Полная версия:
Роман Сопотов Полюс — 1
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Усталость накатывала волной, тяжёлой и липкой, обещая утянуть на дно.
— Так, хватит себя накручивать, — Мария толкнула дверь, жестом приглашая подругу внутрь. — Тебе нужна передышка. Может, со Светкой в Крым махнёте? Говорят, на Новый год там что-то эдакое готовят.
— Не до отдыха, Маш, — губы Насти дрогнули в подобии улыбки: тусклой, как гаснущая неоновая вывеска. Она ценила эту заботу, как слепой ценит луч солнца — чувствуя тепло, но не видя света. — Эти взрывы... Детский дом в Сыктывкаре. Слышала?
— Слышала, — Мария опустилась за стол, заваленный чертежами и отчётами. Её пальцы коснулись стопки бумаг, но не подняли их. — Элеонора рассказывала. Тебе надо было видеть её в тот день.
Перед внутренним взором Насти всплыло лицо лийки — Элеоноры. Кожа, словно полированная медь, спокойная улыбка, которую они знали с детства. Она души не чаяла в каждом из этих детей, любила как собственных.
Как она смогла пережить это, не сломавшись?
— Как она вообще держится? — спросила Настя, опускаясь на старый кожаный диван. Вопрос был риторическим — таких вопросов в этом мире было слишком много.
— А она и не сломается, — Мария покачала головой. — Она умеет превращать боль в свет. Вера, сочувствие — это её щит. Всегда был, не то что у остальных лийцев. — Она улыбнулась уголками губ. — Такая у неё сила, своя, без мутаций... Может она этому у детей учится, все 80 с гаком лет? У нас?
— Ага, теперь бы нам обратно этому научиться, — Настя бросила на неё взгляд, в котором вдруг появилась тень старой, почти забытой теплоты. — А ты же тогда всё время меня подначивала. Так и норовила ввязаться в потасовку.
— Ну а что? — глаза Марии блеснули озорными искрами. — Надо было понять, где предел моей регенерации. А ты, со своей скоростью, была идеальным испытателем. И единственной, кто не боялась меня ранить. — Она тихо рассмеялась. — Признай, тебе ведь нравилось. Выпустить пар. Почувствовать себя живой.
— Вот этим я и займусь, — Настя подняла глаза, и в них промелькнул огонь. — Когда найду каждого ублюдка, причастного к этим взрывам. Вот тогда и выпущу пар.
— Как там Света? — Мария осторожно сменила тему. Её голос стал мягче, но в нём всё ещё звучала тревога.
— Хах. Всё рвётся в бой, — Настя откинулась на спинку дивана, уставившись в стерильный потолок. — Слишком уж она на нас похожа. В её возрасте мы тоже не умели ждать.
— На тебя, — поправила Мария. — Это ты всегда бросалась в пекло с голыми руками. А я предпочитала сначала просчитать, а потом взорвать с безопасного расстояния.
— Может, и на меня. Потому я и не хочу, чтобы она повторила мои ошибки. Ещё одна такая же «я» — и «Прометей» не выдержит. Система уже трещит по швам.
— Но учить её всё равно надо, Насть, — Мария подошла ближе, остановилась, скрестив руки на груди. В её позе чувствовалась решимость защитницы. — Вспомни, чем всё закончилось с Колей.
— Давай не будем, — голос Анастасии стал плоским и острым, как лезвие. — Свою дорогу он выбрал сам.
— Его на неё толкнул отец, — тихо, но с нажимом сказала Мария. — Он запретил Коле учиться контролировать свой дар. А ты сейчас делаешь то же самое со Светой. — Она опустилась рядом, плечом к плечу. — Пойми, может, именно она сможет сделать «Прометей» лучше. Не разрушить, а исцелить.
Настя долго молчала.
Тишина в кабинете была вязкой, как густой гель. А за дверью кто-то переговаривался на ходу, стрекотали терминалы, тихо вибрировал воздух.
***Старый аэропорт Петрозаводска29 октября 2074 года, 23:12— Ещё раз: почему мы не арендовали автобус? — голос Татьяны дрожал не столько от ветра, сколько от раздражения. Пальцы судорожно сжимали край балахона, пытаясь спасти тело от пронизывающего до костей холода. — И с чего ты взял, что этому старику можно доверять?
Николай покачал головой. Его единственный живой глаз, тусклый и внимательный, словно радар, прошёлся по обшивке самолёта, отмечая каждую новую вмятину и ржавую полосу.
— Потому что твоя боязнь высоты не стоит потерянного времени, — произнёс он устало, но с привычной твёрдостью. — И прекрати сомневаться в Степаныче. Он ни разу нас не подводил.
— Он — нет, — буркнула Таня, смерив взглядом потрёпанный АН-19, чья обшивка была исчерчена подтёками окислов. — А вот его агрегат когда-нибудь подведёт.
— Так, родственнички! — раздался прокуренный, удивительно грубый для такого щуплого тела голос пилота. — Двигайте тушками внутрь! До Ленинграда — как до Луны, а нам ещё засветло надо добраться.
— Опять чудеса на виражах устраивать собрался? — прищурилась Таня.
— Куда там, молодуха! — с хриплым смехом ответил он. — После твоего визга в прошлый раз у меня иллюминаторы лопаться начали! Глянь — аж паутиной пошли!
Громко хохоча, Степаныч, хромая, направился к самолёту. Протез его ноги коротко зашипел — будто выдохнул старый механический зверь, измученный войной и временем.
От этого звука Татьяна поёжилась.
— Если бы под слоем грязи эти трещины вообще разглядеть можно было, Покрышкин недоделанный, — пробормотала она себе под нос, кутаясь плотнее. Её пальцы непроизвольно скользнули к рукояткам кунай — словно к единственному якорю в нарастающем хаосе.
На долю секунды зелёные кристаллы на её предплечьях вспыхнули слабой пульсацией, отзываясь живым, встревоженным биением.
— Не нуди, — отрезал Коля, подхватывая сумку. — Степаныч три кампании прошёл. Австралия, Судан, Китайско-Японская мясорубка — и из каждой выбрался.
Говорит, в Судане на нём сам черт летал. Так что и нас довезёт.
— Угу, выбрался, — пробурчала Таня, шагая за ним. — А самолётик свой, небось, из той мясорубки и пригнал. На память.
Николай тяжело вздохнул, поправляя ремень снаряжения на плече.
Они поднялись по трапу в тесный, пахнущий гарью и металлом фюзеляж.
Внутри было душно и спёрто, воздух густой, как пыльная вата. Металл стен хранил запах старого страха — будто в швах корпуса всё ещё шептались призраки прошлых боёв.
Единственной «роскошью» оставался камуфляж «Сова», выцветший, но когда-то гордо блестевший под прожекторами ангаров.
— Ты снарягу-то проверил? — спросила Таня, устраиваясь на жёстком сиденье, обитом потёртым кожзамом. Тот был холоден и липок от конденсата.
— Да, — коротко ответил Николай.
— Ты не «дакай». Проверь ещё раз.
— Всё в порядке. «Лезвию» можно доверять, — бросил он, садясь рядом.
«"Лезвию" можно доверять. Последние слова, высеченные на надгробии идиота — саркастическая мысль пронеслась в голове Тани. — Он всегда думает кулаками и старыми обидами. А мне потом расхлёбывать.»
— Бандам никогда нельзя доверять, Коля! — процедила она. — Греблины впарят тебе хоть декабрьский ливень, если учуют деньги. А «Прометей» всегда платит.
— Хватит параноить.
— Проверь. Ещё. Раз, — отчеканила Таня.
Самолёт, на удивление бесшумный для такой развалюхи, тронулся по полосе. Корпус задрожал, словно старик в лихорадке.
— Я не хочу, чтобы из-за пары гнилых проводов мне мозги поджарило прямо посреди подвала «Сферы». И я очень надеюсь, что твой «информатор» нас не кинет.
Хотя записи, что Таня вытянула их архивов «Прометея» прямым текстом говорили, что проект Ковалевской хранится в Ленинграде, её не покидало противное ощущение того, что всё идёт не так. Не по плану. Причём этот план был обречён с самого начала.
Где-то в глубине фюзеляжа с сухим треском оторвалась очередная заклёпка.
***Москва, проспект Вернадского30 октября 2074 года, 01:01«Приду рано, ты ещё спать будешь.»Тишина в квартире давила, словно толща мёртвой воды, нарушаемая лишь навязчивым гулом неоновой вывески за окном, отбрасывающей на стены синеватые, похожие на синяки, тени.
Анастасия стояла на кухне, вглядываясь в записку, зажатую между пальцев. Бумага была измята — словно из этих беззаботных слов отчаянно пытались выжать хоть каплю утешения.
— Опять в «Гарпию», небось, попёрлась, — голос сорвался на хриплый шёпот, адресованный призракам этой пустой квартиры. — Гнездо цифровых крыс...
Ирония, обжигающая, как разряд оголённого провода, ударила в грудь. Настя до смерти ненавидела эти вылазки Светы в подпольный клуб маргиналов. Но это был её якорь. Единственная ниточка, за которую можно было держаться, зная, где сестра проводит ночи, пока она сама пыталась хоть немного удержать страну от сползания в хаос.
Она зажмурилась, прижав костяшки пальцев к векам. Под закрытыми глазами плясали остаточные изображения — сводки о терактах, списки пропавших, голограммы чиновников с их стеклянными глазами.
Ад, отлитый в форму служебных документов.
Полночь она провела в своём кабинете в «Сфере», вгрызаясь в отчёты, и всё, чего добилась, — ещё более глубокого погружения в трясину собственного бессилия.
С чего начать поиски призрака? Как догнать ветер?
Она швырнула контейнер в микроволновку. Агрегат безжизненно писчал, пока Настя машинально выставляла время — как робот на посту, слишком уставший, чтобы даже притвориться живым.
«Ладно, Игатова, давай по полочкам,»— мысль ударила по сознанию привычной, выученной жёсткостью.
«Все взрывы произошли за пределами СОЗ. При том, что эти ублюдки из культа трубят на каждом углу, что они — её плоть и кровь.»
Настя опустилась на стул, позволив спине сгорбиться под тяжестью дня. Пластик застонал под ней тонким визгом.
«Связей с бандами нет. Отрицают. С нами — тем более, уже бы вычислили. Со складов...»— она мысленно прошла по бесконечным рядам арсенала «Прометея». — «...ни одной пули, ни грамма взрывчатки с наших складов не пропало. Всё чисто.»
Писк микроволновки прозвучал, как выстрел. Настя медленно достала контейнер.
Изнутри поднимался пар, лишь на уровне трагической пародии напоминавший запах борща.
Она ткнула ложкой в багровую жижу, пытаясь отыскать кусочки синт-мяса, чья текстура напоминала не то обугленные обрезки ковра, не то высушенную кожу старого протеза.
«Значит, спонсор. Пришлый.— ложка звякнула о дно. — Кто-то со стороны щедро оплачивает их весёлую деятельность.»
Контейнер с глухим стуком лег на стол. В горле поднимался тяжёлый ком осознания.
«Со стороны...»— это словосочетание повисло в воздухе, обрастая ледяными шипами. Оно означало одно из двух: либо старые «друзья» из ООН снова затеяли подковёрную возню — и взрывы всего лишь прелюдия к чему-то большему. Либо... либо это та самая тень, что шевелится в самых глубоких, не картографированных глотках СОЗ.
А это означало лишь одно.
Пришло время.
Время встретиться с Кариной. Единственной «мирной» связью между Прометеем и СОЗ.
Лично.
Впервые с тех пор, как ей было восемь, и мир умещался в размеры квартиры и дороги до Голицыно-2.
Когда Пётр Игатов и Дмитрий Вихров ещё стояли по одну сторону баррикад.
ГЛАВА 4
«Гарпия», Москва, близ Павелецкого вокзала30 октября 2074 года, 03:42Дверь захлопнулась за спиной, отсекая какофонию «Гарпии» — оглушительный техно-бит, клубки сизого дыма и неон, впивающийся в сетчатку, как стерильная игла.
Тишина переулка оказалась обманчивой; её нарушали лишь шёпот моросящего дождя и отдалённый гул мегаполиса. Победа в хакерском марафоне оставила на губах Светы едва уловимую тень улыбки.
«Щенки. Думают, кодировка на уровне госбанка — это надёжный заслон. Наша защита Прометея сожрала бы их живьём, даже не поперхнувшись.»
Она привычным движением натянула капюшон, превращаясь в безымянный оранжевый силуэт ночи. В кармане худи лежала щепка с выигрышем — солидная сумма, которой хватило бы на пару месяцев техно-апгрейдов для Кеши.
«Настя, конечно, устроит истерику. Опять. Но, чёрт... видеть ворка за терминалом, который когтями клацает по клавишам... Это дорогого стоит.»
— Эй, оранжевая! Не спеши так! — грубый, сиплый голос прорезал сырую мглу, вынырнув из глубины переулка.
Света замерла, не оборачиваясь. Мысли пронеслись с привычной, вымуштрованной скоростью:
«Двое. Сзади. Метрах в десяти. И один — впереди, у выхода из переулка. Блокируют оба пути.»
— Чего, красотка, совсем одна? — произнёс тот, что шёл на неё спереди, постукивая костяшками по металлической бите — почти игрушечной на фоне его ладони, увенчанной дешевыми кибер-усилителями.
«Драться не вариант. Пойду на того, что впереди, ближе к выходу. Потом резко в сторону — между ним и стеной. Затупят, запутаются. Форы хватит, а там пускай догоняют.»
— Спасибо, парни, программа знакомств у меня на сегодня перевыполнена, — бросила она. Голос звучал на удивление ровно, адреналин растекался по венам, как жидкий азот. Света шагнула вперёд — навстречу фигуре, перекрывающей выход.
— Да мы не знакомиться! Купи нам пару ящиков пива — и гуляй себе на здоровье, — вновь раздался голос за спиной, с той показной «дружелюбностью», что пахнет хуже прямой угрозы.
— Ага-ага, ты ж вроде при бабле, — поддакнул напарник. Света почувствовала, как её собственный выдох превратился в белое облачко на фоне их тяжёлого, учащённого дыхания.
«Всё. Хватит. План Б. Бежать. Сейчас.»
И она рванула — прямо вперёд, на того, что стоял у выхода. Три быстрых, отточенных шага. Она уже почти проскочила, чувствуя, как воздух свистит в ушах... Как бита ударила её по затылку.
Мир перевернулся. Но не от удара. Нет — от чего-то иного. Все звуки разом оборвались, словно кто-то выдернул штекер из розетки мироздания. Свет фонарей, грязное небо, силуэты громил — всё поплыло, закрутилось и погасло. Не в глазах. Вокруг.
Она не упала. Она провалилась. Не на мокрый асфальт — в тишину. Абсолютную, бархатную, давящую. В тьму, что была не отсутствием света, а живой, обволакивающей субстанцией. Она стала тенью — частью мокрого асфальта, грязной стены, самой ночи. Тело Светы будто растворилось, превратившись в сгусток осознания, плывущий в чёрной, безвоздушной реке, спасшую от смертельной раны.
И сквозь эту непроглядную пелену, словно из-за толстого стекла, доносились приглушённые, искажённые голоса:
— Куда она делась?!
— Да не знаю я!
— Узнай, ёп! Не улетела же!
Света рванула вперёд, повинуясь инстинкту выживания, сметающему всё — мысли, страх, боль. Но тень, только что бывшая её укрытием, ожила: холодные, вязкие щупальца тьмы обвили запястья, пытаясь втянуть обратно, в свой безвоздушный омут. Это был не удар, а объятие утопленника, тянущего на дно. И на миг ей почудился в этой тьме сладковатый, гнилостный запах Сребро, смешанный с железным привкусом старой крови.
«Нет!»
Света с силой вырвалась — и мир обрушился обратно: давящий гул города, ледяная влага асфальта, просочившаяся сквозь ткань штанов, и оглушительная реальность, встреченная хриплым вздохом.
Она стояла на коленях. И точно знала, что делать. Она была пугающе спокойна — и это пугало больше, чем крики громил.
Взгляд упал на осколок бутылки, тускло поблёскивавший в грязи. Мысли опередили действия. Не поднимаясь, почти небрежно, она взяла его и тихо свистнула, привлекая внимание. Лица гопников, секунду назад раздутые от наглости и самоуверенности, исказились чистейшим, животным страхом.
Из её глаз, всё ещё затянутых пеленой непроглядной черноты, сочился пар. Не сизый, не серый — тёмный. Абсолютный. Он стекал по щекам чёрными слезами и растворялся в воздухе с лёгким шипением, контрастируя с оранжевым худи.
И тут она рванула вперёд. Как тень, сорвавшаяся с цепи.
В первого стекло впилось со скрипом лопающегося хряща — прямо в горло. Не хруст, не звон — именно влажный, мясной звук, отпечатывающийся в памяти. Изо рта парня, вместо крика, вырвалась алая, пенистая струя, беззвучно окрашивающая ночь. Его тело ещё не успело понять, что оно мертво — мышцы, застывшие от ярости, остались в нелепом, почти танцующем положении, когда остриё стекла, кровавое и липкое, уже вырвалось из горла. Оно не сверкало — оно дымилось в холодном воздухе, оставляя за собой тонкий алый след.
Для Светланы время сжалось, превратившись в серию чётких, обезличенных кадров. Она не думала — действовала. Будто не по своей воле. Её сознание стало холодным процессором, а тело — идеальным инструментом.
Осколок, с треском, вошёл в висок второго. Негромкий, влажный хруст, словно ломают мокрую ветку. Его глаза, секунду назад полные тупого страха, остекленели, превратившись в ничего не видящие пуговицы.
Рывок. Её тело, пугающе лёгкое, смазанной дугой скользнуло в сторону, и пальцы — холодные, как сталь, — сомкнулись на запястье третьего. Не на бите — на руке, что её держала. Кибер-усилитель заскулил под её хваткой, металл прогнулся с коротким визгом. На землю с глухим стуком упал тусклый, серебряный кристалл. Пальцы гопника разжались сами собой — от страха и невыносимой боли. Бита, эта игрушка для запугивания, с глухим стуком упала на асфальт — чтобы в следующее мгновение оказаться в её руке.
И тогда переулок наполнился не криками боли, а симфонией расплаты. Глухой костяной стук по рёбрам. Приглушённый хлюп по мягким тканям. Сдавленный, переходящий в бульканье вой. Мольбы о пощаде, тонущие в хрусте собственных челюстей.
Она не слышала слов. Только фальшивые ноты в этом хаосе. И её задача была — заглушить их. Один за другим. Методично. Без гнева. С холодной, почти хирургической точностью.
Когда она остановилась, дыхание было ровным. Трое тел лежали в грязных, алых лужах — неподвижные, бесформенные. Тёмный пар больше не струился из глаз. Они снова стали ярко-голубыми.
А лицо, по которому каплями стекала чужая кровь, исказил страх.
«Что я наделала...»
***Кремль, Москва30 октября 2074 года, 05:59Предрассветная мгла за окнами зала казалась финальным аккордом к этой бесконечной ночи. Сергей Волков, в свои сорок три года — самый молодой глава государства в истории Союза, чувствовал каждую секунду этого проклятого совещания.
За бронированным стеклом, на залитой стылым дождём Красной площади, мокрые рабочие уже монтировали гигантские голографические излучатели и красные трибуны для грядущего парада Седьмого ноября. Колоссальные средства сжигались ради красивой картинки величия, пока в этом кабинете делили крохи.
Вокруг стола из полированного карельского гранита мерцали голограммы глав корпораций-преемниц — как упрёк из прошлого.
— ...и в связи с возросшими эксплуатационными расходами в Санитарно-Охранной Зоне, удорожанием логистики и необходимостью модернизации преобразователей энергии на объекте «Полюс-1», корпорация «ГосЭнерго» вынуждена инициировать поэтапное повышение тарифов для населения на двенадцать процентов, — докладывал Утробов.
Волков, откинувшись в кресле, устало провёл рукой по лицу. На его правом виске, там, где кожа срасталась с карбоновым покрытием импланта, вспыхнула и замерцала тонкая голубая линия. В поле его зрения, прямо на сетчатке, возникли цифры — зелёные столбцы квартальных отчётов «ГосЭнерго», алые графики роста дивидендов.
— Пётр Семёнович, давайте срежем протокольную шелуху, — его голос прозвучал ровно, но в нём слышался лёгкий механический отзвук, будто в гортани работал усилитель. — Вы не «вынуждены». У вас есть выбор: снизить дивиденды акционерам на два целых и четыре десятых процента, урезать бонусы руководящего состава на восемнадцать, выбрать подрядчика дешевле на семь процентов — без потери качества. Но вы выбираете самый простой путь — в карманы пенсионера и рабочего.
— Сергей Иосифович, вы упрощаете, — голограмма Утробова дрогнула. — Речь о стабильности всей энергосистемы! О колоссальной нагрузке...
— О колоссальной прибыли, — Волков мельком взглянул в пустоту, считывая новые данные. Свет на виске вспыхнул ярче. — Сорок семь процентов роста от контрактов с Азией, — его голос, усиленный имплантом, прозвучал громче, заполнив зал. — В том числе пятнадцать — от сделки с «Цзюньцзи» по Поясу Роста, и девять — от фармацевтического контракта с «Вайдьяраджа», подписанных три и четыре месяца назад соответственно. Вы думаете, я не видел отчёты? Я их вижу прямо сейчас. Не считая того, что выучил их наизусть, готовясь к этому совету. В отличие от вас, которые в очередной раз просматривали свежие каталоги яхт. — Волков обвёл взглядом голограммы чиновников, — Цены не будут повышены. Они будут снижены — на пять процентов к концу года.
В зале повисло гробовое молчание.
— Сергей Иосифович, вы упускаете стратегический контекст, — вступил Жарков, его голос прозвучал как скрежет брони. — «ГосЭнерго» — ключевой донор оборонных программ. Ослабить его — значит ослабить щит Республик.
Волков медленно повернулся к нему. Свет на виске замигал учащённо, перебирая бюджеты и статьи финансирования.
— А вы каким боком относитесь к энергетике, Анатолий Сергеевич? — металлическое эхо его голоса ударило по барабанным перепонкам присутствующих. — У каждой корпорации свой бюджет, своя зона ответственности. Или вы предлагаете объединить вас в одну структуру, чтобы вы с Утробовым друг другу глотки за кресло во главе перегрызли? Или, может, мне стоит вообще упразднить эту вашу... вольницу и вернуть вас всех под единое крыло государственного управления — без голограмм, без советов директоров, с одним единственным акционером — народом?
Угроза, чёткая и недвусмысленная, повисла в воздухе. Жарков, побагровев, откинулся в кресле.
Не давая никому опомниться, Волков резко сменил мишень. На его сетчатке замелькали новые цифры, а свет на виске вновь замигал, словно бешено колотящееся сердце.
— Переходим к продовольственной безопасности. Татьяна Викторовна, — он обратился к голограмме женщины с жёстким, аскетичным лицом. Главе «ПродСоюза». — Объясните, почему при росте производства синтетического белка на пятнадцать целых и три десятых процента стоимость пайков выросла на восемь?
Министр продкорпорации не смутилась.
— Инфляция, Сергей Иосифович. Удорожание логистики. И... операционные издержки распределения.
— «Операционные издержки», — Волков усмехнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме усталости и горечи. На его сетчатке высветились фрагменты доклада ревизионной комиссии. — Это что, новый термин для «карманных расходов» ваших региональных управляющих? Я же вижу отчёт. Вот, например, «надбавка за риск» в размере трёх процентов при перевозке крупы через Урал. Или «логистическая премия» — два процента за доставку в Норильск, хотя тарифы «ТрансСОЗ» за последний год не менялись. — Он встал, опёршись ладонями о стол. — Это прекращается. Сегодня.
Его фигура — молодая и резкая — контрастировала с тяжеловесной обстановкой зала. Свет на виске горел теперь ровным, неумолимым светом.
— Вы все сидите в своих виртуальных крепостях. Думаете, что ваша пирушка будет длиться вечно. А за окном, тем временем, рушится мир. Мир, который вы должны были строить! Вы смотрите на графики прибыли, а я читаю сводки о взрывах в детских домах! Вы считаете проценты, а я — пустые кастрюли в рабочих семьях!
Он вновь обвёл взглядом мерцающие голограммы:
— Реформа, которую нам оставили предшественники, была попыткой спасти экономику, адаптироваться. Но вы превратили её в оружие против собственного народа. Вы ведёте себя как колониальные администраторы на завоёванной территории, а не как слуги государства. Или вы забыли, что ваши лицензии, ваши монополии, ваши преференции — не с неба упали? Их вам выдало государство. И государство же может их забрать.
Волков выдержал паузу, давая словам впитаться. Свет на виске и изображение на сетчатке погасли. Он отключил интерфейс. Теперь говорил только глава государства.
— У вас есть выбор. Лично у каждого из вас. Либо вы к концу года находите резервы для снижения цен и повышения качества жизни, либо я найду тех, кто сможет управлять вашими активами без подобных «операционных издержек». И поверьте, кандидаты уже выстраиваются в очередь.
Он сел. Молчание чиновников стало его тактической победой. Но, откидываясь на спинку кресла, Сергей Волков чувствовал лишь тяжкий груз. Он выиграл битву, но война с системой, пожирающей саму себя, только начиналась. И цена поражения в ней была куда выше, чем в любом отчёте, который мог бы вывести его имплант. Который загорелся снова, осветив сетчатку новыми столбиками данных.
— Далее. Вы хотели высказаться, товарищ Жарков? Высказывайтесь. Но по теме террористических атак на границе СОЗ.
***Москва, проспект Вернадского30 октября 2074 года, 05:37Ключ повернулся в замке с оглушительным скрежетом — словно кто-то вскрывал склеп. Анастасия, уже одетая в кожаную куртку поверх комбинезона «Прометея», застёгивала на запястье термобраслет, когда дверь распахнулась.
— И где это тебя носило до половины шестого? — её голос прозвучал жёстко, натянуто, как струна. Она не обернулась, глядя в голографическое зеркало в прихожей, где отражалась её собственная усталость. — Лучше бы в комнате у себя прибралась, а не по помойкам вроде «Гарпии»...
