Rona Blackwood Ди Сангро: Кровь

Глава 1

Каблуки отбивали по каменному полу глухие, чёткие шаги — будто сердце этого здания билось в такт моим шагам. Я шла к брату, прижимая к груди стопку папок, и в груди вместе с дыханием жила тихая, твёрдая уверенность.

Но вдруг в ритм вплелся лёгкий, назойливый скрежет — словно камень вздохнул под ногой. Я остановилась, взглянула на подошву: в неё врос, как заноза, маленький острый камушек.

— Minchia! — вырвался шёпот, и я, прильнув к прохладной стене коридора, принялась выковыривать незваного попутчика, пока эхо шагов не смолкло вокруг.

Идиотизм. Отец бы сжёг меня взглядом за такую слабость. Вспомнилось, как в четырнадцать, во время ночных «учений» по пересечению территории конкурентов, я напоролась на ржавую арматуру. Рана выше щиколотки сочилась тёмной кровью, пропитывая ботинок. Я прихрамывала. Его тень накрыла меня. «Ты истекаешь силой, Лючия, а не кровью. Силу не остановить. Иди». И я шла. Два километра. Шаг в шаг с его молчанием. Потом он сам обработал рану во дворе, не вызывая доктора. «Запомни: твоя боль — это информация только для тебя. Для всех остальных — у тебя не дрогнул даже ресницы. Война выигрывается в мелочах. Умри, но не прерви шаг».

Камушек звякнул о пол и закатился под массивный, тёмный сундук семнадцатого века. Продолжал бы он лежать там в пыли, если бы я не остановилась. Возможно, он спас бы меня от ошибки. Но ошибок я уже не делала. Не позволяла.

Воздух в особняке был неподвижным и мёртвым, как в гробнице. Как и всё, к чему прикоснулся Марко. Не пахло ни жизнью, ни едой — только воск для паркета и едкая пыль, въевшаяся в тяжёлые рамы портретов предков. Тишина была настолько идеальной, что крики Марко из кабинета резали её, как нож ржавую ткань.

Дверь в кабинет отца была приоткрыта. Из щели лился жёлтый свет и голос — громкий, срывающийся на фальцет. Голос моего брата, Марко.

— Я не просил твоих советов, Пьетро! Ты бухгалтер, а не консильери! Если цифры не сходятся, заставь их сойтись! Или я найду того, у кого лапки не из жопы растут!

Я замерла на пороге, давая ему закончить спектакль. Через щель виделся край отцовского стола, за который он когда-то сажал меня, чтобы объяснять устройство баланса власти. А ещё он учил меня здесь же, на этой лестнице: «Смотри на руки, Лючия. Тот, кто снимает пальто медленно, с расстановкой — показывает, что он в гостях. Тот, кто стряхивает снег одним резким движением — уже чувствует себя хозяином. А тот, кто позволяет снять пальто слуге, даже не оглянувшись, — хозяин тебе. Истинная власть — не в том, как ты стучишь каблуками. Она — в тишине между этими ударами. В паузе, которую все ждут, затаив дыхание». Теперь за этим столом, развалясь в кожаном кресле, сидел Марко. Его лицо было раскрасневшимся от гнева и, как мне показалось, от последствий вчерашней ночи. Перед ним, сгорбившись, стоял Пьетро — седой, верный отцу бухгалтер. Его руки дрожали.

— Дон Марко, я пытаюсь… Но мексиканцы… они требуют процент сразу, а отгрузка задерживается из-за проблем в порту… полиция…

— Полиция у меня в кармане! — рявкнул Марко, ударив кулаком по столу. Звякнула хрустальная пепельница. — Твоя работа — считать, а не думать! Убирайся!

Пьетро, не поднимая глаз, попятился к двери. Увидев меня, он вздрогнул, в его глазах мелькнуло что-то — то ли надежда, то ли стыд. На мгновение я увидела не этого сломленного старика, а того Пьетро: прямой, как кипарис, в идеально отутюженном костюме. Он улыбался, доставая из кармана леденец на палочке в виде петушка. «Для моей принцессы, чтобы цифры в учебнике не казались такими кислыми». Его пальцы тогда были уверенными, пальцами человека, который держит в руках не карандаш, а судьбы. Он молча склонил голову и прошмыгнул в коридор.

Я вошла, позволив двери закрыться за мной с тихим, но весомым щелчком.

Марко откинулся в кресле, проводя рукой по лицу.

— Этот старый кретин… — начал он, но, подняв на меня взгляд, оборвал. Его выражение сменилось с раздражения на привычную маску снисходительности. — Лючия. Я не звал.

— Я знаю, — мой голос прозвучал тихо, заполнив внезапно наступившую тишину. — Но ты нуждаешься во мне.

Он фыркнул, взял со стола сигарету, долго прикуривал.

— О, правда? И в чём же?

Я подошла к столу и положила перед ним первую папку. Белая картонная обложка. Никаких надписей.

— Это — твои текущие активы. Вернее, то, что от них осталось. За последние три месяца отток составил сорок семь процентов. Не из-за плохих инвестиций. Из-за того, что ты платишь дань и мексиканскому картелю, и калабрийцам за одно и то же право на поставку. Они тебя держат за дурака, Марко.

Он побледнел. Рука с сигаретой замерла на полпути ко рту.

— Откуда ты…

Вторая папка, синяя, легла рядом.

— Проблемы в порту. Не «полиция». Это Никколо Риччи со своими людьми саботирует разгрузку, потому что ты не заплатил его дяде за прошлогоднюю сделку с оружием. Он сливает информацию таможне. Каждый задержанный контейнер — это минус сто тысяч евро и рост интереса финансовой полиции.

Третья папка, красная.

— А это — полный список твоих солдат, которые за последние два месяца получали звонки с трёх конкретных номеров. Номера зарегистрированы на подставные фирмы. Картели.

Слово застряло в воздухе, как запах грозы. Марко не дёрнулся. Он застыл. Ещё с детства он был нерешительным, плаксивым и нежным. Он был маминым сынком. Если он падал и ушибался, то сразу начинал реветь и бежал, чтобы его пожалели. Я не была такой.

— Кто-то вынюхивает, — тихо сказала я. — Ищет слабое место. И находит. Оно сидит в отцовском кресле и думает, что может криком решить проблемы, которые требуют скальпеля.

Я обошла стол и остановилась у окна. Внизу раскинулся наш сад. Там, в оранжерее, отец учил меня разбирать пистолет, когда мне было двенадцать.

— Отец оставил тебе титул, Марко. И больше ничего. Ни ума, чтобы его удержать, ни воли, чтобы его защитить. Он оставил меня — с клятвой отомстить. А тебе оставил тонущий корабль. Ты уже наделал в его борту пробоин. Скоро он пойдёт ко дну, и тебя засосёт вместе с нашим именем.

За моей спиной раздался скрип кресла.

— И что ты предлагаешь? — его голос был хриплым, лишённым прежней бравады. В нём слышалось то самое, детское нытье, которое я помнила с детства.

Я повернулась к нему. Наши глаза встретились. В его — паника хищника, загнанного в угол, но не знающего, как сражаться.

— Я предлагаю здравый смысл. Чтобы победить врага, его нужно понять. А я уже начала.

Он молчал, кусая губу. Борьба была написана на его лице. Признать, что его спасет младшая сестра? Для патриархального мира мафии — несмываемый позор. Но альтернатива — смерть и крах.

— Ты… что ты хочешь? Деньги? Долю?

Я почти рассмеялась. Почти. Он всё ещё думал в категориях своей мелкой лавочки.

— Я хочу, чтобы твоя гордость не похоронила последнее, что у меня есть, — сказала я ледяным тоном. — Наше имя. Пока его произносят с дрожью, у убийцы отца есть причина оглядываться. Ты остаёшься доном. Будешь сидеть на встречах, произносить тосты. Будешь моей ширмой, Марко. Моей легитимной вывеской. А я буду твоим мозгом. Твоей крепкой рукой. И твоим шансом не закончить как отец — в луже в чужом переулке. Но отныне все решения — проходят через меня. Я — твой советник. А ты — моё лицо для этого мира старых волков.

Он оторвал взгляд от папок и уставился на меня. Сначала в его глазах была только растерянность, но потом, будто сквозь туман, пробилась знакомая, укоренившаяся злоба.

— Через тебя? — он фыркнул, и в этом звуке было уже меньше страха, больше издёвки. — Ты слышишь себя, Лючия? Консильери в нашей семье? Попробуй выйти на собрание в клуб на Малберри-стрит. Посмотрим, как долго продлится твоя лекция, пока кто-нибудь из капо не попросит тебя принести эспрессо. Или не положит руку тебе на коленку.

Он поднялся, опёрся руками о стол, нависая над ним.

— Ты — женщина. Дочь. И даже не старшая. Твоё дело — светить юбкой на приёмах, чтобы союзники думали, какая у Фальконе очаровательная семья. А не лезть в бухгалтерию и в разборки с мексиканцами! Отец… — он запнулся, ища опору в памяти, — отец баловал тебя. Позволял слушать разговоры. Это не значит, что ты в них что-то поняла!

Я не шелохнулась. Смотрела на него, будто рассматривала интересный, но бесполезный механизм.

— Моя игра, — сказала я тихо, перебивая его, — началась в ту секунду, когда пуля вошла в отца где-то в переулке Бруклина. Ты думаешь, твои капо уважают тебя? — Я кивнула в сторону двери. — Они держат свои бригады только потому, что боятся хаоса. Но они уже смотрят по сторонам. Риччи из портовой бригады уже снюхивается с людьми Гамбино. Мексиканцы из Корона считают тебя дойной коровой. А Гуэрра… — я сделала паузу, давая имени вновь опасть в тишину комнаты, — Гуэрра уже видит наш квартал своим. Он просто ждёт, когда ты проиграешь в кости последние деньги отца.

Я сделала шаг вперёд.

— Ты прав. Для них я — дурочка в платье от Армани. Их слепость — моё преимущество. Они не увидят удара, пока лезвие бритвы не перережет им горло. А ты… ты для них — слабый дон. А слабый дон в Нью-Йорке — это труп, который ещё ходит и пьёт виски. И все уже присматриваются, кому достанется его улицы.

Марко сглотнул. Жестокость моих слов, их беспощадная точность, вскрыли нарыв его тщеславия.

— И что? — прошептал он, и голос его сорвался. — Я должен сказать «спасибо», что ты хочешь быть моей… тенью? Моей кукловодшей?

— Ты должен перестать цепляться за сказки, Марко. «Мужское» и «женское» — это для свадеб в ресторане. На улицах, где решают дела, есть только «умное» и «тупое». «Живое» и «мёртвое». Отец это знал. Именно поэтому он учил меня читать отчёты ФБР и слушать полицейские частоты. Возможно, он видел то, чего так и не смог разглядеть в тебе.

Он повалился в кресло, словно у него внезапно подкосились ноги. Отвернулся к окну.

— Ладно, — это слово вырвалось не как согласие, а как хрип капитуляции. — Делай, что хочешь.

Я почти улыбнулась. Его угроза была прозрачна, как стекло, и так же хрупка.

— Они не заподозрят, Марко. Потому что для внешнего мира ты внезапно поумнеешь и станешь жёстче. Это будет лучшей ролью в твоей жизни. Постарайся сыграть её без фальши. — Спасибо за доверие, брат, — сказала я без тени благодарности, разворачиваясь к выходу.

Я вышла из кабинета и прислонилась к стене в коридоре. Всего на секунду. Руки дрожали. Не от страха — от злости. На него. На себя. На то, что приходится всё это делать.

Что бы ты сказал сейчас, папа? — подумала я, глядя на потолок. — Гордился бы мной? Или сказал, что я слишком мягка?

Тишина не ответила. Я выдохнула, выпрямилась и пошла дальше. Слабость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Но иногда, всего на минуту, я позволяла себе её. Только чтобы не сойти с ума.

Я только что поставила марионетку на трон. Теперь у меня есть доступ к встречам, к слухам, которые годами ускользали от меня. Сеть «Обиженных» — мои уши на улицах. Марко — моя пропускная печать в кабинеты. И где-то между этими строчками отчётов и шёпотом в тёмных переулках должна была затеряться ниточка. Одна-единственная ниточка, ведущая к человеку, который решил, что день смерти моего отца будет последним в его жизни. Я найду эту ниточку. И когда найду — размотаю клубок до самого его сердца.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие.

На улице меня встретил знакомый укол нью-йоркского ноября — влажный, пронизывающий до костей. Я заглубилась в воротник и пошла, не оглядываясь на особняк, похожий на мраморную гробницу.

Через двадцать минут я свернула с относительно опрятной 18-й авеню в лабиринт Бей-Ридж. Остановилась перед неприметной дверью между заколоченным магазинчиком и прачечной-автоматом.

Через три минуты я уже поднималась по узкой, скрипучей лестнице.

Квартира на втором этаже была крошечной, но безупречно чистой. В гостиной, за столом, заваленным папками, сидела Анна. Вдова. Бывшая жена бухгалтера Пьетро. Та самая, чей муж «спрыгнул» с крыши своего офиса после того, как дон Луккезе «реструктуризировал» долги семьи.

— Синьорина Лючия. Я ждала.

— Анна. — Я сбросила пальто на спинку стула. — У нас есть проблемы. Мне нужна схема. Все потоки за последние три года. Не только денег. Людей. Кто с кем встречался перед смертью отца. Кто после неё неожиданно разбогател. Где пересекались интересы.

— Пьетро говорил, что ваш отец всегда решал проблемы сам, — её голос был ровным, но в нём звенела сталь.

— Мой отец мёртв. А его сын — идиот, который создаёт новые проблемы быстрее, чем я успеваю решать старые. — Я села напротив. — Мне нужна схема. Особенно те, что идут через портовые счета Риччи и уходят к мексиканцам из Корона.

Анна медленно кивнула. Её пальцы, тонкие и нервные, потянулись к старому ноутбуку.

— У Риччи есть счёт на Кайманах. Через подставную фирму в Майами.

— Сколько?

Она назвала цифру.

— Хорошо. Оформи это как отчёт. Без эмоций, только цифры и связи. Как делал твой муж.

При упоминании мужа её глаза на мгновение вспыхнули — не слезами, яростью.

— Ты получишь своё. Твой сын в штате Орегон… его учёба, его будущее.

ФЛЕШБЕК: Четыре года назад

Я пришла к ней не с компроматом. Я пришла с проблемой. Дверь в её квартирку открылась на цепочку.

— Синьора Эспозито? Меня зовут Лючия ди Сангро. Я помогаю с документами для фонда помощи семьям пострадавших.

Она вздохнула, но цепочку сняла. Её кухня пахла кофе, оливковым маслом и тихой, застойной печалью.

— Здесь нужно указать причину смерти, — сказала я нейтрально, указывая на строку.

Анна замолчала. Её пальцы сжали край стола.

— Несчастный случай, — выдавила она, глядя в стену. — Так в справке написано.

— Я знаю, — тихо сказала я, не поднимая глаз. — Я читала отчёт. Следы торможения на лестнице… странной длины. И сосед говорил, что слышал не один, а два голоса.

— Зачем ты мне это говоришь, девочка?

— Я предлагаю справедливость, — сказала я, откладывая ручку. — Тихую. Когда тот, кто это сделал, потеряет то, что ему дорого. Власть. Уважение. Деньги.

Я вынула из папки фотографию. На ней её сын, Лука, выходил из школы.

— Его безопасность — мой приоритет. У меня уже есть люди, которые присмотрят за ним. А вы будете моими глазами и ушами там, где я не могу быть.

— Шпионить? — она фыркнула.

— Вы — хранительница памяти. Давайте найдём этого человека. Не ради мести. Ради того, чтобы ваш Лука жил в мире, где за предательство наступает расплата.

Я видела, как этот аргумент находит отклик.

— Что я должна делать? — спросила она, уже без прежней колючки.

— Жить своей жизнью. Принимать соболезнования. Ходить на семейные обеды. И запоминать.

Я положила на подоконник кусок красного одеяла.

— Если у вас появится что-то срочное — повесьте это на балконе. Я увижу.

Анна взяла ткань. Её пальцы сжали материал.

— А если… если они узнают?

— Тогда они разберутся сначала со мной, — сказала я, поворачиваясь к ней. — Потому что к тому времени у меня будет достаточно информации, чтобы свалить половину совета.

Она долго смотрела на меня, а потом медленно кивнула.

— Хорошо, Лючия. Я буду твоей памятью.

Я вышла в переулок. Дождь накрапывал, смешиваясь с городской копотью. В кармане пальто завибрировал телефон.

— Да, моё солнышко. Что ты хотела?

Амбер с ажиотажем начала рассказывать о своём желании развеяться в популярном клубе Нью-Йорка.

— Ладно, для тебя освобожу эту ночь.

Я закурила и двинулась к особняку.

КЛУБ

Машина мягко шуршала шинами по мокрому асфальту. За рулём сидел Валентино.

Первая остановка — у дома Амбер. Она влетела в машину с улыбкой и горячими объятиями. Белое платье, усыпанное стразами, светлые волосы, голубые глаза — полная моя противоположность. Её энергия была заразительной, как солнечный свет в хмурый день.

— Я так по тебе соскучилась, Лючия! — Она прижалась ко мне.

Мы вышли напротив пафосного здания с яркой вывеской «Le Grand Silence». Два огромных охранника у входа, увидев нас, расступились.

Внутри сверкали огни, музыка оглушала каждым тактом. В воздухе густо смешались запахи дорогого алкоголя, сладковатых духов, пота и кальянного дыма. Разноцветные софиты выхватывали из темноты извивающиеся тела на танцполе. Мы нашли свободный столик, заказали коктейли.

Выдохшись после танцев, мы вернулись за столик. Глаза Амбер пробежали по залу и остановились. Я проследила за её взглядом: из VIP-комнаты выходили трое мужчин. Лица было тяжело разглядеть, но фигуры — подтянутые, тренированные. Облегающие рубашки выдавали каждый мускул.

— Какие интересные мальчики, — не отводя глаз, произнесла Амбер.

Я скользнула по ним взглядом и сразу отвернулась. Мафия. Слишком дорогие часы, слишком наглая посадка головы.

— Обычные, — ответила я. — Просто с деньгами.

Но один из них — тот, с тёмными волосами — на секунду задержал взгляд на нашем столике. Я почувствовала это кожей. Обернулась — но он уже исчез в толпе.

Через полчаса к нам подошёл парень. Молодой, наглый, с дорогими запонками и пустым взглядом.

— Давайте станцуем, дамы.

Амбер даже не повернулась.

— Нет, спасибо.

Он наклонился ближе, положил руку на спинку её стула.

— Что ж вы такие вредные?

Я подняла на него взгляд. Спокойно. Холодно.

— Отойди, — сказала я тихо.

Он усмехнулся, но руку не убрал.

— А то что? Позвонишь папочке? — Он плотоядно облизнулся. — Хотя ты и без папочки ничего.

Я уже собиралась встать, как вдруг его голова резко дёрнулась назад. Кто-то схватил его за шиворот и отшвырнул от нашего столика.

Перед нами стоял тот самый темноволосый из VIP-ложи. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем чёрном пиджаке. Лицо — холодное, скулы выточены, глаза тёмные, почти чёрные. Он даже не смотрел на парня — тот был для него пустым местом.

— Ты… ты кто такой? — заикаясь, выдавил наглец.

Он ничего не сказал. Просто смотрел.

Секунду. Две. Три.

Парень сглотнул. Его наглая ухмылка сползла с лица. Он отдёрнул руку, попятился и исчез в толпе.

Темноволосый перевёл глаза на меня. Всего на мгновение. Холодный, изучающий взгляд — как будто он сканировал меня, запоминал, раскладывал по полочкам. Оценивал.

А потом он просто развернулся и ушёл. Не сказав ни слова. Не представившись.

— Охренеть, — выдохнула Амбер. — Кто это был?

Я смотрела ему вслед, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Не от страха. От ощущения, что меня только что внесли в какой-то список.

— Понятия не имею, — ответила я.

Амбер допила коктейль и потянула меня обратно на танцпол. Через минуту мы уже смеялись и дурачились, забыв о странном инциденте. Или почти забыв.

Краем глаза, всего на секунду, я поймала его взгляд из полумрака VIP-ложи. Он стоял у перил, опершись на них локтями, и смотрел вниз. На танцпол. На нас.

На меня.

Я отвернулась первой.

Оставшуюся ночь мы танцевали и пели. Домой вернулись к утру.

В машине Амбер уснула у меня на плече. Валентино вёл аккуратно. За окном проплывал серый, только просыпающийся город. Где-то там ждал Марко со своими проблемами. Ждала война, которую я только начинала развязывать.

Я закрыла глаза и попыталась выкинуть из головы чужой взгляд. Холодный. Изучающий.

Не вышло.

Утром я проснулась с чётким ощущением: это была не случайность. Тот человек в клубе знал, кто я. Знал, как посмотреть, чтобы я запомнила.

Вопрос был только один: зачем?

Глава 2

Я проснулась в своей постели. Холодный шёлк простыни неприятно холодил кожу, пробуждая тело скорее к дискомфорту, чем к новому дню. Рядом с кроватью на мраморной тумбочке стоял кристальный бокал с водой и одна-единственная таблетка от головной боли. Энрико постарался. Он всегда заботился обо мне как о родной.

Я выпила таблетку, чувствуя, как прохладная жидкость смывает привкус вчерашнего дыма и лжи, и направилась в ванную.

Ледяные струи душа обрушились на кожу, сбивая остатки сна и ночной расслабленности. Каждая капля была как укол булавкой, возвращающей к реальности — жёсткой, бескомпромиссной, моей. Я вышла, завернувшись в грубый полотняный халат, и, наскоро высушив волосы, спустилась на кухню.

Ожидала увидеть пустую, залитую утренним светом комнату. Но меня ждал сюрприз.

За массивным дубовым столом, заваленным вчерашними папками, сидел мой брат. Перед ним стояла недопитая чашка эспрессо, а в пальцах дымилась сигарета — прямо здесь, на кухне, где мама когда-то выпекала печенье. Он поднял на меня взгляд, красный от бессонницы, но не пьяный. Собранный.

— Лючия. Я прочитал всё, что ты мне вчера принесла, — начал он без предисловий. — По твоим данным, Дорио — главная крыса, что сливает информацию мексиканцам?

— Именно так, — отрезала я, подходя к кофемашине. Мне нужен был свой эспрессо. Крепкий и горький.

— Разберись с ним, — бросил он, отодвигая чашку. В его голосе не было просьбы. Это был приказ.

Я медленно повернулась, держа в руках ещё не наполненную чашку.

— По-твоему, я шавка? — мой голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Крыса твоя, значит, тебе и разбираться.

Марко откинулся на спинку стула, его взгляд, тяжёлый и оценивающий, прошёлся по мне.

— Лючия. Если ты хочешь быть в деле, начни как все. С грязной работы. — Он сделал паузу. — Если ты с этим не справишься, как сможешь вести другие дела?

Тишина на кухне стала густой, как смола. Я поставила чашку на стол с тихим, но чётким стуком.

— Что ж, быть по-твоему. Но надеюсь, ты не пожалеешь. — В моём голосе не было угрозы. Была констатация. Холодный прогноз. — Я жестокий человек, Марко.

Не дав ему ничего добавить, я развернулась и ушла в глубь кухни, к окну. Пусть пока подумает, что всё под контролем. Его контролем.

ФЛЕШБЕК: Три года назад. Вербовка Кая.

Я не просто собирала сеть. Я встраивала в каркас каждой семьи-соперника по живому, дышащему шпиону. Людей, чья преданность была куплена не страхом, а избавлением от кошмара.

Мне нужен был не просто хакер. Мне нужен был криптограф реальности. Архитектор зеркального мира.

Его имя всплыло в одном из отчётов Анны: «Сын того русского программиста, что работал у Барбиери, опять влип. Его банда каких-то гиков что-то там взломала, теперь детектив Моррисси хочет повесить на него всё».

Кай «Волк» Волков. Гений-самоучка, социальный инвалид, живущий на стыке кода и паранойи. Его отец когда-то написал систему учёта для легального бизнеса Барбиери, а потом «случайно» умер от сердечного приступа, когда отказался встроить бэкдор.

Я нашла его на полуподпольном киберспортивном турнире в заброшенном лофте в Челси. Он сидел в дальнем углу, отгородившись от мира тремя мониторами. Худой, сгорбленный, с нервным тиком. Пальцы порхали по клавиатуре с неестественной скоростью.

Я села рядом.

— Твой алгоритм шифрования на правом мониторе, — сказала я тихо. — В нём есть уязвимость. В строке 447.

Он медленно повернул голову. Глаза за стёклами очков были огромными, лишёнными понимания.