Рован Вэнс Дверь Изнанки

— Они уже пробуют стены на вкус, Тесс. Слышишь? Кирпич крошится под их пальцами, — прошептал он, и его глаза, белесые в тусклом свете, на мгновение закатились. — Они уже близко. Близко! У тебя пять минут. Пять минут, пока туман не стал твердым!

Он схватил старый холщовый мешок и начал лихорадочно заталкивать туда мои скудные пожитки, при этом отчаянно жуя нижнюю губу. По подбородку потекла тонкая струйка крови, но он ее не замечал.

— Они близко... Слышишь? Пять минут! — О снова почти выкрикнул это, лихорадочно озираясь на тяжелую дверь, ведущую к причалам.

— Да поняла я. Кто «они»? — я рывком села, избегая смотреть ему в окровавленное лицо, и мир тут же совершил тошнотворный кувырок, заставляя меня вцепиться в край стола. — Копы? Люди Чезаре вышли на след?

— Просто уходи! — О проигнорировал мой вопрос, его паника была почти осязаемой, она заполнила подвал кислым запахом застарелого страха.

Я посмотрела на себя и поняла, что мне нечего надеть. Вечернее платье, в котором я еще вчера была богатой наследницей, теперь выглядело как реквизит из бульварного романа ужасов: изорванное, пропитанное засохшей кровью и грязью подворотни. Я взглянула на свои ноги. Лакированные туфли смотрелись абсурдно в этом грязном подвале. Один ремешок порвался, но каблуки были целы. Дефилировать от копов и банды Моретти на трехдюймовых каблуках, когда в голове шумит, а плечо разрывает на части, будет затруднительно, но выбора не было. Хотя Чезаре, этот эстет чертов, наверняка оценил бы.

О швырнул мне в лицо тяжелый сверток.

— Надевай. Быстрее, ради всех богов, быстрее! Они уже лижут дверную ручку!

Это были потасканные мужские штаны из грубой саржи, подпоясанные пеньковой веревкой, и безразмерная серая фланелевая рубаха, насквозь пропитавшаяся запахом керосина и чужого пота. Я переодевалась в панике, путаясь в штанинах, чувствуя, как холодный воздух подвала лижет кожу. Каждое движение раненой рукой вырывало из горла глухой стон. Я ощущала себя выпотрошенной рыбой, которую в предсмертной судороге пытаются засунуть обратно в чешую. Обуви у О не нашлось.

— И мерзость свою не забудь! — О указал на платок, сиротливо лежащий на краю стола. — От него фонит за милю. Тени вокруг него сгущаются, видишь? Зачем я тебя пустил? Зачем-зачем-зачем…

Он забормотал это под нос, окончательно теряя остатки рассудка. Его взгляд стал блуждающим, он начал гладить стены, словно успокаивая их. Связность речи пропала, сменившись бессвязным хрипом. Изнанка, которую я притащила сюда на своем плече, выбила последние подпорки из его и без того гнилого разума.

Я подхватила платок, стараясь не касаться его открытой кожей, и сунула в мешок. Даже через слой холстины я чувствовала этот мертвенный холод. Когда уже стояла на пороге, готовая нырнуть в ночную мглу, О вдруг замер и посмотрел на меня с неожиданной ясностью.

— Договорись с платком, Тесс. Услышь его. Иначе сдохнешь быстрее карпа, выброшенного на камни. Слышишь? Договорись!

— О чем ты? Как мне с ним договариваться? — я замерла на ступенях.

— Пошла вон! — взвизгнул он, брызжа розовой слюной. — Пошла вон! Быстрее!

— Я не забуду твою помощь, О. С меня должок, — бросила я и выскочила в холод ночи.

Зараза, если я поспала пару часов, то это было чудом. Тело казалось чужим, собранным из плохо подогнанных деталей. Окружающее пространство утопало в густом тумане, который Чикаго-ривер выдыхала перед каждым рассветом. Я двигалась быстрым, рваным шагом, перебегая от одной густой тени к другой, прячась за ржавыми портовыми кранами и бесконечными штабелями досок. Голеностоп подворачивался, и пару раз я едва не вскрикнула, когда порванный ремешок заставлял ногу скользить внутри туфли.

Пройдя так ярдов двести, я не выдержала и обернулась, вжавшись в холодный кирпич ангара. Там, позади, туман над логовом О вдруг начал странно пульсировать. Из серой взвеси медленно выделились три фигуры в длинных темных пальто. Они двигались синхронно, без единого звука, словно не шли по земле, а скользили над ней. Лица прятались в тени полей широкополых шляп. Один из них медленно повернул голову в мою сторону, и я почувствовала, как в затылке закололо тысячи ледяных иголок.

Я рванула прочь, проклиная свои туфли. «Цок-цок-цок» — этот звук казался мне оглушительным, он выдавал меня с потрохами в этом ватном безмолвии. По спине стекал холодный пот. Голова раскалывалась, перед глазами плавали мушки. В этих обносках я выглядела как обычный бездомный бродяга, копошащийся в портовом мусоре, если бы не дурацкие туфли, и это было моим единственным шансом. Без денег и еды я была лишь трупом, который еще продолжает ходить на каблуках.

Из предутренней синевы, перекрывая плеск воды, донесся утробный гул. Я вгляделась в противоположный берег. Теперь понятно, куда меня ноги занесли. Оптовый рынок на Саут-Уотер. Он располагался на южном берегу Чикаго-ривер и в этот предрассветный час напоминал растревоженную выгребную яму, полную жизни и ярости.

Этот рынок был истинным брюхом Чикаго. Он представлял собой бесконечный ряд кирпичных складов, вдоль которых выстроились сотни фургонов. Здесь правила не мораль, а голый инстинкт выживания. Пока торгаши в огромных кожаных фартуках, забрызганных кровью, разгружали туши и пересчитывали пачки перепачканных жиром банкнот, десятки мелких карманников скользили между фургонами, словно тени. Стащить здесь что-то было проще простого, если ты готов рискнуть зубами.

Вот уж не думала, что мне придется вернуться к истокам. Ублюдок Чезаре сделал из меня ювелира, «Снежинку», работающую наманикюренными пальчиками в тенях бюстов из белого мрамора. Теперь-то я понимаю, что ему нужен был красивый инструмент, с которым не слишком жалко расстаться. Что, если я разучилась? Что, если мои пальцы, привыкшие к тонким отмычкам и шелку, стали слишком медленными для уличной работы? Если меня поймает какой-нибудь мясник, он не будет вызывать полицию. Он просто проломит мне череп обломком ящика и сбросит в реку, и никто даже не спросит, как меня звали. Эта мысль жгла изнутри.

Бывшее поле работы встретило меня запахом свежего навоза от сотен лошадей, который смешивался с вонью гниющей капусты, ароматом кофейных зерен в мешках и резким, соленым духом морской рыбы, лежащей на горах колотого льда.

Грузовики «Форд» и «Мак» грохотали, выпуская клубы сизого, вонючего дыма, а грузчики — поляки, итальянцы, ирландцы — орали друг на друга на нескольких языках, перетаскивая на спинах туши свиней, заляпанные кровью. Резкий, шипящий свет ацетиленовых горелок выдергивал из темноты их потные лица и пар, вырывающийся изо ртов. Это был хаос, в котором выживали только самые быстрые и наглые.

Грязь под ногами была скользкой от рыбьей чешуи, жира и навоза. Передвигаться здесь на каблуках было изощренной пыткой. Ноги дрожали от усталости, икру правой ноги свело судорогой, и я замерла у фургона, едва сдерживая слезы от бессилия и боли. Ювелир «Снежинка» осталась в разбитом окне Норт-Сайда. Сегодня в грязь вышла голодная крыса, которая едва стояла на ногах. Я чувствовала себя жалкой. Каблук попал в щель между досками настила, и я резко дернула ногой.

— Соберись, дрянь, — прошептала я себе, впиваясь ногтями в ладони.

Я зашла в самую гущу толпы грузчиков и торгашей. Меня толкали, задевая больное плечо, и каждый раз я едва не теряла сознание от этих ударов. Довольно скоро я приметила жирного закупщика в добротном пальто. Он громко спорил с торговцем птицей, размахивая пачкой банкнот. Его внимание было полностью поглощено ценой за фунт индейки. Мои пальцы слушались плохо. Они казались чужими, негнущимися палками. Слава Богу, что выстрел был в правую. Я выжидала момент, чувствуя, как по спине стекает пот. Мимо прогрохотал тяжелый фургон, обдав нас облаком гари. Пора.

Рывок. Ловкое, почти забытое движение всей кистью. Я почувствовала сопротивление ткани кармана, а затем вожделенную тяжесть кожаного бумажника. Пальцы на мгновение дрогнули, едва не упустив добычу, и сердце пропустило удар. Оптовик шевельнулся, и я замерла, чувствуя, как повязка на плече снова становится теплой и мокрой, видимо, рана открылась от напряжения. Неужели заметил? Ужас полоснул по нервам, я замерла, став частью толпы, притворившись, что просто споткнулась. Он не обернулся.

Я тихонько выдохнула и скользнула в сторону, растворяясь за горой ящиков с апельсинами. Руки дрожали так сильно, что я едва не выронила бумажник. Это была не элегантная кража, а грязная, примитивная работа, но в животе разлилось забытое чувство эйфории. Я все еще могла. Я еще не окончательно превратилась в «инструмент» Моретти, в моей крови еще жил уличный сорняк, который невозможно выполоть.

— Эй, обносок! Залетный, что ли? — раздался звонкий голос.

Я медленно обернулась. Ко мне подошел подросток лет тринадцати, в кепке, надвинутой на самый нос. Из-под козырька сверкали злые, не по-детски серьезные глаза. В его руке лениво поигрывала «бабочка». Зрелище было бы смешным, если бы я не знала, как быстро такие мальки вскрывают животы зазевавшимся чужакам.

— Это наша точка, шкет. Проваливай в свои трущобы, пока я тебе дырку в боку не провертел. Вижу же, что едва на ногах стоишь.

Я посмотрела на него сквозь пелену усталости. В его взгляде было то самое голодное отчаяние, которое когда-то привело меня к «микам». Я могла бы уложить его на месте, даже одной рукой, но сейчас во мне не было ни капли злобы. Только бесконечная усталость.

— Подавись своим рынком, сученыш, — негромко бросила я и, не оборачиваясь, пошла к реке, чувствуя, как его колючий взгляд сверлит мою спину.

Через сорок минут я уже сидела на вонючей, облепленной мазутом набережной Чикаго-ривер, подальше от людских глаз. Рассвет наконец-то начал пробиваться сквозь городскую гарь и смог.

Это было болезненно красиво. Первые лучи солнца, густые и золотистые, как мед, пробивались сквозь скелеты недостроя и покосившиеся склады. Они окрашивали грязную, коричневую воду реки в невероятный цвет расплавленной меди. Свет падал на трущобы, превращая гнилое дерево и ржавое железо в подобие драгоценных металлов. В этом золотом сиянии город на миг показался чистым и тихим.

Я достала из бумажника улов: три помятые пятерки и несколько однодолларовых бумажек. Богатство для бродяги, крохи для Снежинки. Раньше я бы не глядя швырнула эти жалкие бумажки чистильщику сапог, просто чтобы он помалкивал. А сегодня… сегодня это неделя жизни. Неделя сытости и право на кровать, в которой не будет клопов. Или, по крайней мере, их будет не так много.

Достав из глубокого кармана черствую корку хлеба, которую я незаметно стащила со стола О, начала медленно жевать. Я сидела в чужих обносках на краю пирса и помахивала ногами в красивых лакированных туфлях, измазанных лошадиным дерьмом, глядя на этот ослепительный рассвет. Где-то там, в другом мире, Чезаре Моретти допивал свой утренний кофе, а я здесь, среди речной вони, слушала, как голоса в мешке начинают шептать чуть громче, приветствуя солнце. И этот шепот уже не казался мне галлюцинацией. Он был моим новым единственным другом в мире, который вышвырнул меня за борт.

Глава 7. Приют для поломанных кукол

Я наблюдала, как Чикаго-ривер выгибается жирной спиной, готовясь впитать в себя мусор нового дня. Последним усилием стащила туфли. Они сопротивлялись. Засохшая кровь намертво приклеила шелк носков к лакированным задникам, и когда обувь наконец поддалась, я едва не вскрикнула — вместе с туфлями отошла и часть запекшейся кожи.

Каблуки, еще вчера вызывавшие завистливые вздохи на приеме у Уинтропа, теперь выглядели жалко. Я брезгливо толкнула их носком босой ноги в воду. Лакированные «лодочки» качнулись на мазутной волне, пустили пару пузырей и медленно пошли на дно, унося с собой остатки элитной воровки по кличке Снежинка. Говорят, как корабль назовешь, так он и поплывет. Снежинки в Чикаго долго не живут, они быстро превращаются в грязную жижу под сапогами грузчиков.

Идти босиком по утреннему городу было паршивой затеей, но выбора мне не оставили. Город просыпался неохотно, выкашливая из своих кирпичных легких серую угольную взвесь и сотни усталых рабочих. Район складов в этот час пах не новой эпохой и надеждами, а прогорклым жиром, лошадиным навозом и дешевой махоркой. Пятки горели, каждый камешек впивался в израненную кожу как раскаленный зазубренный гвоздь. Мимо прогрохотала телега, груженная ледяными глыбами. Возница, хмурый детина в засаленном картузе и с лицом цвета сырой говядины, мазнул по мне безразличным взглядом. Для него я была лишь очередным портовым мусором, не пережившим ночную попойку. Под дощатыми настилами копошились крысы, деля какую-то скользкую падаль; их визг сливался со стуком колес и надрывным кашлем, доносившимся из открытых окон ближайшего доходного дома. Жизнь здесь не начиналась заново, она просто продолжала гнить по кругу.

До лавки старьевщика я дохромала, оставляя на серых булыжниках едва заметные розовые следы. Маленькое здание, зажатое между двумя огромными угольными ангарами, выглядело так, словно его забыли снести еще в прошлом веке. Над дверью истошно дзинькнул колокольчик, когда я ввалилась внутрь.

За прилавком, заваленным грудами сомнительного хлама, подпирая подбородок кулаком, сидел старый еврей в ермолке. Его халат, некогда, возможно, синий, теперь стал неопределенно-землистым. Он молча разглядывал мою окровавленную фланелевую рубаху и спутанные патлы.

— Обувка нужна, — буркнула я, чувствуя, как пульсирует плечо. — Крепкая, чтобы подошву не оставить через два квартала.

Старик медленно поднялся, шаркая тапочками по скрипучему полу, и кивнул на гору хлама в углу.

— Ройся, — прохрипел он. — Там все честно добыто. Из моргов, канав и ломбардов.

Я опустилась на колени перед кучей поношенной кожи. Элегантная Снежинка здесь сдохла бы от брезгливости, но нынешней мне было насрать. Тщательно осмотрела несколько пар. Мой выбор пал на грубые рабочие ботинки из толстой буйволиной кожи, с тяжелыми металлическими подковами на каблуках. Они оказались на размер больше, чем нужно, зато они не сжимали мои опухшие, воспаленные ступни. К тому же в них можно было засунуть пару дополнительных тряпок в качестве стелек.

— Сколько за эти корыта? — спросила я, выпрямляясь.

— Полтора доллара, — старик прищурился, выжидая моей реакции. — Натуральная кожа, парень. Дольше тебя проживут в нынешнее-то время.

— Один доллар. И я не стану напоминать тебе, что на левом каблуке кожа отходит, а вы не платите налог за торговлю контрабандой. Один бакс, дед. Или я просто уйду, и они продолжат собирать пыль еще сто лет.

Старик мгновение колебался, но потом жадно сгреб мою мятую бумажку. Видимо, покупатели заглядывали к нему нечасто. Я вытянула из соседней кучи какие-то относительно чистые тряпки, обмотала ими ноги, а следом натянула ботинки.

— На сдачу, — зыркнула на старьевщика, предупреждая его возмущение.

Стало гораздо легче. В таких и пробежаться пару кварталов не зазорно.

Аптека была через три квартала на север. Путь туда превратился в битву с самой собой. Плечо больше не ныло, оно ревело. Повязка О отяжелела, пропитываясь сукровицей и гноем. Жар начинал туманить сознание.

Пробираясь вдоль глухих кирпичных стен, я невольно провалилась в воспоминание. Это было два года назад. Я тогда только год как переметнулась от ирландцев к Моретти. Мы с Тощим Майком — забавный был малый, пока год спустя не поймал лицом порцию свинца из обреза — решили вынести еврейскую ювелирную лавку на Вест-сайде. Все шло как по маслу, витрина вскрылась за секунды, я уже ссыпала камешки в мешочек, когда из подсобки вылетел невысокий мужичок в прикиде раввина. Я думала, он сейчас начнет причитать или взывать к Богу, но он, не моргнув и глазом, выхватил здоровенный «Томми-ган» и открыл такую пальбу, что крошево из стекла и кирпича заполнило все помещение. Мы побежали к машине, и уже у самой двери я почувствовала резкий, обжигающий рывок чуть ниже колена. Этот святоша всадил мне пулю на прощание.

Пуля, хвала Одину, прошла навылет, не задев кость, но кровищи было столько, что салон машины стал похож на скотобойню. Майк довез меня до Чезаре. Ох, как он злился... Моретти тогда только начал делать из меня своего призрака в шелках, и лишняя дырка в его дорогостоящей собственности привела его в неописуемое бешенство. Он смотрел на мою раненую ногу с таким осуждением, будто я разбила вазу эпохи Мин. Сейчас, вспоминая его взгляд, я отчетливо поняла, что ему всегда было наплевать на меня как на человека. Главное, чтобы инструмент функционировал.

Аптека встретила меня запахом хлорки и ментоловой тишиной. За конторкой возвышался типичный фармацевт из тех, что пережили пару эпидемий испанского гриппа и не утратили веры в исцеление при помощи стрихнина и кокаина. Его глаза тревожно следили за моим приближением.

— Лауданум. Йод. Чистые бинты. Три пачки, — я высыпала мелочь на прилавок.

Под рубахой платок в мешке вдруг шевельнулся. Это было не просто трение ткани, а отчетливое, пульсирующее движение. В нос ударил резкий запах озона, перебивая аптечную вонь.

— Рецепт имеется? — просипел он, не притрагиваясь к деньгам.

— Рецепт у меня в кобуре, дед. Давай товар, пока я не начала нервничать.

Запах речной вони, дешевого самогона и запекшейся крови сделал свое дело, фармацевт молча собрал заказ. Шестьдесят центов за крошечные пузырьки и стопку марли. Обдираловка, но спорить не было смысла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.