение в них была пустота. Потом мелькнула искра.
— Гретель? — спросил он. — Ты здесь?
— Я всегда здесь, — сказала она. — Я никогда не уходила. Я ждала тебя. Мы можем уйти. Мы можем вернуться домой. Это не наш дом. Наш дом — там, за лесом, где нет голода, но есть мы.
