Litres Baner
Кортик фон Шираха

Рубен Маркарьян
Кортик фон Шираха

© Маркарьян Р.В., 2020

© ООО «Яуза-Каталог», 2020

Глава 1

– Если бы эта Зинаида имела хоть чуточку женской души, если бы на самом деле любила этого любовничка-генерала и если бы хоть чуть-чуть понимала и ценила сердце мужа, легко бы распутала положение!

Тина, рыжеволосая помощница адвоката Каховского, выполнявшая одновременно функции секретаря, поставив чай на стол перед шефом, заглядывала через его плечо в монитор.

– Да? – читавший материалы дела с экрана адвокат повернулся. – Интересно!

Тина важно поправила челку, зажмурилась от удовольствия. Шеф был явно расположен к беседе, что ей всегда импонировало. Пользуясь моментом, затараторила:

– Конечно, муж бы пострадал чуть-чуть, но сама Андреева достигла б желаемого без катастрофы для себя, осталась бы жива. Подготовила бы сначала мужичка, издалека, а потом сказала, например, так: «Миша, со мною случилось горе. Я полюбила другого. Не вини меня. Ведь и ты когда-то пережил то же самое. И твоя бывшая простила. Прости же меня и ты. Я тебе отдала лучшие годы. Не принуждай меня быть такой же любящей, какой знал до сих пор. Это уже не в моей власти. Счастья у нас не будет. Отпусти меня, Миша. Ты видишь, я сама не своя. Что же я могу сделать?»

Тина торжествующе посмотрела на адвоката, ожидая оваций.

– Это обезоружило бы Андреева? – с сомнением произнес Артем. – Тебе не кажется, что в этом случае он, вероятно, покончил бы с собой?

– Может быть, – Тина разочарованно пожала плечами. – Но тогда не было бы никакого преступления.

– Ну да, самоубийство – не преступление. Просто смертный грех, – согласился Артем. – Есть еще доведение до самоубийства, хотя… Не слышал, чтоб кого-то осудили по этой статье…

– В Японии, знаю, самоубийство вообще не грех. Это способ не выплачивать ипотеку, – Тина тряхнула рыжей копной волос. – Артем Валерьевич, я что хотела сказать-то. Она и генерала этого тоже не любила ведь. Я думаю, вы легко присяжных убедите. Тут же все очевидно. Она взбесилась, что муж осмеливается перечить ее капризу. Слишком самоуверенна. А Андреев этот, видать, тихоня. Она и поступила с ним, как дикое существо, забывшее о всем человеческом. Вообразила себя знатной дамой с властью Путина…

Артем строго взглянул на девушку, затем провел взглядом по углам потолка, намекая на незримое присутствие всевидящего ФСБ, и приложил палец к губам.

– Ой! – Тина прихлопнула рот обеими ладошками.

Артема забавляли эти детские непосредственность и реакция на шутки.

В пустой приемной зазвонил телефон. Тина зацокала каблучками по паркету, чуть не падая. Через пару секунд ее испуганный голос прозвучал из динамика аппарата на столе Артема:

– Артем В-в-валерич… Вам из ФСБ звонят…

– Доигралась? – строго сказал Артем, еле сдерживая смех. – Вместе в Сибирь поедем, Валя?

Смена Тины на Валю в исполнении шефа означала, что он сердится.

– Соединять? – упавшим голосом спросила Валентина.

– Ну, а что теперь делать? Не бежать же мне через окно, как твои японцы.

В динамике заиграла музыка. Артем переключился на трубку. Знакомую мелодию прервал незнакомый мужской голос.

– Артем Валерьевич?

– Да, это я, чем могу помочь?

– С вами говорит генерал Майоров. Слышали, наверное?

– Слышал. Здравия желаю, товарищ генерал.

Артема мало удивляли подобные «неожиданные» звонки.

«Когда ведешь дело, не удивляйся ничему, а уж тем более ожидаемому», – любил говорить один из старых адвокатов-учителей Артема.

– Артем Валерьевич. Полагаю, вы понимаете, что вопрос деликатный, поэтому нам необходимо встретиться и переговорить.

– Понимаю.

– Можем пересечься сегодня вечером? В районе 20-ти? Можно даже в вашем районе, на Арбате. Там напротив вашего дома есть неплохой ресторанчик грузинской кухни.

«Ненавязчиво показывает осведомленность. Где я, что я, кто я, все, мол, знаем», – подумал Артем, а вслух произнес:

– Ну не на Лубянку же ехать к вам? Раз уж вопрос хоть и важный, но не государственный.

В трубке раздался короткий командирский смешок. Оценил, значит.

– Добро! Решили. До встречи.

Генерал повесил трубку первым.

В приоткрытую дверь заглянул на полфазы солнечный диск лица Тины.

– Все в порядке? – осторожно спросила она.

– Увидим, – с напускной строгостью ответил Артем. – Вызывают. Будут допрашивать. Уж не знаю, «сдавать» тебя или нет…

– Артем Валерич, если виновата, сдавайте, конечно, – самоотверженно произнесла Тина, показав вторую часть «диска».

– Если будут пытать или вколют «сыворотку правды», сдам! А так нет! Никогда! – не глядя на Тину, сказал Артем и начал собирать портфель. – Пойду домой, за вещами. На всякий случай.

Вышел из офиса, улыбнулся солнцу. Запах весны защекотал ноздри строительной пылью сменяемого тротуарного покрытия. Москва боролась за красоту, играя накачанными бюджетными мускулами. Скоро будет лучше чем «у них». Артем двинулся к дому, по дороге размышляя о деле и обдумывая предстоящий разговор с генералом. Сверкая глазами современных тройных стеклопакетов, мимо проплывали нарядные отреставрированные фасады старых доходных домов. В одном из таких Артем вчера провел полдня, допрашивая своего подзащитного с браслетом домашнего ареста на ноге.

– А ведь она слала сообщения, как и прежде: «Милый Миша», «Добрый Миша…», – всхлипывал, вспоминая подробности, Андреев. – Как всегда просила денег на мелкие расходы… Я же сам настоял, чтобы они поехали с дочерью в Монако на все лето… А как в Монако без денег? Не то это место…

Михаил Андреев был вполне состоявшимся и состоятельным господином, работавшим в банке всю жизнь. И вот надо же, удивил господ полицейских, явившись с повинной. Убийство.

Артем живо себе представил, как отвисли челюсти у стражей порядка в местном отделении полиции, когда Андреев пришел сам, в домашней рубашке и тапках, аккуратно положив перед дежурным завернутый в пакет кинжал, на окровавленном лезвии которого отчетливо читалась надпись готическим шрифтом «Blut und Ehre»[1].

Весьма странное увлечение для банкира – коллекционирование холодного оружия Третьего рейха – было предметом колкостей коллег. Но Андреев спокойно относился и к шуткам, и к подозрениям в почитании нацизма, ибо клинки собирал исключительно из интереса к истории, немецкий период которой с 1933 по 1945 год остался мало изученным в его советском образовании.

Кортик с надписью «Кровь и честь» был оружием командного состава молодежного союза «Гитлерюгенд», которым руководил имперский лидер молодежи рейхсюгендфюрер Бальдур фон Ширах. Никакого значения в выборе орудия преступления ни надпись, ни нацистские символы на рукоятке не имели. Просто этот предмет коллекционер Андреев только что удачно купил в антикварной лавке на Арбате, место в коллекции он еще не занял, лежал в портфеле в том же самом пакете, в котором потом окровавленным и был доставлен в отделение.

– В самом последнем смс написала: «Сожалеем, что ты не с нами…» Где уж тут догадаться, что с ее приездом вон что… – Андреев вздохнул. – Об этом генерале-любовничке я только слыхал от жены, где-то давно с ним познакомилась. Сам я с Майоровым разговаривал раз в жизни на какой-то выставке, уж не помню, что меня туда занесло… Или его… В квартире у себя я его никогда не видел, и вообще все, что тянулось между Майоровым и моей женой около трех лет, было скрыто, так что об этом генерале я думал столько же, как о всяком прохожем на Арбате…

Андреев тогда замолчал, уставился в окно своей дорогой московской квартиры, машинально наклонившись к электронному браслету на ноге, почесал щиколотку.

Каховский благодарил Бога, что ему, адвокату, не нужно выстаивать очереди в СИЗО для встречи с «пациентом» под домашним арестом, а всего-то пройтись по свежему воздуху арбатских переулков. Они с Андреевым были соседями, жили в параллельных домах.

– Жена приехала, и…? – попытался Артем вернуть Андреева к рассказу.

– Да… Извините. Жена приехала. Знаете, одна изумительно циничная подробность: в первую же ночь она мне отдалась. Не выполнила супружескую обязанность, а именно отдалась. Вы в курсе, как это бывает?

Артем понимающе улыбнулся.

– Хотя сказала, что заболела. Да и по прилете не выглядела совсем здоровой, – продолжил приободренный улыбкой собеседника Андреев. – Непременно требовала ласки! Этого поступка я не пойму… В самом деле. Где логика? Ведь это новое и последнее сближение со мной неминуемо должно было удвоить мою будущую ревность после ее признания. Она, вероятно, думала, что после секса «её Миша» будет добрее? Действительно, на следующее утро, за завтраком, развязно так посмеиваясь, вдруг брякнула:

– А знаешь? Я выхожу замуж за генерала Майорова…

– В этом непостижимость женской души, Михаил, – предположил Артем. – Она так прощалась. На прощание сделала подарок.

Андреев хмыкнул.

– Ну, в ее понимании – подарок, – попытался разъяснить мысль Артем. – Женщины – романтики. Даже разрыв отношений должен быть обставлен красочно, ужин, свечи, секс и расставание… такое романтичное… Чтоб потом вспомнить, как было красиво.

– Очень красиво вышло, ага, – грустно сказал Андреев, качая головой. – Нереальная красота!

– Ну, перестаньте, Михаил, – адвокат снова попытался развернуть Андреева от эмоций к делу. – Если после этих слов вы схватились за нож, то присяжные могут не поверить в аффект. А мы решили, что это наша позиция. Вы действовали в состоянии аффекта.

Андреев как-то странно посмотрел на Каховского. Взгляд остекленел, зрачки сузились.

 

– Не после этих слов, конечно, – выдавил из себя. – Она сказала что-то про высокое положение в обществе, которое ей даст статус генеральши; про возможность, наконец, утереть нос своим подругам, какой-то еще бред… Последнее, что помню, это слова: «Если попытаешься помешать, я тебя уничтожу!»

– Ну, это почти угроза, Михаил, – адвокат черкнул что-то на листе бумаги.

Зрачки Андреева из булавочных головок превратились в колодцы, будто его внезапно обуял ужас. Он понизил голос и произнес:

– Артем Валерьевич… Это звучит странно, но готов поклясться, не я схватился за нож!

– Да!!? – адвокат радостно подался вперед. – Она? Она первая? Как это было, рассказывайте! Это ведь в корне меняет дело! Это может быть самозащита, в крайнем случае превышение пределов необходимой обороны…

Андреев продолжал смотреть на Артема широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

– Нет, Артем… Валерьевич… Она не хватала. Клинок… понимаете… сам прыгнул в руку.

Глава 2

В ресторане Артем появился за десять минут до времени встречи. Как будет опознавать генерала не тревожился. Тот сам подойдет. И мобильный Артема наверняка Майорову известен.

Подошел к свободному столику, сопровождаемый услужливым официантом с лейблом «Гиви» на белой рубашке. Заказал кувшин тархуна. Сел, огляделся по сторонам. Улыбнулся интерьеру, ресторан был разделен на зоны с именами: «Дворик Мананы», «Веранда прокурора района», «Шашлычная у Бичо». Пахло соответственно, как в шашлычной, дымно и вкусно.

Генерал появился, как и положено генералу, в дорогом костюме и сопровождении порученца в костюме формата «приличный». Майоров, среднего роста спортивный пятидесятилетний мужчина, с чуть тронутой сединой копной каштановых волос, олицетворял новую волну руководителей «конторы».

В меру властный; не сказочно, но весьма состоятельный, непримиримый к врагам отечества генерал-майор ФСБ Кирилл Майоров картинно передал принесенную зачем-то с собой папку сопровождающему офицеру и протянул руку Артему для рукопожатия.

– Кирилл, – вежливо представился генерал.

– Артем, – в аналогичном тоне ответил адвокат.

Присели за стол. Порученец с папкой под мышкой удалился. Официант принес кувшин с зеленым напитком и разлил по бокалам.

– Будем что-то есть? – по-приятельски осведомился генерал.

Такая постановка фраз «не на Вы» и «не на Ты» выдавала неплохого психолога.

– Само собой. Не кофе же пить двум статным красавцам. Не поймут окружающие, – подыграл Артем.

Майоров улыбнулся. В силу должности он любил тонкие гомофобные шутки.

Заказали шашлык и овощи. От спиртного отказались, с пониманием подмигнув друг другу.

– Артем, я навел справки, вы считаетесь в наших кругах толковым и честным адвокатом, – все-таки решился «на Вы» генерал.

– Спасибо, – Артем улыбнулся. – Для адвоката, тем более в «ваших кругах», такие эпитеты весьма лестны.

Генерал в ответ тоже воссиял циркониевыми зубами.

– Вы защищаете Михаила Андреева. Об отношениях погибшей со мной в курсе? Эту женщину я любил. Поэтому хочу, чтоб мы поняли друг друга. Убийца должен получить по максимуму. Дело принципа, – Майоров проговорил текст, будто готовил заранее.

После короткого спича лицо генерала олицетворяло эталон решимости и искренней любви к женщине в его личном понимании.

Артем отхлебнул тархуна, покрутил бокал, разглядывая на просвет. Зеленое внутри было мутным, как болотная жижа.

– Слишком приторно, – сказал Артем.

– Что, простите? – нахмурился генерал.

– Говорю, сахара в тархуне много.

– А…, – генерал почувствовал в словах собеседника издевку. – Артем, вы меня понимаете?

– Понимаю, – кивнул Артем. – Только не возьму в толк, в чем проблема? Получит ваш «злодей» срок, максимум или не максимум – суд решит, как говорится. Вам бы не ко мне, а к вашему «смотрящему» за судом. Я-то что? Всего лишь защитник. Вы с судом не можете решить, что ли?

Генерал посмотрел на Артема с праведной неприязнью.

– У нас нет «смотрящих» за судами. Кураторы есть, но это иное.

Артем пожал плечами, мол, «какая разница».

– Мы можем «решить» с судьей, Артем, – продолжил генерал. – Но суд присяжных… А вы в этом деле, знаю, специалист. Могут ведь и оправдать… Случайно. Такое же бывало в вашей практике?

Каховскому надоела эта игра. Вечер можно было испортить и по-другому, например, посмотреть футбол в исполнении российской сборной.

– Товарищ генерал… Кирилл… извините, – Артем заметил, как дернулись брови Майорова при упоминании звания. – Давайте лучше начнем разговор с другого конца. Я понимаю ваши принципы. Вы любили эту женщину. А она вас? Достойна ли она того, чтобы вы шли на принцип?

– О мертвых либо хорошо, либо…, – генерал опять посуровел.

– Да я не собираюсь говорить о ней плохо. Я хочу объективности. Вы ведь не коррумпировать меня собрались, верно? Объективности же хотите? Чтоб справедливо все…

Майоров кивнул, соглашаясь.

– Ну, так убедите меня? Я ведь знаю о ней только со слов ее мужа. Ну и пары-тройки свидетелей… Да материалов дела чуть-чуть…

– Она была честной, правдивой, умной и скромной женщиной. И я ее любил за это. Кажется, этого достаточно. Можете поверить на слово, – сказал, как отрезал, генерал.

«И любовь у них какая-то уставная… Как к Отчизне», – подумал Артем и разозлился. Портить вечер, так уж портить по-настоящему.

– Кирилл… Давайте тогда я расскажу, что думаю. Чтоб нам было легче вести диалог.

Генерал молча кивнул.

– Тяжело говорить о мертвых, – начал Артем. – Гнусно было бы лгать, потому что возразить не могут. Но, как сказал князь Святослав тысячу лет назад, «мертвые срама не имут», а значит, высказывать о них правду не только возможно, но даже необходимо. Для справедливости. Как урок живым.

Подошел официант, поставил перед мужчинами блюдо с шашлыком. Оба даже не взглянули на призывно дымящееся мясо.

Артем продолжал:

– Андреев был счастливо женат десять лет, как вам известно, когда в его жизни появилась Зина.

Генерал чуть заметно опустил уголки губ.

– Связавшись с Андреевым, прижив от него ребенка и переманив его к себе на правах мужа, Зинаида Николаевна сообразила, что приобрела семейное положение, но нисколько не утратила свободы. Она все так обставила, что, как ей думалось, ничем не рисковала. Почти весь день был в ее распоряжении, так как муж работал в городе с утра дотемна. Кроме того, ей удавалось ездить одной, куда хотела, включая клубы и театры, куда муж не заглядывал. Наконец, она усвоила привычку жить летом в Монако, куда муж приезжал только два раза в месяц на выходные. Везде, где она появлялась, производила эффектной наружностью впечатление на мужчин. Это ей нравилось. Легкость обращения с ними у нее с юности. В деле есть свидетельские показания, что добиться внимания Андреевой было нетрудно. Возможно, поэтому она не раз обманывала мужа. Но присяжных будет интересовать только один ее роман, весьма длинный – с вами, Кирилл. Хотя, впрочем, вынужден добавить, что лично я подразумеваю здесь роман только с вашей стороны, вы, вероятно действительно были влюблены.

А она? Я не заметил из тех материалов, с которыми ознакомился, что в ее жизни был хоть один случай, где бы она любила кого бы то ни было, кроме себя. И как это не покажется прискорбным для вас, думаю, что и вас она не любила.

Генерал сжал кулаки и злобно посмотрел на адвоката.

– Вы же просили о встрече? Мы должны говорить откровенно, ведь правда? – попытался Артем смягчить резкость своих слов.

Майоров неохотно взял вилку, ткнул в кусок остывающей баранины и отправил в рот. Запив тархуном, откинулся на спинку стула, демонстрируя готовность слушать дальше.

– Вот вы, Кирилл, аттестуете покойную с наилучшей стороны: правдивая, честная, умная, скромная… Так ли это? Правдивая? Она же солгала вам еще при первой встрече что замужем? Честная? Она еще пару лет назад, живя в достатке с мужем, взяла от вас бог знает на что двадцать тысяч долларов. Припоминаете? Не шубку попросила, не туфельки, а денег! Об этом тоже есть свидетельские показания. Умная? В практическом смысле да, она была не промах. Но в смысле развития она была ужасно пуста и мелочно тщеславна. Разве нет? Или вы с ней по театрам да по выставкам ходили? В Милан вроде пару раз не в «Ла Скала» ездили, а по магазинам. Верно? Наконец, «скромная»… Вы, Кирилл, были очень влюблены и потому слепы.

Майоров по ходу речи адвоката мрачнел. Снова взял вилку, нанизал еще два сочных куска. Медленно начал жевать, глядя на Артема.

Каховский решил добить «любовные принципы» генерала окончательно.

– Знаете, Кирилл, бесцеремонность в двойной игре между вами – любовником – и мужем прям изумительна. Возьмите хотя бы ее венчание с Андреевым после того как она уже получила деньги от вас и сообщила, что замужем. Религиозный, счастливый Андреев обводит вокруг аналоя свою избранницу. Благодарит Бога, что, наконец, узаконил пред Всевышним свою любовь. Новобрачные в присутствии приглашенных целуются… А в ту же самую минуту блаженный генерал Майоров, извините уж, ничего не подозревающий об этом событии, думает: «Конечно, она должна развестись с мужем. Она непременно развяжется с мужем для меня…» Неправда ли, вы оба были жалки, вы оба – просто любовники! Андреев строит с ней узаконенное счастье, вы – по уши влюбленный – пытаетесь отбить ее у Андреева, думая, что ваши чувства взаимны, и только ваша любовь настоящая. А ей кажется, что уход от мужа и замужество с вами – самая обыкновенная сделка относительно нее между двумя мужчинами – и ничего более. Она даже додумалась до нелепости, что вы оба будете одинаково рады, так как этот переход весьма выгоден и приятен, и что теперешний муж даже может подружиться с новым…

– Хватит, Артем Валерьевич, – видно было, что генерал еле сдерживается. – Довольно. Возможно, вы правы, возможно, нет, сейчас не узнать. Я просто прошу, все, что вы сейчас рассказали, просто не говорите присяжным. Бог ей судья, Зинаиде. Оставьте присяжным только то, что он взял кухонный нож, всадил ей в сердце в порыве ревности. Просите снисхождения. Больше ничего не требуется. Ведь именно так и было, разве нет?

– Именно так и было, Кирилл, – Артем задумался. – Но речь перед присяжными довольно скучная получится, не находите? Бытовуха какая-то. Да и нож не кухонный, если вы не в курсе.

– Нож, Артем Валерьевич, кухонный, – генерал вытер губы салфеткой и встал. – Простой кухонный нож. Читайте внимательно материалы дела.

Не прощаясь, Майоров двинулся к выходу, где все это время маячил сопровождающий в «приличном» костюме и с генеральской папкой под мышкой.

Глава 3

Каховский держал в руках командирский кортик «Гитлерюгенд», аналогичный изъятому у Андреева.

– Да, уважаемый, это хоть и называется холодным оружием, но на самом деле, скорее оружие церемониальное. Никто с ним в бой не ходил, никто с его помощью не убивал.

Напротив Артема в потертом кожаном кресле сидел антиквар, специалист в области холодного оружия времен Третьего рейха, шестидесятилетний Сигизмунд Робертович Причалов. Антикварные роговые очки подчеркивали принадлежность Сизи, как его звали близкие друзья, к элитарному сословию потомственных искусствоведов. Отец Сизи, Роберт Карлович Причалов специализировался, правда, на произведениях живописи, во время Второй мировой войны какое-то время провел в нацистском концлагере в Польше, так что выбор специализации сына до своей кончины терпел исключительно по соображениям бизнеса.

«Никто таким не убивал… – подумал Артем. – Конечно же, откуда? Если нож – кухонный. Хм.…»

Сразу после встречи с Майоровым Артем направился в офис, проверил фото из материалов уголовного дела: ни о каком кухонном ноже речи там не шло, Андреев принес в полицию клинок «Гитлерюгенда». Показания на допросах давал тоже о нем, да и судебные экспертизы проводились по кортику образца 1937 года.

«Чушь», – снова подумал Артем, но какая-то заноза все же не давала покоя. Если бы слова о кухонном ноже прозвучали не от сотрудника всезнающего ведомства, Артем и значения бы не придал. Но в тоне генерала чувствовалась такая уверенность, что Каховский, как говорится, напрягся. Поэтому и сидел сейчас в запыленной антикварной лавке в цокольном этаже дома по Скатертному переулку.

– Я так понимаю, Сигизмунд Робертович,… – начал было Артем.

– Ох, Арти, прошу, зовите меня Сизи, – перебил Причалов. – Мы – интеллигентные люди, зачем тратить время на выговаривание сложных имен, лучше потратим его для пользы дела.

– Странно просто, Сизи… – Артему не нравились эти сокращения, но решил не спорить, раз уж сам пришел за бесплатной консультацией. – Я поискал в Интернете, о ноже «Гитлерюгенда» информации много, а вот про командирский кортик этот почти ничего…

 

– Это правда… – довольно улыбнулся Причалов. – Потому он крайне редко встречается, да и стоит на порядок дороже ножа.

Антиквар протянул руку, принял оружие. Взялся за обтянутую плотной серебристой нитью рукоять и вынул узкий граненый обоюдоострый клинок из иссине-черной кожи ножен. Поднял острием вверх, травленная надпись на клинке заиграла бликами отраженного света настольной лампы. Крестовина с орнаментом веревочного каната изогнулась, так что кортик напоминал одновременно бандитский стилет и римский меч.

– Красивая вещь, не правда ли? – глянул Сизи на Артема сквозь отражение в холодной стали клинка.

Каховский согласно кивнул.

– Кортик командиров «Гитлерюгенд» был учрежден в 1937 году для взрослых руководителей, имеющих звание от штаммфюрера и выше, работающих профессионально с молодежью Третьего рейха. Каждый день такой никто не носил, выдавали только во время особых церемоний в специальном футляре из красной кожи. – Антиквар откровенно любовался то ли кортиком в руках, то ли своей речью, наполненной знанием предмета.

– Организация ведь – «Гитлерюгенд» – была создана гораздо раньше? – осведомился Артем. – Гитлер пришел к власти в 1933-м, а молодежный союз этот, кажется, в двадцатых?

– Если быть точным, то 3–4 июля 1926 года в Веймаре, как национал-социалистическое молодёжное движение. В последние годы Веймарской республики «Гитлерюгенд» очень постарался внёсти свой вклад в эскалацию насилия на улицах немецких городов. Организованные группы юношей нападали на кинотеатры, где шли показы антивоенного фильма «На Западном фронте без перемен». Насилие против владельцев кинотеатров и зрителей привело к тому, что фильм даже сняли с проката. Надо сказать, молодежь была, как говорят сейчас, креативная. Их же закрывали неоднократно, школьникам не разрешалось вступать в уже запрещенную организацию, но это только раззадоривало. А нацисты, то есть их старшенькие, использовали репутацию гонимых властями народных борцов для привлечения новых членов в свои ряды. Как только власти запрещали какую-нибудь ячейку «Гитлерюгенда», как та тут же появлялась под другим именем, типа «Друзья природы» или «Юные народные филателисты». В Киле, например, по улицам маршировала группа учеников из мясных лавок в заляпанных кровью фартуках, когда власти запретили ношение формы «Гитлерюгенда». Как свидетельствовали очевидцы тех событий, враги трепетали при появлении этой группы, знали – у каждого под фартуком здоровенный нож.

– Нож…, да… Все-таки о ноже. Что вы можете рассказать об этом клинке? – Артем взглядом показал на предмет, находящийся в руках Сизи.

– В то время руководителем организации был Бальдур фон Ширах. Рейхсюгендфюрер. Интересная личность, странно, как он так долго удержался на столь высоком посту.

– Почему? – просил Артем. – Приставка «фон» ведь означает принадлежность к знатному немецкому роду?

– Потому что папа и мама у него – американцы! – Сизи улыбнулся. – Сам он родился в Берлине, род и правда знатный – серболужицкий. Отец, имея американские корни, был офицером гвардейского полка Вильгельма Второго, позднее вышел в отставку и стал директором театра, сначала в Веймаре, затем в Вене. А вот мать Шираха, Эмма, – чистая американка из Филадельфии. Сам Бальдур начал изучать немецкий язык лишь в пятилетнем возрасте, поскольку дома родители разговаривали исключительно по-английски. В детстве писал стихи и играл на скрипке, мечтал о карьере музыканта. В возрасте 10 лет родители отправили его в закрытый интернат, в котором принципы воспитания детей основывались на идеях воспитания духовной элиты. Правда, не доучился. Закончил обучение дома, после того как брат покончил жизнь самоубийством. В 1918 году фон Ширах вступил в Германский молодёжный союз, потом закончил веймарскую гимназию и поехал в Мюнхен изучать искусства и германистику. Вступил в народный союз «оруженосцев», которым руководили бывшие офицеры из нелегальной организации «Черный рейхсвер». Бальдур находился среди «оруженосцев», когда те в марте 1925 года охраняли зал, где выступал недавно освободившийся из тюрьмы Гитлер. После собрания Ширах был лично представлен вождю. Ну, дальше с карьерой понятно. Взлет, потом в сороковом понижение до гауляйтера Вены, ну и посадка в 1945-м на 20 лет после Нюрнберга.

– А что такого произошло в 1937-м? – спросил Артем. – Когда кортик учредили этот… Ритуальный…

– Ритуальный? – оживился Сизи и внимательно всмотрелся в клинок. – Хотя… Пожалуй, да… Ну, просто в Рейхе у всех служб были клинки. Меня почему эта тема и увлекла в свое время. Более семидесяти видов холодного оружия, у каждой службы свой парадный кортик. Пойдемте, покажу.

Антиквар поднялся и жестом призвал следовать за ним. Артем послушно встал.

Вышли из кабинета, прошли по коридору офиса-лавки и вошли в круглое помещение, оборудованное под выставочный зал элитных образцов для продажи. Сизи подошел к двум стойкам немецкого холодного оружия, стоящим особняком за ширмой.

– Вот! – с гордостью произнес. – Моя личная коллекция. Кстати, больше чем в музее Золингена.

– Угу, конечно! – Артем не удержался от фамильярного тона, раз уж он – «Арти» и говорит с «Сизи».

– Нет, ну в запасниках Золингена нацистского металла, конечно, поболе будет, но в музее для туристов – смотреть нечего, это точно. Ну, вы же в курсе, конечно, – напускную фамильярность Артема Причалов воспринял за осведомленность.

Сизи взял с самого верха стеллажа черный кортик с подвесом из металлических пластин с изображением черепов с костями и двойной руны «Зиг».

– Это кортик старшего офицера «SS», – антиквар понизил голос. – Хотя это и так понятно.

С характерным «цыкающим» звуком вынул промасленный клинок из ножен.

– Вот тут надпись, видите, «Meine Ehre heißt Treue» – «Моя честь – верность!» Это девиз охранных отрядов «СС». Кстати, Гитлерюгенд планировался как основной поставщик воинов для СС, Гитлер в одной из речей сказал: в Гитлерюгенде мы воспитываем мальчишек и девчонок четыре года, а затем мы отдаем их не в руки старых родителей и школьных воспитателей, но сразу же принимаем в партию или Трудовой фронт, в СА или СС! А если они там пробудут полтора или два года и не станут совершенными национал-социалистами, тогда их призовут в «Трудовую повинность» и будут шлифовать в течение шести-семи месяцев с помощью кое-какого символа – немецкой лопаты. А тем, что останется через шесть или семь месяцев от классового сознания или сословного высокомерия, в последующие два года займётся вермахт. А когда они вернутся через два, или три, или четыре года, мы их тотчас же возьмём в СА, СС. И они больше никогда не будут свободными – всю свою жизнь.

Понимаете, Арти? Смысл нацистской идеологии как раз в этом: не быть свободным, а быть винтиком в государственной машине. Трудиться или умирать во благо страны.

– Это неплохой принцип, если при этом не уничтожать других, – вставил Артем.

– Само собой, без идеи уничтожения или порабощения других народов нацизм ничем не отличается от патриотизма, – согласился Причалов. – Так вот, кстати, о лопате, о которой говорил Гитлер.

Он снял с подставки тяжелый кортик с символом лопаты на ножнах.

– Это парадный тесак рядового члена «Рабочего фронта». Глядите!

Со звуком нескольких стальных лопат, одновременно воткнутых в мерзлую землю, вылетел из ножен клинок в форме мачете.

– А? Видите? Кто вот у них такое выдумывал? – Сизи держал мачете так, будто собрался рубить толстые ветви лиан в непроходимых джунглях Амазонки.

– Это похоже на… мачете? – неуверенно сказал Артем.

– Похоже, и даже поставлялось в Южную Америку тысячами. «Arbeit adelt» – «Труд облагораживает», вот какой девиз вытравлен на лезвии, видите? Но я на другое хотел обратить внимание. Смотрите!

Причалов взял мачете-клинок в правую руку, а ножны в левую и расположил параллельно перед лицом Артема. Нетрудно было увидеть, что ножны – прямые с округлым навершием, а клинок изогнутый, с основанием тоньше острия, и поэтому оба предмета диссонировали друг с другом. Но в то же время они как-то одновременно друг друга и дополняли.

– Видите? – настойчиво и по-мальчишески озорно спросил Сизи. – Ну, Арти?! Правда не видите? На что это похоже?

Артем присмотрелся. Почесал в затылке, пожал плечами.

– Да ладно вам! – Сизи надул губы. – Не стройте из себя ханжу. Это же пенис! Член! Ножны – это вид сверху, видите головку? А клинок – тот же член, только вид сбоку!

– Черт, точно! – Артем удивился. – Надо же… И кому пришло в голову такое… И зачем?

– Искусство, геноссе! Над дизайном гитлеровских клинков работали лучшие искусствоведы. Первый клинок – штурмовых отрядов СА, такой же, как эсэсовский, только коричневый, Гитлер лично утверждал. Копия мистического швейцарского кинжала Гольбейна с гравюр «Пляски смерти».

1«Кровь и честь» (нем.). – Здесь и далее прим. авт.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru