Роман Владимирович Шаповалов Парадокс

ПАРАДОКС

Шаповалов

Роман

ГЛАВА 1

Я проснулся рывком — будто сорвался с обрыва. И первое, что врезалось в сознание — не утро, не мысли о делах, а… гимн. И не какой-нибудь там, а самый настоящий гимн Советского Союза. Да-да, именно тот, родной, исторический, пафосный хор. Я даже слова различил: «Союз нерушимый республик свободных…» И вот лежу, слушаю и думаю: это что сейчас было? Мне снится, что ли? Потому что следом бодрый мужской голос сообщил: «Сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует шести часам утра Московского времени», а следом беглое перечисление городов с соответствующими временными показателями и в завершении «Во Владивостоке — час дня». Какие, к чертям, «сигналы»? И когда это у меня завелось радио? Нет у меня его. И я не помню, чтобы я гимн ставил на будильник в смартфоне. Может быть это пранк от сына?

Я замер, прислушиваясь. Тишина. Только сердце тревожно бахает. Открываю глаза — и тут меня накрывает второй раз. Я лежу в кровати своей старой квартиры. Той самой, в которой жил когда-то давным-давно. Как я догадался? Да потому, что смотрю на тот самый побеленный потолок из прошлого, а на нём, во всю длину, как родная метка, знакомая трещина на стыке между плитами. Я её помнил до последней мелочи, потому что в юности частенько лежал и философствовал в неё глазами. И вот сейчас я смотрю на неё снова. В деталях. Прямо как в фильме с очень хорошим качеством. У меня в голове первая мысль: «Ни хрена себе погружение во сне». Настолько четко, детально, с фактурой, с этой трещинкой. Обычно сны все какие-то мыльные, а тут — Full HD, если не 4K. Сплю или нет? Абсолютно ясная голова. Никакого тумана. Это настораживало больше всего. Даже щипать себя не пришлось. Просто, когда машинально протёр глаза, увидел свою руку. Рука — моя. Самая обычная. Но есть нюанс: она молодая. Не просто ухоженная и гладкая, а именно молодая. Кожа чистая, никаких тебе пигментных пятен, никаких шрамов и мелких морщин, которые я за последние годы уже, вырастил и к ним привык. Я поднимаю вторую руку — эффект ровно тот же.

В этот момент мозг, похоже, сдаётся. Я в одно движение подрываюсь с кровати. И кровать отвечает обиженным протяжным кряком, потревоженных досок и пружин. Звук знакомый, до дрожи.

Оглядываюсь вокруг. Всё — либо мир сошёл с ума, либо я. Варианты примерно одинаково «приятные». Комната — моя старая, школьно-юношеская. Не «похожа», не «как две капли воды напоминает», а прям родная, до последней пылинки. Такое ощущение, что кто-то аккуратно перенёс меня в прошлое на тридцать с лишним лет назад. Вот и не верь после этого в сверхъестественные силы.

Справа от кровати, в изголовье, вплотную шкаф — видимо, чтобы по утрам тренировать моё чувство самосохранения и акробатические навыки. Встать можно только с одной стороны, и то с элементами гимнастики: сделаешь неловкое движение — воткнёшься в угол носом. И ведь когда-то, я искренне считал эту тесноту «рациональной планировкой».

На стене — ковёр. Икона эпохи, от которого у меня глаз всегда дёргался. Я хотел постелить его на пол, но места не хватало, а на стене он бесил этими красными розами. Но его купила мама. Теперь висит, как напоминание о ней.

В углу — мой секретер. С первого класса до четвёртого курса техникума был мне вместо стола, помощник и склад детских ценностей. Тот самый, раскладной, с откидной столешницей. Открыт настежь, верхние полки забиты книгами в два ряда. Внутри — бобинная приставка «Нота 203». А рядом — мои самодельные стереонаушники и аккуратная стопка белых коробок с лентами. На торце одной — кривая надпись, сделанная мною давным-давно: «Roxette». Буквы пляшут, будто писал их в автобусе на коленке.

Я застываю, рассматривая экспонаты в музее собственной юности. Стены, шкаф, ковёр, магнитофон… Запах знакомый — смесь старой мебели, пыли и чуть сладкого выветрившегося парфюма «Дзинтарс — Кристина», которым ещё недавно пользовалась мама. Комната со всеми этими странностями, нелепостями и мелочами, которые я, казалось, забыл навсегда. Но стоило их увидеть — и память вернулась.

Я замер в этом театре воспоминаний всего на секунду — и тут же меня настигла суровая реальность. Сделав шаг не глядя, я с молодецким энтузиазмом впечатался мизинцем прямо в ножку шкафа. Боль прошила насквозь, будто я лишился пальца, и от неожиданности я рефлекторно дернулся вперед — прямо лбом в угол того же самого шкафа.

Для полного комплекта не хватало только, чтобы эта деревянная махина рухнула мне на голову. Боль была самой что ни на есть настоящей, до слез. Я даже не выругался — просто зашипел сквозь зубы, хватая ртом воздух, потому что дыхание перехватило намертво. Нога пульсирует, голова гудит, во лбу — пульсирующая звезда. Сомнений больше нет: я в самой что ни на есть реальной реальности. И она, судя по всему, с кулаками.

Я оглядываюсь ещё раз, уже внимательно. Провожу ладонью по ворсистому ковру — под пальцами знакомое, мягкое тепло. Касаюсь книжных корешков — они самые настоящие, с потертостями и заломами. На секунду приподнимаю крышку секретера — она всё так же протяжно скрипит. Сердце колотится как отбойный молоток, а на лбу чувствую испарину.

В голове завертелся целый рой вопросов, каждый из которых жалил больнее, чем ушибленный мизинец:

— Какого чёрта здесь происходит?

— Каким образом я здесь оказался?

— Здесь, это где?

— И главное — бывает ли такое в природе?

Последнее, что я мог восстановить в памяти — как вчера вечером лёг спать в своей спальне собственного дома. Не дожидаясь ответов от вселенной, я стремглав лечу из комнаты. Дверь в коридор — та самая, крашеная голубой масляной краской. Рукой касаюсь косяка — под пальцами шершавость старой краски. Я, как по наезженной траектории моего прошлого, несусь в ванну. Внутри — знакомая плитка. Отец клал, гордился. Сейчас смотришь — ну, такое себе. Кто так строит?

И вот оно — зеркало. Замерев перед ним, поднимаю глаза. Смотрю в зеркало — а там не я. То есть я, конечно, но не сегодняшний. Не тот, к которому привык. В отражении молодой. Сука… совсем молодой. Я даже забыл, как дышать. Лицо моё, без вопросов. Но то, «тогдашнее». Острые скулы, квадратный подбородок, и никаких намёков на второй. Кожа ровная, свежая. Глаза ещё не уставшие — без морщин и тёмных кругов. Волосы русые, без седины. И самое удивительное — я прекрасно вспомнил себя таким. Именно таким я вернулся из армии: крепкий, жилистый, с лицом, на котором уверенность мешается с растерянностью и спортивным азартом.

Наклоняюсь ближе к зеркалу, шевелю губами, моргаю — на стекле испарина от дыхания, отражение синхронно. Всё честно. Провожу пальцами по щеке — кожа тёплая, гладкая. Приплыли… И меня накрывает:

— Нихера сибееее… — Почти кричу я. Голос — тоже мой прежний. Но более звонкий, без хрипотцы, которая появилась ближе к зрелым годам. Мозг в этот момент уже не просто протестует — он орет: «Шизофрения надо полагать!»

Замер у зеркала, держась за раковину, чтобы не грохнуться, вглядываюсь в себя, чувствую запах старого мыла, слышу радио за стенкой и ощущаю, как босые ноги мёрзнут на холодном кафеле.

Это всё самая настоящая реальность. Я ловлю себя на мысли: а куда же делся тот самый «я»?

Вылетаю из ванны — и через пару скачков уже на кухне. Квартира маленькая, «двушка»: одна нога ещё в ванной, другая уже у холодильника. Над столом — отрывной календарик. Не смартфон, а честный бумажный прямоугольник. Смотрю: «Пятница, 16 августа». 1991 год. «Пабам», — и с чувством отрываю листок. Под ним — «Суббота, 17 августа». Выходной. Уже легче. Впрочем, через пару дней закрутит так, что никому мало не покажется.

Из радио на подоконнике булькает голос диктора.

— В проекте Основных направлений в конкретных заданиях и цифрах материализуется программная установка партии на ускорение социально-экономического развития страны до 2000 года, достижение качественно нового состояния советского общества, глубокое преобразование его производительных сил, совершенствование производственных отношений — и ещё всякое бла бла бла. Голос уверенный, спокойный, будто он не о перестройке, а на курорте прогноз погоды зачитывает. Несёт горбачёвскую ахинею про успехи и светлое будущее. А в воздухе уже пахнет кровью, дерьмом и дымом пожарищ. И огромными потерями для тех, кто ещё считает себя советскими людьми.

Что имеем? Сейчас август девяносто первого. Я живу в родительской квартире один — самостоятельный, взрослый и целеустремлённый, если не считать розовых фантазий о будущем. Мама умерла в прошлом году — жертва не только болезни, но и советской хирургии, которая иногда лечила, а иногда… ну, как повезёт. Нам не повезло. Отец долго не задержался в статусе вдовца: через месяц перебрался к какой-то барышне, имя которой я не утруждал себя запомнить. Сестрёнка жила у тётки — матушкиной сестры. Логика простая: девочка маленькая, нужна опека, а мне сидеть с ней было некогда. Днём — работа в кооперативе, вечером тренировки в атлетическом клубе «Прометей». Идеальный баланс: днём со сварочным аппаратом «трахаюсь», а вечером — со штангой и гантелями до трясущихся ног. Качалка мне помогла пережить смерть мамы. И сделала это лучше всякого психолога.

Я помню тот август девяносто первого. Страна трещит по швам, по телевизору одно, на кухнях другое. Но сейчас, стоя здесь, я впервые задумываюсь: а было ли всё именно так? Или история слегка переписала сама себя — и заодно меня? Может, это моя задача — всё переписать? Опыт у меня — будь здоров, знаний — товарный состав.

А вдруг это тот же август, только с чьей-то ехидной «поправкой»? Может, я вернулся не в прошлое, а в его версию 2.0? И снова те же вопросы: что случилось со мной, пятидесятишестилетним? Раздвоился? Умер и воскрес? Или просто… блядь, не знаю.

Холодильник ворчит, радио бубнит. Я стою у балконной двери, смотрю во двор: каштаны, тонкие берёзы. Я помню их из двадцать первого века — огромными, сильными деревьями. Сейчас они другие, прежние. Как и я, молодые. Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу — пытаюсь остудить перегретые мысли.

И тут на меня вновь накатило, не по-детски, не знаю истерика или нервный срыв: я от души расхохотался на всю квартиру. Да если бы только, я заржал как конь, до слёз, до икоты и потемнения в глазах. И постояв так ещё некоторое время откашлявшись и встряхнувшись дал себе установку «Соберись, мля!»

Зажёг фитиль в газовой колонке. И под душ. Контрастный — лучшее решение. Пара секунд под горячей, потом резко холодная. Организм в шоке: «За что?» Но через пару минут я привыкаю, успокаиваюсь и даже ловлю вайб, а через десять минут — как энерджайзер. Голова ясная, настроение бодрое. Мысли закрутились. И одна понравилась особенно: а ведь я дам-таки всем просраться. В хорошем, конструктивном смысле. Время перемен — время больших возможностей. И у меня максимальная комплектация: молодость, здоровье, сила, знание будущего и опыт. То, чего в двадцать два года обычно не бывает.

Разве я не мечтал пройти этот квест «моя жизнь» заново, с опытом и мозгами на месте? И вот, пожалуйста: КЛАЦ! — словно кто-то наверху нажал на «перезапуск». И события сами вернулись. Да не какие-то скучные будни, а самый нервный, исторический перегиб. Одно неверное движение — и ты либо в легендах, либо в списке тех, о ком говорят: «Ну, умер и умер». Теперь я не стану тратить драгоценное время на пустые движения, а сразу пойду по проторенной дороге.

Всё это невероятно, но не мешало бы подкрепиться. Чем-то белковым, питательным и в меру калорийным. Я же пока ещё бодибилдер.

Побитый жизнью «Орск-3» с потёртой эмалью, но бурчит компрессором и светится изнутри жёлтым уютом. Пахнет горчицей и далёкими надеждами на лучшее будущее. Внутри — стандартный набор советского бодибилдера: куриные яйца, банка с чем-то маринованным, кастрюля с отварными грудками и такая же с рисом и овощной лоток, набитый зеленью и помидорами.

Пара несложных манипуляций — и на тарелке омлет из пяти яиц с помидорами и приличная горсть риса. Вполне себе для атлета. Хорошая форма — это не просто бонус, а фундамент. Но в этот раз — никакого фанатизма. В прошлой жизни я вбухал в спорт столько сил, что страшно вспомнить. До девяносто третьего вообще жил без радости: вечно голодный, злой, уставший. Массанабор, сушка, работав кооперативе — лишь бы хватило на еду и фарму. И только в девяносто пятом осенило: пресс — это не состояние мышц, а содержимое кошелька. В этот раз буду действовать сразу с умом. Время и энергию не восполнишь, а я годы труда в качалке потратил, а по итогу лишь пара фоточек с турниров по культуризму и беспонтовые кубки, из которых ни выпить, ни цветы поставить.

Честно говоря, есть у меня серьёзные сомнения, что мой визит сюда — это кнопка «перезагрузка» для всей истории. Хотя, если вспомнить любимый фильм младшего сына «Назад в будущее», осознаёшь: иногда достаточно малейшего изменения в самом себе, чтобы мир вокруг начал расходиться по швам.

Главное, чтобы я тут не «задвоился». Никаких двух версий меня, спорящих, кто из нас настоящий и чей паспорт подлиннее — я этого не перенесу. А батя мой — и подавно. Ему в своё время мороки хватало даже с одним экземпляром меня, а если их станет двое, он точно отправится в страну вечной охоты раньше времени.

И тут же — новый укол тревоги: а что теперь с моими детьми? В этой реальности их ещё нет, не родились. Если я здесь и сейчас, то получается, что я стёр всё своё будущее? От этой мысли стало не по себе. К этой мысли я пока ещё не готов. Я просто сойду с ума. Стоп.

Вернёмся к земному. Машины нет — пока не нажил. Зато, вот он, на балконе грустит мой спортивный велик — легендарный «Старт – Шоссе Москва-80». На трубках. Олдскульный железный конь, краска ободрана, тросики смотрят с укором. Но я помню, что ездил на нём. В прошлой жизни даже пару раз знатно разбивался, что до сих пор есть некоторое недоверие к двухколёсным.

Хватит рефлексии. Мне пора в клуб — знакомиться со своим прошлым. Одеваюсь. На мне белые шёлковые шорты и чёрная майка с надписью Active life. В этом времени любые принты на английском языке считались пропуском в «высший свет». На ногах — замшевые «адики». Выгляжу довольно стильно. Особенно если вспомнить, что велосипедок в «стране советов» днём с огнём не сыщешь. Их ещё не завезли. Но это ненадолго.

Я протиснулся с велосипедом через узкий коридор и выбрался в подъезд. Местный колорит встретил удивительным сочетанием запахов: густой «аромат» кошачьей мочи переплетался с запахом субботней выпечки.

Хорошо, что живу на втором этаже: пять секунд — и я на свободе. Без лишних раздумий запрыгиваю в седло, жму на педали, и всё — я превращаюсь в чистый поток ветра и свободы. Колени не скрипят, спина не ноет, ничего не щёлкает и не отваливается. Как же, мать его, чудесно жить, когда твой собственный организм не напоминает о каждой прожитой годовщине, а работает как новенький механизм! Молодость — самая недооценённая валюта. Заканчивается тихо и подло, а ты замечаешь это только когда стыдно нагибаться за упавшей монеткой при других людях. А я снова получил этот дар. Ноги работают как поршни, дыхание ровное, сердце не ругается на подъёмах. Второй шанс — сон наяву.

Лечу по знакомым улицам. Асфальт тот же, с ямками, дома те же — только такие милые. Подмечаю детали, которые позже исчезнут. Вот универмаг «Пазарджик» превратится в «Богемию», «Детский мир» отойдёт к коммерческому банку, а ларёк с мороженым исчезнет совсем. Забавно: еду по прошлому и вижу его будущее.

Пасмурно, тучи висят тяжёлые, как обещание дождя, но пока сухо. Для велика без крыльев это критично: одна лужа — и спина превратится в абстрактную композицию. Потом ходишь, как жертва Бэнкси. Поэтому еду и молюсь (в своём атеистическом стиле), чтобы дождь подождал хотя бы до вечера. Мчусь в «Прометей». Для меня это не просто клуб. Здесь и сейчас — это работа, спорт, друзья, место силы. И конкретная цель — увидеть Василича. В прошлой жизни я не успел с ним проститься. Он умер от рака, не дожив до семидесяти пары месяцев. Вечно некогда, вечно «завтра заеду», а потом бах — и некуда. И это «не успел» сидит в тебе, как камень в ботинке.

Наш кооператив примостился прямо в подвале пятиэтажки — там, где располагался клуб «Прометей». Занимали почти весь цоколь бывшего семейного общежития: три четверти пространства — под залы, а в самом конце подвала мы устроили мини-цех для сварки и покраски.

Творили в лучших традициях гаражной индустрии: профильные трубы, листовой металл и сварочный аппарат как главный музыкальный инструмент. Искры летели до потолка, запах жжёного железа и краски стоял такой, что хоть противогаз надевай, но из этого производственного хаоса у нас умудрялись рождаться вполне достойные тренажёры, стойки и силовые лавки. Часть оставляли себе, остальное — на продажу.

Мы буквально несли спорт в массы и ковали здоровье нации, параллельно пытаясь заработать хоть что-то в эпоху, когда страна уверенно летела в пропасть «дикого» рынка. Вокруг всё трещало по швам, а мы просто выживали своим трудом, делая то, что умели лучше всего — работали руками.

Вместе с тем я успевал регулярно и самоотверженно тренироваться, а Владимир Васильевич Козырев — он же Василич, он же Шеф, мой тренер и директор клуба — писал для меня планы тренировок и «правильные» курсы фармы. Меня пёрло как на дрожжах, я стремительно набирал силу и массу. Да и «пруха», когда ты на «фарме», зверская: энергия кипит, становишься заметно агрессивнее. Превращаешься в какого-то Халка — только тут о нём ещё и не слышали.

В клубе собирался пёстрый народ: школьники, мечтающие стать Мистерами Олимпия, работяги после смены, студенты, которые вместо лекций по марксизму-ленинизму предпочитали жать штангу и гантели. Кто-то качался, чтобы «девочек клеить», кто-то — чтобы в армии не загнуться. А я, вернувшись со службы, продолжил начатое ещё до армии. Просто безумно любил это состояние — когда мышцы гудят, голова пустеет и все проблемы отходят на второй план.

И вот теперь мне выпал шанс, который иначе как чудом и не назовешь: всё наверстать. Я могу снова увидеть тех, кого в моем будущем уже давно нет. Там, впереди, их фотографии пылятся в альбомах, а здесь — они рядом. Дышат, ворчат, шутят. Могут запросто плеснуть заварки в гранёный стакан и спросить, по-отечески: «О! Ромка! Ну что, как жизнь, молодёжь?»

Да, кстати, совсем забыл представиться. Я и есть тот самый Ромка. Тот самый, про которого лет через двадцать какая-нибудь Аня Плетнёва из «Винтаж» могла бы спеть: «Рома, Рома, Роман…». Ну, шутка, конечно! Хотя… кто знает?

Примчался в клуб. Спускаю велик в подвал — и тут он. Стоит посреди холла, как хозяин жизни. Живой, весёлый, уверенный. Владимир Васильевич. Мой тренер, наставник, гуру — без иронии, хотя в те годы я бы так вслух не сказал. Он поворачивается, улыбается — блеснув золотым зубом. Бодрое рукопожатие — и из меня будто выжимают душу. Ладонь широкая, сухая, как наждак.

– Ты что так рано? – без разогрева налетает он. – У тебя же треня вечером. Или в мастерской решил мне помочь? И вообще, бледный ты какой-то. Всё нормально? – Вопросы сыплются как удары по мешку, а я стою, как герой немого кино. Язык приклеился к нёбу. В голове крутится: это первый человек из прошлой жизни, кого я встретил. Живой, реальный Василич из плоти и крови. Пытаюсь что-то сказать, но выходит невнятно:

– Ээ… да я… это… Сон странный приснился… Рано встал… Клуб — второй дом…– Он смотрит внимательно, по-отечески, чуть прищурившись. Но вместо расспросов мягко хлопает по плечу:

– Ладно, потом расскажешь. Швеллер привезут — иди переоденься, поможешь машину разгрузить.

Иду по длинному коридору в раздевалку как обычно в прошлой жизни: уверенный, целеустремлённый, разглядываю трубы под потолком и свежую плитку под ногами. Время раннее, зал ещё спит, здесь только Василич. Дёргаю ручку на себя — обитая рейкой дверь со скрипом отлетает в сторону. Делаю шаг внутрь и замираю. Натыкаюсь взглядом на Ксюшу. Тренер аэробики, она же Ксю, она же Оксана. Стоит посреди раздевалки в одних трусиках, не успев прикрыться.

Я, при всей своей многолетней «насмотренности» и жизненном опыте, на секунду застываю. Оцениваю. Грудь на ровном шоколадном загаре кажется почти ослепительно белой. Для стройной фигуры — чуть великовата, но по форме — идеально, самое то.

— Айм сори, Ксю. — Я делаю вид, что отворачиваюсь, ищу на гвоздике свою робу, когда-то я точно здесь её и вешал и добавляю — Не ожидал, что тут кто-то ещё есть. Думал, кроме Шефа — никого.

— Роман, стучаться не учили? — шипит она надменно, но я замечаю: она прекрасно поняла, как именно я её только что оценил.

— Ксю, а чего я нового увидел? Хотя знаешь… мне понравилось. Ставлю лайк. — Она моргает. Раз. Два. Как будто перезагружается.

— Чего ты мне ставишь? — хлопает ресницами. — Лайк? Что это значит? Какой-то ты странный сегодня. — А я сдёргиваю тряпки с гвоздика, разворачиваюсь к ней в полуоборот — вроде и смотрю, и не смотрю.

— Это моя оценка. Высокая. Типа «одобрено, можно повторить». Знаешь, когда под фото жмут сердечко?

— Ты чего несёшь? Где ты мои фотки видел? — она краснеет.

— Я не о фотографии. Я о тебе. Мне очень понравилось. — Теперь уже осматриваю её с ног до головы. Задерживаюсь на лице. Глаза — большие, серые. И вдруг — странное видение: я смотрю на себя её глазами. Вау. Что это было? — Как мне не оценить, если появилась такая возможность? —Ксюша фыркает, но её губы дёргаются в улыбку, а в глазах заиграл странный блеск.

— Какой-то ты странный сегодня, — повторяет она.

— Так я опытный. Иммунитет. Считай это рабочим моментом. Шёл по делу, а тут такая прелесть…

— Не замечала за тобой такого опыта. Ты вечно такой спокойный… — Она говорит это, не отворачиваясь, глядит прямо в глаза — с вызовом, с хищной улыбкой берёт полотенце и накидывает на плечи.

— В следующий раз — три стука, пауза и ещё три. Это будет наш секретный код.

— Типа пароль? — отступаю к двери. — Наш?

— Типа предупреждение, что сейчас ко мне опять ворвётся человек, который «ничего нового не увидел». — И после паузы продолжает. — Но делал это с удовольствием.

— Договорились. — соглашаюсь я.

Я быстро выскользнул в коридор и прикрыл дверь, давая Оксане возможность прийти в себя. А сам замер, пытаясь осознать, что произошло. Нет, дело было не в её фигуре или внезапном стриптизе — это всё понятно и приятно. Смущало другое: то странное видение, когда я внезапно увидел себя со стороны, будто глядя на всё её глазами. Чётко, объёмно, до мельчайших деталей.

Я провёл ладонью по лицу. «Может, перегрелся? Или это уже возрастное?» — тут же усмехнулся я. Какой, к чертям, возраст, в самом деле? Может быть, это сознание строит фантомные видения? Не понял. В голове — форменный винегрет: тестостерон бурлит, адреналин скачет, а сверху ещё и эта странная лёгкость.

Но самое удивительное — её взгляд. Ни злости, ни банального смущения, только жгучий интерес и вызов. В той, «прошлой» жизни я для Оксаны был просто фоном, серым пятном в спортзале. Как, собственно, и она для меня. И вдруг этот обожающий взгляд. Даже «секретный пароль» придумала…

Чем же я её так зацепил? Впрочем, какая мне разница? Рома! Живи и радуйся!

Коридор пуст. Из тренажёрного зала тихо доносится музыка, где-то хлопнула дверь. На душе полное умиротворение и странное, почти пьяное: «А ведь это только начало».

В «прошлой версии реальности» Ксюша встречалась с Олежкой — нашим первым чемпионом края по бодибилдингу. Парень был харизматичный, очень нравился девушкам, этакий плейбой. Яркий брюнет с античным профилем и серыми глазами. Широкий, мускулистый, пластичный. Учился в пединституте, а подрабатывал в баре при Интуристе в вечерних программах. Стриптизёр, одним словом. Девчонки, естественно, на таких самцов западали моментально. Для них он был как живой постер с обложки западного журнала. Вечером поработает «экзотическим украшением программы» перед гостями, а уже через час его можно было увидеть в местном ресторане, в обществе очередной «мамки».

Но Олег, избалованный женским вниманием, долго за Ксюшей ухаживать не стал. Как говорится, добившись близости, «поматросил и бросил». И как-то, между прочим, в раздевалке выдал тайну своей потери интереса одной фразой: «Брат, там всё висит».

Но если уж быть честным, при беглом, но внимательном осмотре сегодня я не обнаружил у Ксюши ни одной «подвисшей» детали. По крайней мере, грудь у неё выглядела более чем впечатляюще. Так что его скабрезное «экспертное мнение» можно отнести скорее к категории мужских баек из серии «надо же как-то оправдать собственное блядство».

Но вот когда именно произошёл этот их скоротечный роман, для меня нынешнего являлось загадкой. Я начисто забыл. Сейчас же я стою в коридоре, вспоминаю всё это и ловлю себя на странной мысли: вполне возможно, в этой версии реальности всего этого ещё не было. Может, Олег ещё не успел стать тем самым «тем самым» для Ксюши, или их история пока только намечается на горизонте. Или вообще может не случиться. И тут же на ум приходит очевидное: надо бы мне самому проявить инициативу и пригласить её на чай-кофе. Я снова мысленно нажимаю на воображаемое сердечко, как на кнопку «нравится», и чувствую, как внутри просыпается лёгкий азарт. Утро определённо выдалось позитивным.