Розамунд Ходж Эти чудовищные боги

Когда я, единственная выжившая, сидела в нашем доме и ожидала прихода смерти, я задавалась вопросом, действительно ли мои глаза – это проклятие, из-за которого к нам пришла красная смерть. Но там, в часовне, матушка Уна рассказала мне правду. Мой золотой глаз – знак королевского дара.

– Ты принадлежишь богам, как никто другой в эти темные времена, – сказала она.

Затем матушка Уна объяснила мне, что я могу убить Рувена и спасти всех нас, но тогда это было для меня слишком сложно, и все, о чем я могла думать, глядя в золотые глаза Нин-Анны, так это о том, что я принадлежу ей, а она мне. Она понимает мое горе и ненавидит красную смерть так же, как и я. И она не позволит мне больше остаться одной.

От воспоминаний мое сердце наполняется благодарностью, и в полной прострации от долгих молитв я наклоняюсь и прижимаюсь лбом к земле.

– Спасибо, – шепчу я. – Спасибо за то, что дала мне новый дом. Пожалуйста, позволь мне отплатить тебе. Позволь мне служить тебе.

Я не могу сдержать вырвавшихся из меня простых, но в тоже время пугающих и смелых слов и, сглатывая, нахожу прибежище в ритуальных словах.

– О, владычица золотых рук и исцеления, даруй мне свою силу! Даруй мне свое благословение! Помоги мне отомстить за твой народ и освободить его.

А потом я засыпаю. Мне кажется, я совершенно не хочу спать, но воздух вокруг меня настолько свят и тих, солнце ласкает и греет спину, а плитка у моего лба прохладная и приятная.

Наверное, Нин-Анна довольна мной, раз позволила забыться таким сладким сном. Я не встаю и не молюсь, а прислушиваюсь к своему дыханию и думаю, что через мгновение смогу пошевелиться.

Но проходит еще мгновение…

Я стою на коленях в монастырском саду. На мою шею падает солнечный свет, в ушах я слышу жужжание шмелей, а в воздухе витают ароматы лаванды и розмарина. Маленькие беленькие облачка плывут по кристально чистому голубому небу, и день настолько прекрасен, что я могла бы смотреть на облака и вдыхать этот воздух вечно.

Но я знаю, что в этом саду зарыто что-то важное, поэтому начинаю разгребать землю. Влажная и темная, она легко поддается, и с каждой горстью мое сердце начинает биться все быстрее, потому что я так близко, так близко, я найду…

Я зачерпываю еще одну пригоршню, и вот оно! Из-под земли высвобождается пара бледных рук, они тянутся пальцами к небу. И это самое прекрасное, что я когда-либо видела. Импульсивно я тянусь вниз и сжимаю эти руки, а странные пальцы крепко сжимают мои в ответ. На наших ладонях земля и песок, но от этой шероховатости мне хочется плакать, потому что это означает, что все происходящее – реально. Так же как и испытываемые мной утешение, облегчение и осознание будущей радости. Я знаю, что должна продолжать копать, ведь под землей похоронен целый человек, ожидающий освобождения, но я медлю, потому что этот момент слишком сладок, чтобы от него отказываться. Я чувствую, что предъявляю права на кого-то, кто предъявляет права на меня…

Звук открывающейся двери заставляет меня проснуться.

Я резко выпрямляюсь, но моя голова все еще затуманена сном, а сердце колотится от страха и стыда. Я что, заснула во время бдения, как какой-нибудь избалованный ребенок? Половина монахинь и так уже не считает меня достаточно сильной или храброй. Что, если это станет последней каплей, которая заставит матушку Уну решить, что мне придется ждать еще год?

Я осмеливаюсь оглянуться через плечо, и мой страх перерастает во что-то более кислое. В дверном проеме стоит Анабекха в голубовато-серой вуали послушницы.

Мы попали в монастырь с разницей в несколько месяцев. Единственные дети, которых монахини вырастили за последние десятилетия.

– Она всего на два года старше тебя, – сказала матушка Уна, когда в монастырь попала Аннабекха. – Вы будете подружками по играм. Как сестры.

Но с таким же успехом эти два года могли бы быть и десятью. Мы никогда не играли вместе. Анабекха была слишком занята тем, что впитывала все, чему могли научить ее монахини, только была на шаг быстрее и лучше меня. Когда шесть месяцев назад она попросила принять постриг – никто не выразил ни малейшего сомнения.

– Не волнуйся, – говорит она мне, улыбаясь. – Я никому не скажу.

И я молча киваю. Мне следовало бы поблагодарить ее, но вместо этого мне хочется шипеть и плеваться, как кошке. Я знаю, что это всего лишь моя ревность, из-за которой ее доброта кажется мне снисходительностью, но мне все равно хочется так сделать.

Еще одной вещью, доказывающей, что Анабекха лучше меня, может стать то, что она никогда не испытывала ни малейшей зависти к тому, что у меня, в отличие от нее, есть королевский дар. Даже несмотря на то, что многие монахини считают, что она была бы лучшим выбором.

«Возможно, они правы», – мрачно думаю я, наблюдая, как она заходит в часовню, чтобы зажечь свечи на алтаре.

Даже ее походка идеальна. Тихая, но уверенная, грациозная и размеренная. Но когда Анабекха останавливается у свечей, ее тонкие руки превращают ритуал их зажжения в танец.

Мыслями я возвращаюсь в недавний сон и вспоминаю прикосновение тех рук, обхвативших мои, и твердые костяшки пальцев. Я понимаю, что это, скорее всего, были руки мужчины, ведь они были достаточно большими, чтобы накрыть мои. Мое лицо немедленно вспыхивает, но несколько мгновений я не могу перестать прокручивать воспоминание в голове.

Нин-Анна требует, чтобы ее монахини соблюдали целибат, и раньше я никогда не думала об отказе от прыщавых мальчишек на побегушках, которых видела на рынке, как о жертве. Они никогда не казались мне достойнее богини. Так что, наверное, глупо мне сейчас испытывать эти чувства только потому, что в моем сне я почувствовала себя желанной и избранной…

«Ты избрана богами! – напоминаю себе я. – Ты желанна для Нин-Анны и нужна королевству. Не Анабекха, а ты».

Поэтому я принимаю идеальную позу, устремляю взгляд на картину с изображением Нин-Анны и изо всех сил стараюсь молиться, пока Анабекха раскладывает псалтыри, а монахини гуськом входят в часовню петь вечерню. Я не отвожу взгляда от золотых глаз богини, пока не слышу тяжелый стук шагов. Я понимаю, что к часовне приближается матушка Уна со своей тростью. Теперь я не могу не оглянуться.

Волосы матушки Уны совсем побелели, но на смуглом лице выделяются по-прежнему светлые глаза. Она улыбается мне, будто я хорошо поработала, и меня охватывает нервная гордость.

– Лия Куринава, – произносит она своим глубоким хрипловатым голосом. – Ты заступила на дежурство?

– Да, преподобная мать, – отвечаю я, потому что, оставаясь здесь, я не ела и не пила. Лишь молилась.

И конечно, этого ей достаточно.

– Тогда вставай и присоединяйся к нам в восхвалении Нин-Анны, – говорит матушка Уна. – И отомсти за нас.

Но я не отправляюсь мстить за них немедленно. В монастыре не принято прерывать ни молитву, ни трапезу. Поэтому, закончив петь вечерню, мы отправляемся в трапезную, чтобы поужинать холодной фасолью и беконом.

Обычно ужин – это самая веселая трапеза за день. Завтрак в монастыре проходит в тишине и предрассветной суете, а в обед, самый сытный прием пищи, одна из монахинь читает вслух старую проповедь или житие какого-нибудь святого, и если у нас остается время для разговоров, то мы должны лишь обсуждать только что прочитанное. За ужином же нам разрешается говорить сколько угодно и о чем угодно. Обычно мне не нравится разговаривать, я больше люблю слушать. Но сегодня вечером разговоров за столом не слышно совсем.

Сначала я слишком была занята поглощением фасоли, но, когда начала выскребать остатки соуса из своей миски, поняла, что никто из старших монахинь не сделал мне замечания по поводу того, что я слишком быстро ем. В комнате непривычно тихо, и стоило мне поднять глаза, как я заметила, что многие монахини мгновенно отвели свои взгляды. И все равно я могу точно сказать, что половина из них смотрела именно на меня.

Я опускаю взгляд на свою ложку и понимаю, что фасоль с беконом, которые обычно кажутся мне особенно вкусными после целого дня голодания, падают в мой желудок как комок глины. Глаза монахинь и лица, направленные на меня, оказываются выжженными на дне моего сознании, хотя меня беспокоят не столько их скептические и тревожные взгляды, сколько разговоры. Много лет я слышала разговоры монахинь о том, как им жаль, что это не Анабекха родилась с королевским даром. К этому я привыкла. Но сегодня некоторые из направленных на меня взглядов были полны благоговения и надежды. И теперь они будут меня преследовать. Ведь как назло, именно сегодня, после всего, через что я прошла, готовясь к грядущему событию, я уснула во время бдения, и мне снился мужчина, который держал меня за руки. Монахини Нин-Анны не могут даже допустить в свою голову мысль о каком-то мужчине, а я думала об этом целых несколько минут после пробуждения.

«Я не подведу, – обещаю я себе и всем им. – Больше никто не умрет той смертью, которая постигла мою семью».

После ужина я иду в свою комнату и надеваю свою самую лучшую белую блузку и серо-голубую юбку, а затем возвращаюсь в часовню. Матушка Уна ждет меня перед алтарем, держа в руках нож с лезвием из слоновой кости. Когда я вижу его бледный блеск, мое сердце начинает колотиться сильнее от страха и нетерпения одновременно.

– Когда я была моложе тебя, – говорит матушка Уна. – Я видела, как одна девочка зашла в заросли терновника. Шипы будто расступились перед ней, пропуская вперед, но едва она оказалась внутри, как решила вернуться. Тогда шипы мгновенно сомкнулись, и она, крича от боли, умерла у меня на глазах.

Я слышала эту историю уже сотню раз. Сначала слова матушки Уны вызывали у меня мурашки, а мысли об острых шипах, пронзающих мое тело, не давали спать по ночам. Но сегодня вместе с мурашками я чувствую еще и вспышку негодования. Почему она не может поверить в то, что я запомнила ее историю?

– Я все это знаю, преподобная мать, – говорю я. – Я не стану колебаться и не поверну назад. Я не остановлюсь ни перед чем, пока Рувен не умрет от моих рук. Клянусь.

Матушка Уна кивает, и на ее лице появляется строгое удовлетворение. Другая монахиня подходит ко мне с кожаными ножнами в руках, а матушка Уна сама опускается на колени, чтобы пристегнуть их к моей ноге.

Затем в сопровождении Анабекхи и сестры Зенуван я направляюсь на встречу к колдуну, который заставил наших богов замолчать.

Когда мы были здесь вчера с сестрой Зенуван, на площади перед дворцом гремел практически карнавал, а сейчас она во тьме и освещена лишь светом нескольких газовых фонарей, стоящих по ее периметру. Большинство торговцев уже покинули площадь, а те немногие, что остались, поспешно собирают свои вещи. Никому не нравится находиться рядом с терновником после наступления темноты. Ходят слухи, что с заходом солнца кустарник начинает петь, заманивая людей на верную смерть.

Несмотря на то что жители Рунахии забыли о своей любви к королевской семье, начали забывать о вере в богов и превратили колдовство Рувена в достопримечательность для туристов, они все еще уважают опасность терновника.

Я выхожу на площадь и не слышу никакой песни. Только тихий свист вечернего ветерка, ворошащего старые газеты, и шум от перекатывающегося по булыжникам мусора. Прямо передо мной – терновник. Он словно гора, сотканная из теней, возвышается над огромной железной оградой, которая возведена вокруг него, чтобы помешать таким девушкам, как я, идти на смерть. Ускоряя шаг, я направляюсь к огромным железным воротам с висящим на них замком. Несмотря на мурашки, бегущие по моим рукам, я хватаюсь за металлические прутья и чувствую, как железо холодит мои пальцы.

«Сейчас!» – думаю я.

Я определенно готова к тому, что собираюсь сделать, но чувствую странное желание зарыдать. Этот порыв одновременно тошнотворный и восторженный.

Я оглядываюсь, когда чья-то рука касается моего плеча, и вижу, как озабочено, сведя брови вместе, на меня смотрит Анабекха.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я, в кои-то веки встречаясь с ней взглядом и не желая при этом спорить.

Я собираюсь сделать то, чего не сможет она, и, когда я, наконец, закончу свою миссию, мы станем сестрами. Равными. Никто и никогда больше не будет сравнивать нас.

Я стану тебя достойна, и ты будешь мной гордиться.

– Уверена, что у Рувена не будет против тебя ни единого шанса, – говорит Анабекха.

– Просто помни, – напутствует сестра Зенуван, – если ты поймешь, что он настороже и собирается нанести удар ножом, ты всегда можешь очаровать его, как святая Одинакха когда-то очаровала земоринского генерала.

Навеянные ее словами воспоминания о моем сне – о голых руках, прикасающихся к моим, – вызывают у меня дрожь, и мое лицо немедленно вспыхивает румянцем.

– Нет, я не смогу, – выпаливаю я.

– Почему нет? – усмехается сестра Зенуван. – Я уверена, что ты такая же хорошенькая.

– Одинакха была святой Зумариэла, – бормочу я.

Соблазнить генерала, вторгшегося в наше королевство, чтобы убить его во сне, – идеальный способ послужить богу любви и войны, но это противоречит тому, что свято для богини, которая чтит свежесть капель росы, весну и девственниц.

– Я собираюсь стать монахиней Нин-Анны, – напоминаю я сестре Зенуван.

Наша богиня смирится с тем, что я убью Рувена, по той же самой причине, по которой она позволяет своим монахиням ампутировать пораженные гангреной конечности, но она никогда не смирится с бесчестием.

– Тогда у тебя еще больше причин наслаждаться жизнью, пока есть возможность, – улыбка Зенуван становится шире.

Внезапно нас окликает мужчина, вышедший на середину площади.

– Эй, там! Что вы там делаете?

Нас заметили.

И уже скоро кто-нибудь попытается нас остановить.

– Иди! – говорит сестра Зенуван. – Сейчас.

– Помогите мне подняться, – говорю я, и Анабекха вместе с сестрой Зенуван опускаются на колени и сцепляют руки, создавая опору для моих ног.

Я наступаю на их ладони и в дикой спешке вскарабкиваюсь на ворота. Какое-то мгновение, хватая ртом воздух, я балансирую на их верхушке, а затем…

Я перекидываю ноги, не обращая внимания на шипы, цепляющиеся и рвущие мою юбку, и падаю вниз. В темноту терновника.