Роуз Ройс Амин’

Отправил. Доел. Даже посуду всю помыл. Пацаны рубились в приставку. Я лёг на диван. Ждал. Ждал его реакции. Звонка, истеричного сообщения. Смирился.

Наверное, у верующих сегодня нет вай-фая, благие вести до них не долетают.

Вырубил пацанам приставку. Достал денди. Врубил жесткач из девяностых, с плохой графикой и тем самым звуком.

Закайфовали все.

Через часа два пришёл мем. От отца Павла. Свежеиспечённый. На фото — я в той самой трапезной. Щенячьи глаза, в руках — кусок того самого хлеба. А следующее фото — матушка выходит с кухни, смотрит в камеру с этакой хитроватой улыбкой. И подпись: «Ой не знаю, когда этого грешного отпустит, я ж в муку церковную соль кинула...».

Я расхохотался. В голос. Это был не тот смех, что сквозь слёзы боли. Это был чистый, детский, ебуче-искренний смех. Как от щекотки. Показал пацанам. Орали вместе. Даже у себя в соцсетях опубликовал, когда продышался после того, как от смеха поперхнулся.

И я понял. Я нашёл себе новый рехаб.

И нет, я, блять, не уверовал. Не потянуло меня внезапно свечки ставить и молитвы шептать. Изыди.

Просто меня там не лечили. Никто не тыкал пальцем в мои травмы, не заставлял лепить свою боль из воска. Ничего не запрещали. Там со мной просто... были. Обстебали, как последнего уёбка. Отпели под все старые песни, что помнили. Накормили этой простой, вкусной едой, помянули, считай. Спать уложили, как в последний раз. А потом разбудили. И проводили без намёка на то, что я должен исправиться. Просто: «Заходи, если что».

Как в том мультике. Про собаку и волка. «Ты заходи, если что!». И следом в этом флешбеке: «..щас спою».

Здесь мне разрешили выть. И они — эти странные ребята в подрясниках, эта матушка с пирожками, этот мой ебнутый батюшка с айфоном — они тоже со мной воют. О своей жизни. О той, что была у них до этих стен, до ряс, до всего этого. О своей боли, которая ничуть не менее, блять, ценна, чем моя агония.

Они тоже имеют право на голос. Рассказать про свои чувства. Не в проповеди. В музыке. В трёх аккордах. В крике. В шёпоте.

И эту возможность — вот этими самыми деньгами, за которые я чуть не сдох на сцене, — я им даю. С чистой, блять, душой.

И это новый кайф, который я испытал. Лёгкий, тихий, спокойный кайф. Только без вкуса крови во рту.

Пока поторчу от такого.

Дальше – по ситуации.

Осень скоро кончится. А новой музыки — нет. Ноль. Пустота. Я хожу на студию по инерции, как на работу. Отрабатываю старый материал. Концерт за концертом. Автопилот. Ни на одном пока не сдох — вот и весь прогресс.

А ночью оно приходит. Болото. Во снах. Оно уже не молчит. Оно со мной разговаривает. Женским голосом. Тихим, спокойным. Не орет, не требует. Просто напевает в вакуум моей пустой башки: та-та... та-та...

А вчера оно засмеялось. Тихим, шелестящим смехом. И этот смех теперь преследует меня, как тень. Цепляется к подошвам, ползёт за мной из студии, с концерта, с этих ебучих интервью, где я снова вру про «творческий поиск» и «перезагрузку». Всё идёт по кругу. Конвейер. Мельница, которая перемалывает меня в мелкий, одинаковый порошок.

Я выгнал пацанов из квартиры. Сказал, что мне нужно побыть одному. Они переглянулись, но ушли. Теперь мой бункер снова похож на мой. Зарос пылью, пепельницы переполнены, занавески зашторены в блэкаут. Родной хаос. Но и он не спасает.

После сегодняшнего концерта — вырубился как труп. И оно снова пришло. Болото. Уже как любовница, знакомая до каждой травинки, до пузыря воздуха в чёрной воде. Обняло меня своей тягучей прохладой. Уютно, блять, до жути. А потом — шёпот. Нежный, ласковый, прямо в само сознание:

*«Город убил меня, из-за него сгорела, но не стану я сжигать всё следом за собой. Я утоплю. В воде. Каждое тело. Затяну в болото. Да будет так, мой дорогой».*

Я подскочил на кровати. В три часа ночи. Сердце колотится, как после дозы. В голове — только эти слова. Я записал их в телефон. Тупо, пальцами, которые дрожат. Состыковывал. Переворачивал. Пытался провести какой-то, блять, анализ. Ничего не понимал. Но отпустить — не мог. Чувствовал, будто должен найти ответ. Разгадку. Ключ. Только где, блять, его искать?

Оделся. На автомате. Джинсы, худи, капюшон, кеды. Вышел на улицу. Бездумно. Ноги сами понесли.

И принесли меня. В сквер. Тот самый. Богом забытый. Тёмный. Тихий.

Достаю сигарету. Засовываю между зубов дрожащими руками.

Осознание номер один: спонсор моего прихода – отец Павел и его «напутствие перед выпиской из рехаба». За ним слоган: — Отец Павел, какого хуя, блять?!

Обыскиваю себя на наличие зажигалки.

Осознание номер два: проебал.

— Блять. Сука. Серьёзно?, — ору то ли жизни, то ли скверу, то ли Пахану, с его пророческими напутствиями.

Я хлопаю себя по карманам ещё раз, уже с остервенением, будто зажигалка могла там материализоваться от силы моей злости. Пусто. Ни огня, ни шанса на этот дурацкий ритуал. Хочется заорать матом на весь этот сраный сквер, на Пашу, на самого себя. Вместо этого я просто зло шиплю в темноту и вынимаю незажжённую сигарету изо рта.

Беспомощность. Вот оно. Не перед зависимостью, не перед толпой. А перед грёбаной сигаретой, которую нечем поджечь.

Впереди, в глубине сквера, горит одинокий фонарь. Жёлтое, больное пятно света в этой липкой, почти осязаемой темноте. Единственный ориентир. Может, там ошивается какой-нибудь ночной прохожий, такой же потерянный долбоёб, как и я. Я иду на свет, как мотылёк-самоубийца.

Под фонарём — лавки. Те самые, убогие, как по заказу. И на одной из них кто-то сидит. Точнее, не на ней, а возле неё, на земле, прислонившись спиной к чугунной ножке. Силуэт. Вытянутые ноги.

Я подхожу ближе. Это девушка. Волосы тёмные, собраны вверху в пучок какой-то, из него иглы торчат, что ли. На ней длинное чёрное платье, почти до щиколоток. Поверх накинут какой-то халат. Тёмно-изумрудный, шёлковый, с вышитыми драконами. Китайский. Странный наряд для ночных посиделок в питерском сквере. Она смотрит вверх, на тёплую лампу фонаря, и медленно курит, выпуская дым в никуда. Она настолько погружена в это созерцание, что, кажется, не дышит.

Я останавливаюсь в паре шагов от неё. Внутренний голос орёт: «Разворачивайся и вали отсюда». Но сигарета в руке зудит.

— Прошу прощения, — голос звучит хрипло и чужеродно. — Огня не найдётся?

Лишь бы не узнала. Лишь бы не фанатка. Пожалуйста, пусть это будет просто странная девушка, а не очередной человек, который видит во мне икону, а не уставшего мудака, стреляющего огонь. Это всегда плохо заканчивается. Для неё — разбитыми иллюзиями. Для меня...

Она будто не слышит. Не двигается. Проходит несколько секунд, которые тянутся, как смола. Потом она медленно, как в замедленной съёмке, поворачивает голову в мою сторону. Фонарный свет падает на её лицо, и я вижу глаза. Зелёные, такие же, как халат, и в этом тёплом свете они кажутся болотными, как топь. Ещё и блестят.

Да ну нахер?

Она молча шарит рукой в большой кожаной сумке, похожей на дипломат, лежащей рядом на земле. Что-то достаёт и протягивает мне. Это не зажигалка. Это старый, картонный коробок спичек. С портретом Сталина. Вот это блять, нихуя себе, дала огня.

Я протягиваю руку, чтобы взять его, и мои пальцы случайно касаются её.

Ледяная.

Её кожа холодная, как мрамор в склепе. Я вздрагиваю, инстинктивно отдёргивая руку, будто обжёгся об лёд. В голове эхом отдаётся тот самый смех из моего болотного кошмара — тихий, булькающий, сводящий с ума. Я даже слегка отшатываюсь назад.

Смотрю на коробок в своей руке. Иосиф Виссарионович смотрит на меня с укоризной. Я криво усмехаюсь, пытаясь скрыть потрясение.

— Иосиф Виссарионович... — уважительно произношу я в пустоту, — не ожидал от вас огня как спасения...

Чиркаю спичкой. Запах серы бьёт в нос. Поджигаю сигарету, делаю глубокую затяжку. Дым обжигает лёгкие. Хорошо.

Протягиваю коробок обратно девушке.

Она уже снова смотрит на фонарь, в своё никуда.

— Себе оставь, — говорит «спасительница» тихо, даже не повернув головы.

Её голос ровный, безэмоциональный.

Значит, не узнала. Значит, не фанатка.

Могу быть тем самым "никто".

Выдыхаю с облегчением.

— Благодарю.

Я сажусь на лавку. Не на скамейку напротив, а на скамейку сбоку, слева, следующую от неё, оставляя между нами приличное расстояние. Мы сидим в одном пятне света, два незнакомца, уставившиеся в разные стороны. Я — на тлеющий огонёк сигареты, она — на лампу фонаря. И тишина между нами кажется правильной.

Но мне, почему-то, неистово хочется эту тишину вскрыть ножом.

Как паузу в треке перед самым разъёбом.

Делаю ещё одну затяжку. Глубокую. Дым обжигает лёгкие, на секунду глушит весь внутренний пиздец. Смотрю на неё. Она не двигается. Не как статуя — те мертвы. Она похожа на что-то, застывшее во времени. Живая, я это блядь, каждой клеткой чувствую, но её ритм — это ритм остывающего после извержения вулкана камня. Медленный, основательный, финальный.

Я курю. Она курит.

Дым от моей сигареты ползёт влево, её — вправо. Они встречаются где-то посередине, сплетаются в один серый узел и растворяются в темноте. Я слежу за этим. Она — нет.

Кручу между пальцами коробок её спичек.

Потом просто сижу.

Курю, не тороплюсь.

Делаю затяжку. Медленно, смакуя горечь на языке. И краем глаза вижу, как её рука с сигаретой тоже поднимается ко рту. Движение плавное, почти ленивое. Мы выдыхаем одновременно. Облачка пара и дыма вырываются из наших ртов, как две заблудшие души. Мне кажется, я даже слышу её выдох, хотя это невозможно.

Одновременно тушим свои сигареты.

Сидим.

Потом снова закуриваем.

Она достаёт из сумки свой коробок спичек, чиркает спичкой. Вспышка на мгновение озаряет её лицо — острые скулы, плотно сжатые губы. Не успеваю разглядеть, кто на её коробке, но почему-то делаю ставку на Брежнева. Просто потому что это было бы охуенно нелепо.

В этот момент и я закуриваю, от Сталина.

Невъебенный синхрон.

Чужие. Незнакомые. Нелепые.

Идентичные.

Не просто думаю, а *чувствую*. Как мы вместе вдыхаем холодный воздух. Как наши сердца бьются в одном, медленном, похоронном ритме. Как мы поднимаем сигареты к губам в один и тот же момент. Это не танец. Это ритуал. Молчаливый, интимный, необъяснимый.

И он, сука, завораживает.

Пиздец как.

Внутри что-то вибрирует, натягивается, как струна. Я сам не замечаю, как начинаю дрожать. Не от холода. От этого странного, почти сексуального напряжения, рождённого из ничего. Из общего дыма и тишины. Будто из запретного таинства.

— Что ты там видишь? — спрашиваю я, кивая на фонарь. Мой голос звучит на удивление спокойно, ровно. Хотя внутри меня — шторм. Я пытаюсь разорвать эту связь, но на самом деле просто хочу услышать её голос, чтобы убедиться, что она настоящая. Что это всё не очередной мой глюк.

Она не сразу отвечает. Продолжает ритуалить.

— Ничего, — наконец произносит она, не поворачиваясь. — Я не смотрю. Я слушаю.

— Слушаешь? — я пытаюсь усмехнуться, но получается какой-то сдавленный хрип. — Кроме моего голоса, тут только ветер в старых деревьях и в листьях на асфальте.

— Тишина не пустая, — её голос такой же ровный и холодный, как её пальцы. — Она состоит из того, что умерло. Шум машин, который был днём. Разговоры, которые закончились. Смех, который улетел. Я слушаю их призраков.

Я замолкаю, переваривая. Мозг лихорадочно пытается найти в её словах подвох, желание выебнуться, показаться глубокомысленной. Но его нет. Она просто говорит то, что чувствует. И от этой её уверенности меня начинает трясти. Для неё это так же реально, как для меня — фантомная ломка, которая скребётся под кожей, требуя чего-то покрепче никотина.

— И что ты слышишь? — голос срывается, я практически настаиваю, вцепляюсь в этот разговор, как утопающий в соломинку. Мне, блять, жизненно необходимо это знать. — В этой... тишине?

— Вой, — просто отвечает она. — Тихий вой всего, что хочет быть услышанным, но уже не может звучать.

Вой.

И это одно слово взрывается у меня в голове.

Блять. Это слово попадает точно в солнечное сплетение. Мой личный, внутренний вой. Тихий, непрекращающийся, сводящий с ума вой, который я пытался утопить в болотной воде, залить алкоголем, забить препаратами. А эта девчонка, эта странная ночная тень, просто слышит его в ёбаном сквере.

Она достаёт из своей сумки толстую тетрадь в коричневом переплёте и ручку. Открывает её на коленях и её рука начинает скользить по бумаге. Уверенно, плавно, будто она не пишет, а выпускает что-то наружу. Что-то тёмное.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю я, и мой голос звучит чужим. Мне уже плевать на «святого пророка» Павла, на личные причины, на всё. Этот вопрос сейчас — единственный важный в моей вселенной.

— Ворую, — отвечает она, не отрываясь от письма.

Я тупо моргаю.

— Воруешь? Что? Скамейки? Урны?

Она медленно останавливается и на мгновение чуть поворачивает голову ко мне, сейчас я вижу её профиль. На её губах появляется тень улыбки. Первая настоящая эмоция на этом фарфоровом лице. И эта улыбка, на секунду, делает её живой.

Затем, она возвращается к своим записям.

— Тишину. — Она говорит это, продолжая писать. — Я прихожу в такие места, где она густая, как туман. Где она пропитана отчаянием. Собираю её. Чтобы потом, когда шум вокруг меня и во мне станет невыносимым, самой стать тишиной.

Стать тишиной. Эта фраза выбивает из меня воздух. Это именно то, чего я искал в воде, в грязи, на дне бутылки, в зависимостях. А она просто приходит за этим в сквер с блокнотом. Так просто. И так, сука, невозможно.

Я смотрю, как она пишет. Не спрашиваю, что это. Стихи. Проза. Имена мёртвых. Не моё дело. Само действие важнее содержания. Она забирает вой этого места и превращает его в чёрные строчки на белой бумаге. Как жнец, собирает урожай этого места — весь его вой, всю его боль — и превращает в чёрные строчки на белой бумаге. Она даёт ему форму.

— Почему ты вообще со мной разговариваешь? — спрашиваю я, когда она ставит точку и закрывает тетрадь. — Я же нарушаю твою тишину.

— Потому что я не знаю, кто ты, — она убирает тетрадь обратно в сумку, в свою личную бездну. — А ты не знаешь, кто я. Только незнакомцу можно сказать правду. Имена делают нас лжецами. Они заставляют нас играть роли, которые нам написали другие.

Она права. Чёрт возьми, она до одури права. Если бы она знала моё имя, она бы видела перед собой не меня, а набор клише, созданный образ. А я бы видел в ней очередного фаната или хейтера. А сейчас… сейчас мы просто два силуэта в мигающем свете фонаря. Два чистых, правдивых образа. Я — уставший от собственного шума. Она — его коллекционер.

Я снова смотрю на её профиль, на острую линию подбородка. Что-то в ней притягивает, как чёрная дыра. Не красота, хотя она по-своему, в своей мрачности, красива. А её цельность. Её ёбаное спокойствие. Она поглощает весь окружающий хаос, всю мою панику, и оставляет после себя только звенящую, холодную пустоту.

И мне впервые за бесконечно долгое время не думается бежать, топиться, колоться, даже уйти в музыку, а хочется просто побыть ещё немного здесь. Как можно дольше здесь. Молча. В этой украденной тишине. С этой странной девушкой, которая превращает вой в чернила. И, может быть, украсть у неё хотя бы каплю этого покоя.

Но она начинает подниматься. Движение медленное, выверенное. Сначала упирается ладонью в перила скамейки, переносит весь вес на правую ногу, почти не тревожа левую. Я слежу за каждым её движением, и мне кажется, что я смотрю замедленную съёмку катастрофы.

Вот она выпрямилась.

Затем она наклоняется, берёт свою сумку и ставит её рядом, на скамейку. После этого она начинает отряхивать полы своего тёмного халата. Раз. Другой. Это простое, будничное движение ощущается как занесённый над головой топор. Она стирает с себя следы этого места. Следы меня. Она уходит.

И в этот самый момент внутри моего сознания что-то щёлкает, и на оглушительной громкости начинает выть сирена.

Не уходи. Не уходи. Пожалуйста, блядь, не уходи.

Пиздец.

Это чувство — липкое, иррациональное. Я её не знаю. Мне должно быть всё равно. Но мысль о том, что сейчас она исчезнет в этой чернильной темноте, а я останусь здесь один, в этой тишине, которая без неё снова станет враждебной и оглушающей, — эта мысль вызывает приступ паники. Будто у меня из лёгких выкачивают воздух. Её присутствие — единственное, что отделяло меня от того болота, что ждёт дома. И сейчас эта преграда исчезает.

Её рука уже тянется к ручке сумки. Финальное движение.

Слова вырываются из меня сами. Хриплые, надтреснутые. Будто я выдавливаю их вместе с остатками воздуха.

— Я могу показать ещё места.

Она замирает. Её рука застывает в сантиметре от сумки. И эта микроскопическая пауза — как вспышка надежды в полной темноте. Я цепляюсь за неё, торопливо выбрасывая следующие слова, пока она не передумала.

— Места, где тишину можно воровать тоннами.

Мой голос звучит жалко. Умоляюще. Но меня это не волнует.

Она медленно поворачивает голову, и её силуэт застывает на фоне тусклого света фонаря. Я не дышу. Просто жду. Потому что сейчас мне кажется, что от её ответа зависит абсолютно всё. И тут происходит нечто неожиданное. В полумраке я вижу, как уголки её губ снова приподнимаются в той самой, едва заметной улыбке. Это не насмешка. Это что-то другое. Что-то усталое и понимающее.

Она убирает руку от сумки и поворачивается ко мне полностью. Её голос звучит так же ровно и тихо, как и раньше, но в нём больше нет той отстранённости.

— На сегодня я уже наворовалась, — говорит она спокойно. — Мне этого хватит. До следующего визита в этот город — точно.

Следующего визита.

Эти слова бьют как обухом по голове. Значит, она не отсюда. Значит, она сейчас уйдёт не в соседний дом, а просто... исчезнет. На неопределённый срок. Навсегда.

Она будто читает панику на моём лице, хотя в такой темноте это невозможно.

— Через несколько часов у меня финальное мероприятие. А завтра я возвращаюсь домой, в своё болото. Рабочая командировка завершена.

Командировка. Слово такое простое, канцелярское, оно никак не вяжется с её образом. Но мой мозг цепляется не за него.

В своё болото.

Эта фраза взрывается у меня в голове, заглушая всё остальное. Болото. Все знают, что Питер построен на болоте. Я это знаю. Она это знает. Но она говорит не про Питер. Она говорит про *своё* болото. И мне кажется, что она говорит про *моё* болото. Про то самое, вязкое, засасывающее, которое снится мне ночами. То, из которого я сегодня вынырнул с ужасом и пришёл сюда, чтобы не утонуть окончательно.

Неужели её город тоже построен на болоте? Или... или она каким-то непостижимым, мистическим образом знает? Знает про меня? Про то, как я топлюсь каждую ночь? Или она просто… такая же? Она сама топится в своём болоте? Эта мысль одновременно пугает и притягивает. Будто я встретил единственного человека во вселенной, который говорит со мной на одном языке. На языке тонущих. И сумасшедших.

Сирена в голове смолкает. Гулкая, вакуумная пустота сменяется одной единственной, оглушительной мыслью: я не могу её отпустить. Не сейчас. Не так.

Сам не замечая как, я поднимаюсь со скамейки. Ноги ватные, но они меня держат. Я делаю шаг к ней. Потом ещё один. Медленно, почти наощупь, будто боюсь спугнуть ночное видение.

Я останавливаюсь в шаге от неё. Теперь я могу разглядеть её чуть лучше. Бледная кожа, глаза, в которых отражается тусклый свет фонаря. От неё пахнет холодом, ночной сыростью после дождя, чем-то сладки и чем-то ещё, неуловимым. Как от старых книг.

— Какое болото? — мой голос звучит хрипло и тихо. Почти шёпотом. — Что за болото ждёт тебя дома?

Я должен знать. Мне жизненно необходимо это знать.

И тут наши взгляды встречаются. Её зелёные глаза. Болотные. Точно такого же цвета, как вода в моих кошмарах. Глубокие, затягивающие, с крошечными золотистыми вкраплениями, как блики гнилушек на поверхности трясины.

И эти болотные глаза смотрят прямо в мои. Не моргая.

Мне кажется, что время замирает. Весь мир сужается до этого пространства между нами. Я чувствую, как её взгляд медленно, очень медленно погружается в меня. Не просто смотрит — проникает. Сквозь зрачки, сквозь все мои защиты, которые я так старательно выстраивал годами. Он не ищет, не изучает. Он просто топит. Я физически ощущаю, как её взгляд опускается всё глубже и глубже в мои карие глаза, как в тёплую, вязкую грязь, достигая самого дна, где прячется всё то, о чём я хочу ей сказать. И я позволяю её взгляду погрузиться в меня. Полностью.

Воздух становится плотным. Я забываю, как дышать. Я вижу в её глазах не отражение себя, а отражение своего собственного болота. И в этом отражении нет ни страха, ни осуждения. Только принятие.

На её лице всё та же едва заметная улыбка трогает её губы. Но теперь в ней нет тепла. Только горькая ирония. Она отвечает на мой вопрос.

— Дома меня ждёт то самое болото, которое стало и моим домом, и моей местью.

«…Я утоплю. В воде. Каждое тело. Затяну в болото. Да будет так, мой дорогой». Стихи моего болота, стихи из моего сна. По телу разряд тока.

Дом и месть. Эти слова снова выбивают почву из-под ног. Каждое её предложение — это новый ребус, новая головоломка без единой подсказки. Нихрена не понимаю. Вообще. Моя реальность трещит по швам, пытаясь вместить в себя эту женщину в азиатском халате и с какими-то иглами в голове, которая говорит о работе и мести так, будто обсуждает погоду.

Именно в этот момент, когда я уже готов утонуть в её взгляде окончательно, меня прорывает.

Всё отчаяние, вся та паника, что копилась во мне не только за эти десять минут, но и за последние месяцы, выплёскивается наружу одним сдавленным, хриплым вопросом. Я делаю ещё один, маленький шаг к ней, сокращая дистанцию максимально, потому что боюсь. Боюсь, что она исчезнет, так и не ответив.

— А ты... ты не знаешь, что делать с болотом? — мой голос срывается. — С тем, которое снится тебе каждую ночь? Которое утешает, как любовница, обнимает, а потом... потом шепчет тебе на ухо похоронные стихи? Что, блядь, с таким болотом делать?!

Я больше не притворяюсь. Я обнажаю перед ней всё. Весь свой гной, всю свою усталость. Этот вопрос — не просто вопрос. Это крик о помощи, брошенный в темноту незнакомке, которая, кажется, единственная в этом мире может понять, о чём я говорю, пока я тону в её глазах.

Я стою перед ней, полностью опустошённый, вывернутый наизнанку. Воздух застыл в лёгких. Моё признание, мой крик повисли в ночной тишине между нами. Я жду чего угодно — насмешки, жалости, совета вызвать скорую. А, может, я вообще ещё сплю и всё это мне снится?!

А она просто смотрит на меня. И я не вижу в её взгляде ни удивления, ни страха. Только спокойное, глубокое погружение, от которого у меня по спине бежит холод.

— Не бойся, — её голос ровный, как гладь воды в безветренный день. — Ты не умрёшь в болоте.

Я моргаю.

Что?

— То, что тебе снится, — продолжает она так же спокойно, будто объясняет, как пройти к метро, — защищает тебя. Обещая смерть другим.

Мой мозг просто взорвался. Защищает? Обещая смерть... другим? Это бессмыслица. Это безумие. Но то, *как* она это говорит... В её голосе такая уверенность, такая непоколебимая правда, что часть меня отчаянно хочет ей верить. Верить, потому что шёпот болота в моём сне подтверждал и вторил ей. Теперь всё сходится.

Вопрос сам срывается с губ, полный психиатрии и зарождающегося суеверного ужаса.

— Кто ты? Ведьма?

Теперь она не улыбается. Она смотрит на меня серьёзно, чуть склонив голову набок.

— У меня такая же древняя профессия. Но я не ведьма.

Древняя профессия?

Мысль, грязная и быстрая, проносится в голове. Эскорт? Но я тут же отмахиваюсь от этой мысли. Нет. Бред. Её образ, её холодная, отстранённая аура, её слова, её внешний вид — ничего, абсолютно ничего в ней не вязалось с этим. Это было бы слишком просто. Слишком пошло. Не достойно её. Не про неё.

И тут она тихо смеётся. Короткий, глухой смешок. Будто она услышала мои мысли.

— Я библиотекарь.

Я просто смотрю на неё, не в силах произнести больше ни слова.

Библиотекарь. Из всех возможных вариантов, мой мозг даже близко не подобрался к этому. Хотя, я же сам будто слышал от неё запах старых книг всё это время.

— И да, — добавляет она, видя моё полное замешательство, — я люблю читать древние свитки. Особенно те, что связаны с шаманизмом и языческими учениями. Но это не делает меня ведьмой.

Она делает паузу, и её взгляд становится ещё глубже, пронзительнее. Хотя, казалось бы, куда ещё глубже, куда ещё пронзительнее?!

— Я просто… ведающая. Знающая. Как карта таро «Верховная Жрица», которая сидит между двух столпов, храня тайные знания.