Роуз Ройс Амин’

Глава 2

Каждый час трезвости – это пытка. Тело ломит, как с похмелья, которого не было. Под кожей зудит, ползает тысяча невидимых насекомых, и единственное, что может их успокоить – это то, от чего мне надо по всем статьям живого человека отказаться.

Звонок в дверь разрывает цикличность мыслей, как выстрел. Я вздрагиваю. Сердце колотится где-то в горле. Я никого не жду. Никого не хочу видеть.

Открываю. На пороге стоят Вик и Мир. В руках у них – объёмные спортивные сумки. Они смотрят на меня без улыбок. Просто смотрят. Оценивающе. Как на бомбу с часовым механизмом, которая вот-вот рванёт.

– Привет, – говорит Вик, протискиваясь мимо меня в квартиру. Мир следует за ним.

Они без слов проходят в гостиную и бросают сумки на пол.

– Это что? – хрипло спрашиваю я, хотя уже всё понял.

– Это наши вещи, – Мир обводит взглядом мою квартиру, пытаясь найти улики, не успел ли я уже чего натворить. – Мы тут поживём немного.

– Зачем?

– Чтобы ты себе хату не спалил к хуям, пока будешь со своими демонами в прятки играть, – отрезает Вик, открывая свою сумку. Он достает футболки, джинсы. Он реально переезжает. – Потусуемся, пока не будем уверены, что тебя можно одного оставлять с зажигалкой.

Я молчу. Внутри всё клокочет. Злость, унижение, благодарность. Ебучий коктейль, который я не заказывал. Они садятся на диван, я остаюсь стоять в проходе. Они говорят. О чём-то. О новом альбоме, о том, что Саня там наколдовал со звуком, о каких-то дурацких мемах, которые они видели. Обычный трёп. Но я чувствую себя под микроскопом. Каждый мой жест, каждый вдох – под их неусыпным контролем. Они пытаются сделать вид, что всё нормально. Но это не так. И мы все это знаем.

– Ты ел вообще? – спрашивает Мир.

Я пожимаю плечами. Еда в холодильнике есть, они же сами мне её перед моим приездом и подсунули. Только для меня это не еда вовсе, а отрава. Которую я даже готовить не умею. У меня степень магистра в других алхимических приготовлениях, не на кухне. Не с продуктами.

– Закажем пиццу. С ананасами, – ухмыляется он, зная, как я её ненавижу.

– Клубнику ещё закажи, уебан, – бросаю я, и Вик впервые за вечер тихо усмехается.

Я сажусь в кресло в дальнем углу. Я здесь, с ними, но меня нет. Я в своей голове, где идёт война. Где одна моя часть умоляет их уйти, чтобы я мог наконец-то сдаться, набраться или вмазаться. А другая часть цепляется за их присутствие, как утопающий за соломинку. Я пытаюсь не сорваться. Я стискиваю зубы так, что скрипят. Я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы чувствовать хоть что-то, кроме этой внутренней ломки.

***

Студия. Моё убежище и моя Голгофа. Запах старого дерева, аппаратуры и сигарет. Здесь я должен спасаться.

Я беру в руки гитару. Руки дрожат. Не так, как от волнения перед выходом на сцену. Это мелкая, противная дрожь абстиненции. Пальцы не слушаются, они как чужие. Чтобы эти демоны внутри не съели меня, их нужно выпустить. Воодушевить в музыку.

Я ударяю по струнам.

Из динамиков вырывается рваный, грязный, злой рифф. Это не мелодия. Это скрежет металла. Это вой. Это звук того, что творится у меня под черепом. Я играю. Закрыв глаза, я отдаюсь этому потоку грязи. Быстро, тяжело, без структуры. Просто чистый, концентрированный пиздец.

Когда я останавливаюсь, в ушах звенит. Я открываю глаза. Вик и Мир смотрят на меня из-за стекла аппаратной. Вик кивает, медленно, одобрительно. Мир показывает большой палец.

– Вот оно, – доносится его голос через динамики. – Вот это мясо. Это то, что надо.

А я слушаю запись и меня тошнит. Это мусор. Шум. Бездарная хуета. В этом нет ничего. Пустота, прикрытая перегрузом.

– Выключи, – бросаю я Сане.

– Амин, это охуенно, – говорит Мир, входя в комнату.

– Это хуйня, – я ставлю гитару на стойку. – В этом нет нерва, нет ничего. Просто шум.

Я не доволен. Я ненавижу то, что из меня выходит. Я критикую каждую ноту, каждое слово, которое пытаюсь выдавить. Всё не то. Всё фальшивка.

***

Потом начинаются интервью. Моя работа по методичке. Я сижу напротив улыбчивых журналистов. Одно лицо сменяет другое. Радио, подкаст, каналы. Вопросы одни и те же.

«Амин, как вы себя чувствуете после реабилитации?»

«Это правда, что вы завязали?»

«Что вдохновило вас на новый материал?»

Я отвечаю. Правильно. Для всех. «Я на новом пути». «Я переосмыслил свою жизнь». «Творчество – мой главный наркотик».

Ложь. Ложь. Не ложь.

***

Осень.

Меня вывозят на природу. К старому, заброшенному дому какого-то великого поэта, который тоже много пил и трагически умер. Символично. Интервьюер, молодой парень с умными глазами, усаживает меня на лавку. За домом – болото. Чёрное, застывшее. Я смотрю на него. Не на дом, не на камеру, не на парня. На болото.

Он начинает. Сравнивает меня с тем поэтом. Говорит о надрыве, о поколении, голосом которого я стал. Я молчу. Лучше бы сравнил моё творчество с творчеством Игоря Талькова, вот тогда и умирать спокойно можно – сравнение достойное.Он спрашивает о дальнейшем творчестве, о моих зависимых муках. Я молчу. Смотрю на чёрную воду, сверху которой плавают темные листья. А он продолжает.

– Твоя бывшая жена… – начинает он осторожно. – Ходят слухи, что она не принимала твою музыку. Просила тебя заняться «чем-то серьёзным», потому что этому благоволит и твоё высшее образование и вообще развитый скилл компетенций…

Я поднимаю голову. Резко. Смотрю прямо, в глаза этого молодого пацана, который понятия не имеет, что только что влил керосин в горящий и без того внутри меня огонь.Начинается настоящий пожар.В моей голове взрывается картинка. Вот я, снимаю свои свободные шмотки, убираю гитару. Сначала в чехол, потом в самый дальний угол квартиры, а за этим в вовсе в забытый Богом (и самим батей) батин гараж. Надеваю серый, сковывающий всё тело костюм госслужащего или ИПшника. Решаю бессмысленные дела того, у кого служу в подмастерье. Ну, типа, собираюкакую-то аналитику, устраиваю встречи, потом, поднимаюсь на его должность… Или сразу в бизнес – делаю инфоповод из воздуха и насильно продаю его тем, кто готов тратить последние деньги на то, чтобы задышать. Беру серьезные суммы за свои серьезные дела. Набираю пару десятков килограмм. Ебашу безостановочно, пока она устаёт от недостатка моего внимания. Откупаюсь от неё путёвками на её отдых. Даю ей деньги на развитие какого-нибудь её бизнеса, чтобы сама хоть чем-то уже занялась и меньше пиздела мне в мозг. И надеваю ей кольцо на палец. И она – смеётся. Счастливая. А галстук на моей шее медленно затягивается, превращаясь в шипящую змею, которая стремительно душит меня. И в этом состоянии я не способен выполнить никакую серьезную карьерную задачу, потому что, будучи в этом состоянии, настоящий я – мёртв.Я прочувствовал это. Потому что делал это, чтобы сохранить нашу с ней "семью". Демо версия серьезного, "нормального", перспективного Амина не прожила и года.Я не помню, почему женился на ней. Мы просто росли вместе: со двора до садика, от садика до школы. Она не была моей "первой любовью", но именно её я увидел как свою "правильную"жену. Мне казалось, что это будто правильно – связать свою жизнь с той, кого ежедневно видишь, с кем говоришь, кого уже знаешь и не надо заново знакомиться или меняться, чтобы понравиться ей специально. Сама эта мысль о том, что она с самого начала была рядом, сделало эту мысль единственно верной. Будто бы я уже когда-то давно уже думал так и теперь следую этому правилу по инерции. Я всегда хотел любить кого-то с самого начала своей жизни и до её конца. Но я не помню любил ли я эту женщину по-настоящему хоть одно мгновение своей жизни.Я испытывал к ней всё, кроме этого чувства. Чувства, наличие которого пытался найти в самом себе хоть к кому-то. Хоть когда-то.Я помню, как изменил ей. Просто чтобы разрушить эту реальность, в которой ни я, ни она, не были способны жить. Чтобы освободить её от фактического меня и ожидания того меня, которого она сама себе и мне проектировала, исходя лишь из собственных желаний и ожиданий.Чтобы доказать, что я неисправим. Что я не могу быть «нормальным». Что я вообще тот, от кого надо бежать, а не кого надо спасать, давая ограничители и удавки.Тогда мне стало легче. Когда я перестал хотеть понимать кто я, зачем я, что я чувствую, почему я такой, как объяснить это окружающим меня людям. Я специально стал таким. Тем, кто я сейчас. Человеком, который выбрал страдать от того, что понятно лишь ему одному. Того, кто торчит из солидарности. Потому, что одна девочка, с которой он какое-то время пытался "построить свою любовь"– делала это.

Я молчу. Перевожу свой взгляд на болото.

– …но ваша новая песня с Николь, – продолжает интервьюер, не дождавшись ответа. – Это ведь совсем другое настроение. Говорят, с неё начались ваши отношения?

Я застываю. Всё внутри обрывается. Николь? Какая, блять, Николь?

Я впервые за всё интервью медленно перевожу на него глаза. В них – чистое, ледяное недоумение.

– С кем, блять?

Интервьюер теряется. За камерой суетится Стас. Он машет руками, просит остановить съёмку. Подходит ко мне, быстро, на ходу доставая телефон. Его лицо – маска деловитого раздражения.

– Амин, я же тебе писал.

Он суёт мне под нос экран. Сообщение от него, отправленное неделями назад. «Николь сейчас в топах, договорился о фите. Пишешь песню, потом делаем пиар-роман. Выздоравливай».

Стас говорит шёпотом, чтобы не услышали остальные:

– Я же сказал тебе внимательно всё прочитать. Вот она, твоя новая легенда личной жизни. Я уже обо всём договорился.

И тут меня прорывает.

Внутри что-то щёлкает. Взрывается. Я резко встаю.

– Амин, сядь, – шипит Стас, хватая меня за локоть. – Мы всё уладим. Я знаю, что для тебя лучше. Мы все хотим тебе помочь, вылечить тебя…

Я отталкиваю его от себя. Резко. Безжалостно.

Он задел то, что нельзя было задевать. Слишком личное. Любовь. То, что сделало меня тем, кто я сейчас. То, чего я желал больше всего в жизни, но оно послало меня нахуй и убило вдогонку. Он не предлагает мне свою идею. Он уже констатирует мне её как обязанность без согласования. ПОЛЮБИТЬ по контракту. ЛЮБИТЬ ДЛЯ ПОПУЛЯРНОСТИ. ПИСАТЬ О НЕСУЩЕСТВУЮЩЕМ. РАДИ МОЕГО БЛАГА.

И я загораюсь.

– Чё вы меня все лечите?! – кричу я, и мой голос срывается. Я обвожу взглядом всю съёмочную группу, Стаса, этого парня с микрофоном. – Кто вы вообще все такие?! Зачем вы все здесь?!

Моё лицо искажается от ярости и абсолютной, детской потерянности. Я срываю с себя микрофон, кидаю его на землю и иду вперёд. Они пытаются догнать. Они что-то говорят. Но до меня это уже не доходит.

Вакуум полностью заполнил голову. Кристально чистая тишина, высасывающая из меня всё, что оставалось.

Воздуха не хватает. Грудь сдавливает ледяной обруч. Паника. Мир сужается до точки. Я останавливаюсь. Падаю на колени, хватаясь за голову. Задыхаюсь.

И сквозь хрип, сквозь вакуум в ушах, из меня вырывается прямо в глаза всем тем, кто пытается поднять меня, говорить со мной, спасти…

– Где Паша?!

Тишина.

– Где, блять, батюшка?!

Я ору. Я знаю это. Но я не слышу сам себя.

Может быть, всё настолько плохо, что я теперь останусь глухим.

Я снова отталкиваю от себя всех этих защитников фонда благородства и лицемерия.

С трудом поднимаюсь на трясущиеся ноги. Шатаюсь. В глазах темно. Не видя ничего перед собой, я иду. Туда, где чувствовал себя всю свою жизнь. В сторону чёрной, спокойной воды. В сторону болота.

И просто падаю в него. Без всплеска. Как в спасительную святую воду. Глотая ртом и носом всю его тину.

Отдаюсь. Заполняюсь.

Причащаюсь.

Готов остаться здесь навсегда.

***

Плед. Мягкий, пахнет пылью и землей. Я прихожу в себя рывками, как утопленник, которого откачали. Сначала – звук. Приглушённый гул шин по асфальту. Мозг цепляется за него, как за спасательный круг. Я не оглох. Это первое, что фиксирует сознание, и от этого по щеке ползёт горячая слеза.

Я лежу на заднем сиденье. Шторка, отделяющая меня от водителя, задернута. Куда меня везут – домой или в очередную белую палату – я не знаю. И мне всё равно. Три часа. Примерно столько я нахожусь в этом коконе из пледа и собственных воспоминаний. Три часа я беззвучно плачу, глядя в темноту за окном. Слёзы текут сами по себе, как кровь из раны, которую снова вскрыли тупым ножом.

В голове каруселью крутились они. Все. Первая любовь из серого двора, пахнущая сигаретами и дешёвым вином, научившая целоваться и предавать одновременно. Бывшая жена. И она… Девочка, с которой я случайно встретился, вновь уверовал, что она и есть та самая любовь всей моей жизни. Та, чью бездну я хотел понять, чью боль – вытащить наружу через музыку. Я полез в её мир, в её препараты, в её ад, потому что писать об этом, не прочувствовав, было бы самой большой ложью. Я думал, я вытащу её. А в итоге мы просто вместе пошли ко дну, но даже не держась за руки. Оба ещё живы. Она даже, вроде, счастлива. Не со мной. И за бугром.

Уже стемнело. Машина плавно замедляется и останавливается. Мотор глохнет. Слышно, как хлопнула водительская дверь, шаги удалились.

Щелчок.

Дверь рядом со мной со скрипом открывается, и в салон вваливается он. Паша. В своих джинсах под рясой, с вечной усталой усмешкой в глазах. Тот, кого я звал в своём припадке, сам не зная, почему, и не веря, что меня кто-то услышит.

Он садится рядом, и салон сразу становится теснее. Пахнет от него дождём и ладаном. Он молчит с минуту, просто смотрит на меня, лежащего, с заплаканным лицом и грязью от болота на одежде.

– Закрыл купальный сезон? – наконец говорит он своим фирменным, чуть насмешливым тоном. – Комфортно под толщей болотистой себя чувствовал?

– Почти, – хриплю я. Голос чужой, севший.

– Почти не считается. Но протусуйся ты там подольше и тебя, красавца, явно бы затянуло на дно страшное создание из детских сказок, возможно, кто-то даже сделает из этого видео такую мемную склейку, возможно, это даже сделаю я сам, – он криво улыбается, достаёт из моих волос застрявший в них лист, глаза у него серьёзные. – Ты зачем меня звал, Амин?

Я молчу. Просто смотрю на него. А что я ему скажу? Что в момент, когда мой собственный пиздец достиг апогея, единственное имя, которое вырвалось из глотки, было его? Имя единственного человека, который говорит со мной не как с пациентом, не как с рок-звездой, а как с полным долбоёбом, которого он почему-то всё ещё не бросил.

– Я… я не знаю, – выдавливаю я.

Паша тяжело вздыхает. Этот вздох, кажется, вмещает в себя всю боль этого мира. Он смотрит на меня, на моё трясущееся тело под пледом, и его лицо на секунду теряет всю свою иронию.

– Иди сюда, истеричка, – тихо говорит он.

И он просто притягивает меня к себе. Неуклюже, сидя, он обнимает меня, прижимая мою голову к своей груди. И это не объятия друга. Это что-то… отцовское. То, чего у меня никогда не было. Я утыкаюсь лицом в его рясу, которая пахнет дымом, и меня прорывает. Уже не тихими слезами. Я реву в голос. Как ребёнок. Навзрыд, с судорогами, с воем, который рвётся из самой души. Я вцепляюсь пальцами в его одежду, и меня трясёт от рыданий, от усталости, от осознания того, как же жалко и нелепо я выгляжу.

А он просто держит меня. Крепко. Одной рукой гладит по затылку, по спутанным волосам. Молчит. Не говорит «успокойся», не говорит «всё будет хорошо». Он просто даёт мне выплакать всё это дерьмо. Весь этот трёхчасовой марафон слёз и всё, что было до него.

– Я просто… не могу, – шепчу я ему в рясу, когда спазм отступает. – Из любви делать коммерцию, не могу. Вообще любить больше… не могу. Притворяться, что люблю, не смогу. Я в Бога не верю. Но для меня про любовь врать – как ему солгать.

Он отстраняет меня, держит за плечи. Смотрит прямо в красные, опухшие глаза.

– Слушай меня. А давай до утра не о Боге, а? И не о твоей великой миссии спасения человечества. А давай просто поорём песни? Не твои, ты меня уже и без того задолбал. Старые. Настоящие. Про осень на асфальте и про косу, которая нашла на камень. У меня там в трапезной ребята сейчас чай гоняют. Споём, а? Как в старом пионерлагере, только вместо пионервожатой – матушка с пирожками.

Я смотрю на него, и от абсурдности этого предложения у меня дёргается уголок губ. Орать песни в церковной трапезной с батюшкой. Это даже для меня перебор.

– У меня нет гитары, – нахожу я единственную отмазку.

Паша усмехается.

– Будет тебе гитара.

Он помогает мне вылезти из машины.

Мы в каком-то тихом дворе, за высоким забором. Старая церковь, рядом – небольшой двухэтажный дом. Оттуда пахнет хлебом и слышны голоса. Он ведёт меня внутрь, в большую комнату, где за длинным столом сидят несколько молодых парней в подрясниках и женщина в платке. Увидев меня, они замолкают, но в их взглядах нет осуждения. Только любопытство.

Паша исчезает на минуту и возвращается, протягивая мне старую, потёртую «семиструнку» с нейлоновыми струнами.

– Моя. Ещё с семинарии. Только не бей и не топи, прокляну.

И мы сидим до самого утра. Я, сначала неуверенно, а потом всё громче, начинаю играть. И мы поём. «7Б», «Наутилус», «БИ-2», Чижа. Мой сорванный голос смешивается с молодыми баритонами послушников и даже басом самого Паши. Матушка подливает нам чай и смотрит с такой доброй улыбкой, будто я её непутёвый, но любимый сын, который вернулся домой.

И в какой-то момент я понимаю, что я не на сцене. Я не Амин из «Книги мёртвых». Я не мученик и не икона. Я просто парень с гитарой, который сидит на кухне и поёт песни. Просто поёт. Без надрыва, без пиздеца. Просто звук, который рождается из-под пальцев, и слова, которые знаешь с детства. И это тоже были слова. Пусть не мои. Но шли из меня. Оживающего.

К утру я уснул в маленькой, аскетичной келье на жёсткой кровати. И мне впервые за много лет ничего не снилось. Проспал я весь день. Паша, конечно, пытался меня разбудить и отправить на сенокос. Даже травы мне под голову накидал. То ли чтоб демонов из меня изгнать, то ли для какой другой неведомой мне забавы. Но курить её нельзя, об этом он тоже меня спящего предупредил, помню. Звон колоколов по расписанию тоже помню. Подумал, что можно записать с ними фит. Ну или взять на аранжировку, как минимум.

Вечером за мной приехала машина. Стас. Я сел в машину. Паша вышел на крыльцо проводить. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на меня, улыбнулся, поднял свой телефон ко мне экраном и показал, какие видео наснимал за ночь и за день ушедший. Со мной. С ним. Со всеми, кто здесь был. Я знаю, он потом пришлет мне свои шедевральные мемы. Это не для публики. Это только для меня.

Я кивнул ему головой. С благодарностью.

Отец Павел медленно перекрестил меня вслед уезжающей машине.

Он не лез с вопросами, просто молча вёл. Уже в дороге завибрировал телефон. Сообщение от молчащего него: «Интервью выйдет. Кусок про Николь вырежут. И это… прости, я перегнул с этой идеей».

Я не ответил. Я просто смотрел в окно и думал, где нарвать такой же вкусно пахнущей травы, как та, которую мне под голову подложили Божьи пранкеры.

Взял телефон. Открыл заметки. Написал.

Меня никогда не существовало

И я никогда никого не любил.

Я был подстраховкой, мишень всё бежала

В объятия мои от опасных скотин.

Я был и углом, и шкафом, и спальней.

Я был с ней рядом в каждый опасный момент.

Я был её опорой. Я был идеальным.

Я никогда не был.

Меня вовсе нет.

Меня под себя приняла как под одеяло

Болотная тина и её тишина.

Я себя утопил.

Отчаянно.

Рьяно.

Сохрани меня.

Спрячь.

Обнимая трясиной со своего дна.

Ты меня схорони.

Вели всем не тревожить.

Дай мне поспать.

Дай мне утонуть.

Ты меня сбереги.

Дай только ей уничтожить.

Той, кто осмелиться за мною нырнуть.

Глава 3

Деньги. До этого момента они б

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.