Роуз Ройс Амин’

Надо запомнить. Мне надо это запомнить.

Чтобы посмотреть потом, как выглядит эта карта.

Верховная Жрица.

И тут же самоироничная, насмешливая мысль: *Отлично. Не хватало ещё, чтобы я начал торчать на картах Таро и инфоцыганках. Докатился.*

Но эта мысль тут же гаснет, не находя опоры. Потому что она — и не про это тоже. В ней нет ни капли той дешёвой, ярмарочной мистики. Она не продаёт ответы. Она сама — ответ и вопрос одновременно.

Она — какая-то другая секта. Совершенно неизвестная, состоящая из одного человека.

И я хочу в неё вступить. Прямо сейчас. Сиюминутно. Отдать ей своё тонущее болото, всю свою тишину, всё своё безумие в качестве вступительного взноса и остаться в её.

Мой взгляд не отрывается от её лица. От её губ, которые вот-вот разомкнутся и вынесут мне новый приговор. Или спасение.

Я не хочу знать, что из этого меня ждёт. Я хочу знать только одно.

Как остаться рядом с ней. Как попасть в её мир, где болота — это книги, а библиотекари — жрицы.

Сам собой вылетает самый дурацкий, самый неуместный вопрос, который только можно было придумать в этой ситуации. Вопрос, такой же странный и анахроничный, как её спички из Советского Союза с портретом Сталина. Вопрос из другой, нормальной жизни, и не из этой жизни – одновременно.

— А… — я сглатываю, голос садится. — Не подскажешь, как пройти в твою библиотеку?

Я не спрашиваю адрес. Я не идиот. Я спрашиваю, как пройти *туда*. В её мир. В её болото. Я спрашиваю пароль. Входной билет в её секту из одного человека. И я задаю этот вопрос со всем отчаянием утопающего, который спрашивает, как доплыть до единственного маяка в штормовом море

На мой дурацкий, отчаянный вопрос она вдруг смеётся. Негромко, но так заразительно, что уголки моих губ сами дёргаются в подобии улыбки.

— Кажется, я где-то это уже слышала, — говорит она, и в её болотных глазах пляшут смешинки. — В старом кинематографе.

Я тупо хлопаю ресницами.

— Но раз ты так вежливо спрашиваешь, — продолжает она, и её тон снова становится серьёзным, хотя искорки в глазах не гаснут. — Десять утра. Библиотека «Невский Арт». Будет какой-то конкурс библиотечного мастерства.

Конкурс. Библиотекарей. Мой мозг снова зависает, пытаясь обработать эту информацию.

— Меня руководство притащило, — поясняет она с лёгкой ноткой усталого раздражения в голосе. — Выступаю со своей программой и лекцией. Я для них как самая большая ставка на «чёрное» в казино. Лишь бы хоть кто-то выступил от нашего города и, желательно, привез победу. Для похвалы начальству от вышестоящих и спонсирующих.

Она пожимает плечами, будто говорит о чём-то совершенно обыденном.

И в этот момент меня пронзает оглушительное чувство схожести. Узнавания.

Её начальство, которое тащит её на амбразуру ради галочки, выставляя как главную ставку...

И мой Стас. Который берёт мою жизнь и пишет к ней режимы. Ставит сцены, дёргает за ниточки, делая из моей боли и моего болота своё собственное шоу.

Мы оба — ставки в чужой игре. Она тоже в системе. Её тоже используют. И от этого осознания она становится не слабее, а стократ реальнее. И ближе.

Инстинктивно я протягиваю ей свою руку. Не для прощания. Не для светского жеста. Я протягиваю её, чтобы убедиться. Чтобы ещё раз почувствовать её холод, её реальность. Чтобы осознать ещё что-то..

На секунду она замирает, глядя на мою ладонь. В её глазах мелькает что-то, чего я не могу прочесть. Затем она протягивает свою руку в ответ. Её пальцы, всё ещё холодные и на удивление сильные для такой хрупкой на вид девушки, смыкаются вокруг моих. Кожа нежная, бархатная…

— Когда ты завтра выиграешь со своей программой, — говорю я, пытаясь придать голосу лёгкость, которой во мне нет ни грамма, — отпразднуем вином?

Я не пытаюсь натянуть на эту нереальную ситуацию шаблон из нормальной жизни. Я пытаюсь продлить эту нашу с ней атмосферу на как можно максимально дольше и ищу для этого предлог.

Не пить вино, чтобы накидаться. Выпить вина с девушкой, которую хочу слушать и с которой хочу говорить. В тишине которой и сам, добровольно, хочу молчать.

Она снова смеётся, но на этот раз в смехе слышится нотка горькой иронии. Её нежная ладонь чуть сжимает мою руку.

— А я не собираюсь выигрывать для них. — Её голос тихий, но твёрдый, как сталь. Она смотрит мне прямо в глаза, и вековая топь в её взгляде снова меня затягивает, как моё, уже родное мне, болото. — Больше ничего и никогда.

И эти слова.

«Больше. Ничего. И никогда.»

Они бьют по мне, как удар грома. Мир вокруг смазывается. Ощущение её ладони в моей становится единственной реальностью, но оно же и служит порталом.

Флешбэк. Как от самого лютого прихода.

Древний деревянный дом. Запах смолы, сухих трав и мёда. Скрип половиц под ногами. Передо мной не она, но кто-то до боли, до разрыва сердца похожий. Лица не разобрать, оно расплывается в потоках слёз. Я вижу на девушке красную, богато расшитую рубаху. Ткань кричит цветом в полумраке избы. Волосы длинные, до пояса распущенные…

Она рыдает, задыхаясь от слёз, и вдруг падает на колени, цепляется за мои ноги, будто умоляя меня о пощаде или помощи. Её плечи сотрясаются от беззвучных поначалу всхлипов. Я наклоняюсь, мои руки — не мои руки, но я чувствую это движение — опускаются, чтобы поднять её с пола.

И как только мои пальцы касаются её плеч, она вскидывает голову и кричит.

Не говорит, а именно кричит, срывая голос, вкладывая в этот крик всю боль мира, всю ярость и всё отчаяние.

— Я БОЛЬШЕ НИЧЕГО И НИКОГДА ДЛЯ НИХ НЕ СДЕЛАЮ!

Этот крик эхом отдаётся во мне, смешиваясь с её криком и треском огня.

Настоящее.

Видение обрывается так же резко, как началось. Я моргаю, возвращаясь в холодную ночь петербургского, Богом забытого сквера. Перед мной всё ещё стоит моя незнакомка. Она всё ещё держит мою руку. Её лицо непроницаемо. Могу признать, что я окончательно свихнулся, но мне кажется, или в глубине её глаз промелькнуло узнавание. Будто она почувствовала эхо того же воспоминания, что и я. Или просто сейчас я хочу видеть это в ней сам.

Я резко выдыхаю, сам не заметив, что задержал дыхание. Мой взгляд мечется по её лицу, пытаясь найти ответ. Как называется этот приход? Что это было? Ты знаешь? Ты видела?!

Она мягко разжимает пальцы и высвобождает свою ладонь.

— Доброй ночи.

Так просто сказала она. И на фоне этого истошного крика из моего видения её настоящий голос звучит оглушительно, невыносимо тихо и спокойно.

Моя собеседница разворачивается и уходит в противоположную от меня сторону сквера.

Я стою как вкопанный, не в силах пошевелиться, провожая её взглядом. И только сейчас, когда она удаляется, я замечаю одну деталь. Подтверждение тому, как она поднималась с земли. Она уходит, слегка прихрамывая на левую ногу.

Я остаюсь один, посреди ночи, с оглушающим криком в ушах и образом ведающей девушки, исчезающей во тьме.