Замуж за бывшего

Любовь Попова
Замуж за бывшего

Наклонился, а она, только взглянув на поднос с приятностями, засмеялась, и, откинувшись на диван, махнула рукой. Мол, унесите.

– Вот же дрянь!

– Пойдешь наказывать? – спросил Кабан и поиграл бровями.

– Ну что ты, – ледяным тоном отозвался я. – Она только извинится за свою невежливость, и я тоже отведу ее в ресторан, – с намеком взглянул я на блондинку, что так и осталась сидеть в ногах Кабана.

Тот заулюлюкал, а меня ждало другое веселье.

Еще один её взгляд, полный высокомерия, а меня тут же накрывает. В голове уже пусто и только одна мысль настойчивым басом бьет прямо в мозг.

Надо научить суку вежливости, потому что ну совсем еб**лась, отказывать Самсону. А мне если отказывают, то, что… То я беру сам.

– За мной, – скомандовал я уже заплетающимся языком пацанам, с которыми и в бой нестрашно. Каждый в таком долгу у меня, что век не отмоются. Я, конечно, и сам могу в рожу дать, но Андронов не дремлет. Кость я ему, поперек горла.

Встал в тени, исподтишка наблюдая за поглощающей уже пятый коктейль девкой. Отлично, кто бы сомневался, что она спустится в туалет. Подождал, пока она зайдет, поставил пацанов у двери. Нам не должны помешать.

Зашел внутрь. Какие-то прошмандовки тут же выскочили за дверь. Меня многие в лицо знали, а кто не знал, с теми всегда можно познакомиться.

Как там. Здорово, я Самсон, потрахаемся? Нет, с такими деликатно нужно. Займемся любовью? Чуть не заржал от собственных мыслей.

Любовь. Надо же. Любовь – это фуфло из книжек. В жизни нужно трахать. И не только баб. Мир надо нагибать, пока он не нагнул тебя.

Рыжая, наконец, вышла из кабинки, уже ни на что не обращая внимания. Помыла руки, ополоснула лицо и долго рассматривала сиськи.

Отличные сиськи, я вам скажу. Вблизи еще лучше.

А как наощупь?

Так легко спустить лямку, а потом к чертям сорвать платье и вставить между них член, чтобы головка в рот тянулась.

Стояк уже рвался наружу, неприятно давил на боксеры.

Я знал, что с ним делать.

– Сама бы себя трахнула, – сказала она своему отражению и улыбнулась. Но на лицо тут же легла розовая тень от фонаря над раковиной, когда я предложил:

– Давай лучше я.

Глава 8.

*** Мелисса ***

– Ну, давай же, рыжуля, впусти меня, – вытащил он пальцы и начал щупать другое отверстие, приставляя головку огромного горячего члена к первой. – Дай тра*нуть твою киску.

Я выла, отбивалась, цеплялась за последнюю надежду, что меня спасут, но и как тогда, много лет назад, я должна была помочь себе сама. Вот только тогда у меня не было возможности, а сейчас осколок раковины в моей руке ее подарил.

Раздумывать я не собиралась, тем более чувствовала уже между ног неправильное, сильное, неистовое давление, уже раздвигающее мне губы и обжигающее душу. Да он же разорвать меня может.

Удар пришелся в висок.

Я только пожалела, что не острой частью, тогда уже бы насмерть, а так, скорее всего только потеря сознания.

Он отключился и прижался лицом к моей обнаженной груди, там же, где он только что посасывал соски.

И я полностью игнорировала тлеющие угольки возбуждения от этой насильственной ласки. Только один человек когда-то мог меня ударить, а в следующий миг довести до чувственного исступления.

Я еле сбросила с себя тяжеленное тело и, наверное, минуту лежала, пытаясь прийти в себя, наслаждаясь тем, что уберегла себя от вторжения зверя.

Я победила.

Я не смогла победить тогда, но сделала это сейчас. Осознание этого перекрывало многолетнюю терапию у психиатров и попытки Дэвида меня возбудить.

Я снова стала женщиной. Только и это не принесло успокоения. Я вся тряслась, как в лихорадке.

Тяжело поднявшись на ноги, стараясь не смотреть в зеркало на свое грязное, в синяках и кровоподтёках тело, я пошла к своей сумочке, по дороге схватив футболку зверя. Мне нужно было накинуть хоть что-то.

Прикрыть срам.

Набросив черное с принтом одеяние, я испытала странное дежавю, но сейчас было не до воспоминаний. Нужно убраться отсюда. И поскорее.

Подойдя к двери и подняв валявшийся в луже клатч, я по возможности сделала голос, как можно ниже, чтобы крикнуть:

– Мы кончили.

Дверь распахнулась тут же.

Амбалы каким-то невероятным образом втиснусь в дверь одновременно и тут же застыли, подобно каменным изваяниям.

Они в немом шоке смотрели, то на своего босса, член которого медленно терял былую упругость, то на меня, жавшуюся к стене.

Один из них прошел вперед, присел рядом с «тарзаном» и пощупал пульс.

– Жив.

Я не стала говорить, как мне жаль, что насильник выжил.

Просто протиснулась между этих уродов и тут же окунулась в атмосферу уже ненужного праздника. Он меня больше и не волновал.

Я хотела поскорее выбраться из ада, я хотела на воздух. В полной мере почувствовать новую себя.

Воздух. Пусть несвежий, пусть наполненный парами выхлопных труб, сигарет и человеческого зловония. Главное, подальше отсюда. Как можно дальше от него и собственных воспоминаний.

– Рыжуля, давай на колени, времени нет.

– Но я не хочу, прошу тебя, Юра! Давай что-нибудь придумаем.

– За свои поступки надо отвечать. Либо я, либо толпа за дверью. Решай быстрее. Тем более, у меня еще никогда так не стоял, как на твою пухлую задницу.

Как будто у меня был выбор. Как будто я могла что-то решать. Но прошлое закончилось, и сейчас я сама себе хозяйка. Например, я могу не идти к девчонкам.

Даже, не потому что боюсь испугать, а потому что знаю… Им не до меня.

Судя по визгливым крикам со второго этажа, веселье в самом разгаре.

Я тоже знатно повеселилась. До рвотных позывов и желания убиться об ближайшую дверь. Одна как раз была на моем пути. Но я ее только толкнула.

Склонности к суициду у меня никогда не наблюдалось, даже в самые страшные моменты.

Дверь за мной захлопнулась с рваным скрипом, я в миг чуть не задохнулась от облегчения, втянув носом ночной воздух.

Он опалил мою кожу прохладой, даря облегчение, настолько острое, что слезы хлынули из глаз. Но как бы мне не хотелось стоять вот так, задрав голову, смотря в ночное небо, на котором из-за городского освещения не было видно ни звездочки, надо двигаться.

Идти вперед, сначала по тротуару, под уличными фонарями, что освещали мой внешний, далекий от нормального вид.

Идти вперед, не обращая внимания на насмешливые или неравнодушные взгляды. Но разве кто-то подойдет узнать, что со мной случилось?

Разве кому-то важно, что меня только что чуть не изнасиловали?

Всем плевать.

Всем всегда было плевать.

Это я усвоила еще в юности, когда попала в детский дом. Еще тогда, когда меня беременную от местного ловеласа, каким считался Юрий, вели на аборт. Нормальная такая практика.

Но думать о своей жизни сейчас бессмысленно, нужно встать на краю дороги, там, где потоки ветра от проносившихся мимо машин почти сдувают мою побитую фигурку.

И стоять с вытянутой вперед рукой, чтобы дождаться, когда остановится машина.

Когда я уже догадалась, что сейчас лучше всего такси заказать, а не ловить, передо мной остановился огромный черный джип, оглушая меня музыкой улиц:

Негатив даром пахнет наваром,

В этой стране ничего не менялось.

Трудное детство, нищая старость -

Всё как было, так и осталось.

(пробки, стройки, грязь)

Глава 9.

Новая волна страха накатила на меня.

Пришлось чуть попятиться. Оглянулась по сторонам, думая, куда в случае чего бежать. Второй попытки насилия я просто не выдержу.

Тонированное окно опустилось, мгновенно делая громче какой-то шансонный мотивчик.

– Эй, детка, тебя прокатить? – мордастый выглянул и улыбнулся, по его мнению, соблазнительно, выставив ровный ряд зубов, в которых мелькнула пара вставных золотых коронок.

– Нет, спасибо, – а хочется сказать: «Иди в жопу, меня сегодня уже прокатили».

Мужик только хмыкнул, и, врубив свой дебильный рэп, унесся в ночь, и только слова из песни «Обнаженный кайф» и столб гари от паленой резины были мне приветом.

Уроды. Как было бы проще, стань я лесби, ну или монашкой. Хотя, если вспомнить неадекватные реакции своего тела на поцелуи этого животного, то тут не грех и сразу в Ад заявку слать.

В раю таким, как я, не место. Зато мне место в такси. Вот оно как раз и подъехало.

Рядом остановился желтенький Solaris с шашечками, и я молча села на заднее сидение, взглядом пресекая любые вопросы о своем внешнем виде.

Впрочем, его больше волновал адрес и названая сумма. Особенно сумма.

И вот двигатель заурчал сильнее, и я прислонилась лбом к прохладному стеклу, наблюдая за тем, как мимо меня проносится город, размышляла.

Вспоминала. Принимала решения.

И одно назрело у самого дома, обросло ветками сомнений и листьями будущей лжи. Я не могу оставить все так.

Это раньше спрос был как с гуся вода, а сейчас я чего-то стою. Сейчас я знаю цену своей чести. Тем более, если позволить продолжать этому уроду бесчинствовать, спокойного сна мне не видать. Как пить дать.

Спустя еще минут тридцать, влетев в квартиру, наскоро стерев кровь и кое-какую грязь, чуть не запнувшись на пороге, быстро натянула джинсы и вернулась в такси.

Водитель, спасибо ему, не задавая вопросов, подвез меня до ближайшего отделения полиции. Когда я протянула сумму, в два раза большую той, что я назвала в начале, он отказался от денег.

– Вам нужнее, – было ответом на мой вопросительный взгляд.

– Спасибо, – только и вымолвила я, наблюдая за уже второй уносившейся в ночь машиной. Все-таки мир не без добрых людей.

Наверху мигал фонарь, и я, посмотрев на него, усмехнулась.

Россия.

Даже на лампочках экономят. Не удивлюсь, что сгори он совсем, а под носом страж правопорядка случится насилие, они и не почешутся.

Эх… Надеюсь, что все же я ошибаюсь.

 

Тишина внутри поста немного угнетала, а дежурный за решетчатым окошком лишь мельком взглянул на меня и принялся дальше играть в свою приставку.

Это безразличие напомнило мне роддом, в который нас трех девчонок из приюта привезли на аборт. И такое же «подождите» было тогда, и такое же: «Что, догулялась?».

Мне и тогда хотелось разодрать ногтями лицо женщины, думающей, что раз она дожила до пятидесяти или около того лет, то знает всех все лучше. Знает, как жить правильно.

И этот такой же. Сидит он. Пузо отрастил. Волосы бы хоть помыл. А на лице такая же улыбка все понимающего человека.

Но я сдержалась, не вцепилась в эти поросячьи глазки, а просто попросила позвать главного.

– Не положено.

Стало положено и уложено, и отложено все, когда я впихнула дежурному свой иностранный паспорт. Уже через пять минут передо мной буквально расстелился капитан Бодров, судя по всему, спящий на своем столе еще минуту назад.

Вот она – мировая справедливость. Будучи гражданином иностранного королевства, перед тобой расшаркиваются, а русский паспорт не значит практически ничего.

– Доброй ночи, – капитан запнулся и отвел взгляд. – Может и не совсем доброй. Расскажите, что с вами случилось?

И вот в кабинете, по размеру напоминавший туалет с пожелтевшими обоями и смрадом от пота и сигарет, я начала свой спектакль. Пьесу я продумала по дороге, а сейчас включила актерскую игру в стиле лучшей мыльной оперы.

Я рыдала, тряслась, на себе показывала захваты и удары, многое напридумывала, и, конечно, была фееричная развязка. Рыдание на груди этого самого капитана.

– Я так хочу-у, чтобы его нашли и наказали. Капитан. Прошу вас, войдите в мое непростое положение.

– Не волнуйтесь. Я лично займусь этим вопросом. Он будет найден и посажен за решетку. Можете на меня рассчитывать.

Я благодарила, как могла, прижималась одетой лишь в футболку грудью к его руке, вытирала слезы его платком.

– Сейчас вас проведут в медицинский кабинет.

– Это еще зачем? – не поняла я.

– Нам нужно, – она виновато на меня взглянул. – Снять побои и освидетельствовать половой акт. Он же был?

От освидетельствования я все-таки отказалась. Все, на что я по своему праву согласилась – это запечатлеть побои и синяки на фотокамеру.

– Вот, прочитайте и подпишите, если все верно, – передо мной легли несколько листов бумаги, в каждый из которых я долго вчитывалась.

Что же, я зря сюда ехала, чтобы навести напраслину? Дочитав, удостоверившись, что все написано с моих слов, я размашисто расписалась.

Я не стала ложиться в гинекологическое кресло только по одной причине. Это было бесполезно. Собственно, и мой сюда поход несколько дурацкое, спонтанное решение. Мне бы в больницу. Голова раскалывается.

Понятно же, что дело замнут.

Потому что такие люди, которые могут закрыться в туалете и как ни в чем не бывало поиграть, как выразился этот урод, точно не сядут за свое веселье.

Но свое дело я сделала. Совесть чиста. Хоть немного, но жизнь ему мой паспорт подпортит. Тем более, если он не станет большим дебилом после удара в голову.

А в понедельник я обязательно доеду до посольства и попрошу охрану. Они не откажут.

Как только оказалась дома, помчалась в душ. Скинула с себя ненавистное тряпьё насильника и залезла под прямые, горячие струи, отчаянно стирая остатки чужеродных прикосновений.

И главное забыть, как потряхивало, как цепляло нервные окончания от того, как знакомо он вылизывал и всасывал соски, как его язык с жаром ласкал нёбо.

Рука с мочалкой невольно легка на грудь, совершая спокойные ленивые движения, чутка задевая покрасневшую кожу.

Кажется, стыдом покрываюсь я, а горит грудь. Вот как объяснить, что муж лаской и вниманием не заводил меня ни на пол оборота, ни на целый.

Машина с именем Мелисса так и не тронулась с места. А какой-то урод, смутно напоминающий Самсона, уже путем пусть и жестокого толкания машины, сумел завести давно заглохший двигатель.

Конечно, психологи объяснят это порушенным детством. Потом отсидкой в жестоком детском доме и тем, что, по сути, Юра спас меня от участи гораздо худшей, чем насильственный секс с ним. Но они не знают всего.

Не знают, что несмотря на мою любовь, он мне не доверял, что периодически я подвергалась побоям.

И, конечно, не знают про Никиту.

Прошлое

За восемь лет до основных событий. Россия.

*** Мелисса ***

– Мой сыночек, мой маленький. Какие у тебя глазки, какие губки. Какой же я глупой была. Думала, отдать тебя смогу. Никто тебя не заберет. Никто, – шепчу, поглаживая пальчиками маленький, рыжий чубчик.

Если честно, я думала, что он будет таким же жгучим брюнетом как папаша.

Мысли о Юре сразу вызывают ком в горле и слезы, но я усилием воли сглатываю. Хватит.

Он в прошлом. Вся его жестокость, недоверие, одержимость моим телом остались позади. Теперь в этом розовом комке смысл моей жизни. Мое место теперь рядом с ним.

– Люблю тебя, мой хороший, – говорю сыночку и реву как дура.

Как часто я хотела сказать эти три слова Юре, но боялась. Боялась, что засмеет.

Что вместо того, чтобы просто поцеловать и прижать к себе, в очередной раз трахнет. Место и время волновать его не будут. Ему главное ноги мои раздвинуть, вставить и сперму слить.

Самое главное, боялась, что не ответит взаимностью.

Ну ничего. Не вышло. Может и к лучшему?

Он никто. А мы с сыночком в Англии будем жить. Только вот тетю Джулию убедить надо.

Она пока настроена крайне негативно к «отпрыску детдомовского ублюдка» – как она говорит.

Жуть.

Но что бы не было, я любила Юру, и нашего ребенка отдавать не собираюсь.

Ни за что! Никому.

Как же его назвать. Может быть Денис? Или Павел? Или лучше… Рома?

Решу, а пока можно и смотреть, как он к соску приложился и смачно сосет. Опять на ум папаша его приходит, который больше всего в моем теле любил как раз довольно крупную грудь.

Малыш напился, срыгнул и тут же, влажно причмокнув, сладко зевает.

Господи.

Не это ли счастье? Наблюдать за родным существом, что еще совсем недавно частью тебя было. Росло внутри тебя. Толкалось, напоминая о себе.

Не давало спать. И теперь не будет давать. Радовать будет. Улыбаться. Радость приносить. А я буду его победам радоваться.

Победитель… значение имени – Никита.

Точно! Мой маленький Ник. Теперь он будет светом в тьме, в которую моя жизнь превратилась со смерти родителей.

Да и при их жизни скорее серой казалась.

Они любили меня, правда. Но работу свою любили больше. Очевидно чувствуя вину за постоянное отсутствие в моей жизни, они покупали абсолютно все, что я хочу.

Не смотрели на ценники. Да и вообще жили в свое удовольствие, кормя при этом и сестру мамы.

Учитывая, что та уже давно живет в Англии.

Мне восемнадцать, наследство смогу получить только в двадцать один, а пока моим опекуном является она. Тетя Джулия в общем.

Она по закону имеет право решать за меня, если я, конечно, не хочу пойти по миру. А мне теперь нельзя рисковать. Надо ее ободрение заслужить, показать, что мы с малышом ее любовным делам мешать не будем.

Тетя Джулия, наверное, боится, что я все буду тратить на ребенка, а потом, когда совершеннолетие наступит, перестану давать ей деньги на фирменные шмотки и красивые машины.

Шлюшка зарубежная.

В свое время все страны объездила, всех херов перепробовала.

Нельзя, конечно, так говорить, но почему она так категорична в отношении Никиты?

Хорошее имя, правда же?

Он такой красивый, такой спокойный.

За неделю она приходила уже два раза, требовала написать отказную, но я каждый раз качала головой.

Если до родов я была зла на Юру, на его жестокость, недоверие, думала избавиться от ребенка.

Но стоило мне только услышать протяжный, звонкий крик, внутри что-то надломилось. Хрустнула корка, мешающая полюбить малыша всей душой изначально.

И теперь нет ничего для меня дороже. Нет счастья больше, чем ощущать биение его маленького сердечка рядом.

Спустя четыре месяца после встречи с тетей, когда мы уже собрали все документы и собирались уезжать в Англию, я узнала, что беременна.

Тетя тут же билеты отозвала. Сказала, что «это» останется здесь.

И я, тогда все еще злая на Юру и заплаканная, на грани истерики была с ней полностью согласна.

Дура! Теперь жалею. Очень.

Ведь могли бы уже давно уехать. И там бы я ее уговорила, а теперь остается только… воевать.

– Мелисса, – вошла тетя. Даже в свои сорок три, статная блондинка. Красивая, но с уже наметившимися морщинами возле губ и глаз. – Вот та женщина.

Черт, черт, черт. Прижимаю к себе малыша сильнее. Не отдам! Отворачиваюсь от ее пронизывающего, бесчувственного взгляда.

Она, не имевшая никогда любви, детей, питомца, не сможет меня понять. Никогда.

– Я уже сказала, что не откажусь от него, – не отрывая взгляда от ребеночка, рявкаю я.

Он, конечно, испугался и тут же закричал. Пронзительно так, словно знал, что творилось в моей душе. Что творится в палате частной клиники.

– Сколько можно повторять одно и то же? Вы напугали его. Пошли все вон!

– Простите, – повернулась к посетителям тетя и закатила глаза. Сука! – Послеродовой синдром. Мысли путаются. Мы уже все обсудили.

Она подошла ко мне. Начала руки протягивать, а я её по ним ударила. Потом в волосы вцепилась. В прическу идеальную и змеей зашипела:

– Не отдам, слышишь меня? Забирай свои деньги. Оставь мне его… Оставь…

Она дает мне пощечину, так, что голова дергается, но я все еще Никиту держу. Сильно к себе прижимаю.

– Прошу, Машенька, Тетечка, прошу, не забирай его у меня. Он единственное, ради чего я теперь живу, – рыдаю, но ей все не почем.

После недолгого, но бурного сопротивления, она буквально вырывает из моих рук Никиту. И я уже с кровати хочу встать, в ноги ей броситься. Волосы крашенные повыдирать. И сердце бы вырвала, но нет, кажется, у нее в груди ничего.

– Никита! Верните мне Никиту! Юра! Юра! Помоги мне, скотина! Они нашего сына забирают, сына нашего украсть хотят! – уже на грани бреда кричу, надеюсь на что-то. Слушаю пронзительный плач моего красивого мальчика.

Моего! Моего!

Сколько бы не пыталась встать с кровати, сколько бы не истерила, кусалась, двое санитаров надежно меня прижимали.

А медсестра что-то в руку начала колоть.

Я кричала так, как никогда во время изнасилования любимым. Я не могла расстаться со своим малышом. Это была часть меня. Часть Юры. Не того ублюдка, что избивал, а того, кто сладко целовать умел.

– Отдайте мне моего ребенка! Тетя Джулия, пожалуйста! Отдайте мне Никиту! – продолжаю кричать, но все глуше, в их равнодушные лица. А слёзы нескончаемым потоком бегут по лицу и что-то надрывается внутри. Боль такая, словно кости ломают. – Он мой! Он только мой!

– Мы назовем его Никита, – пошла на уступку маленькая женщина, любовно принимая на руки кричащего младенца. Моего младенца. И за дверь вышла.

Тварь. Все они твари. И Юра тварь, потому что не пришел. Потому что забыл. Потому что поверил, что я могла с кем-то спать кроме него.

Ненавижу. Особенно его. Особенного того, кого люблю.

Глава 10.

*** Самсонов Юрий ***

– Сегодня ты не сопротивляешься, – шептал я, сжимая мягкое тело Мелиссы, постоянно касаясь ее своим набухшим членом, через два слоя ткани. – Такая нежная, податливая. Такая моя.

– Я всегда твоя, – заплетающимся от выпитого языком говорила она, лаская мою шею, обжигая касаниями языка, опаляя горячим дыханием.

Внутри уже все горело, член просто рвался из спортивных штанов, готовый, как всегда, врезаться в тесные глубины.

На самом деле она ненавидела меня, но сейчас, в эту секунду, в заброшенной части здания, она меня любила. Хотела всегда, ненавидела всегда, а любила только сейчас.

– Ты сам сделал меня своей. Заставил вернее, – пролепетала она. Я чувствовал, как смешивается наше дыхание, как мой мужской животный запах обволакивает ее женственность, заставляет возбуждаться сильнее, буквально течь.

Мои руки уже забрались под простое летнее платье и, нащупав резинку трусиков, стянули их вниз, сразу пробираясь пальцами внутрь.

Там, между розовых складок, было до одури тесно и горячо, а осознание, что это только мое, что только я был там, сводило с ума.

Это чувство собственности не было мне присуще раньше. Я спокойно делился девками с другими пацанами, пока не появилась она.

Мелисса, рыжая Лисса, такая офигительно красивая, мягкая, невинная.

Моя Лисса.

Я толкнул ее назад и посадил на подоконник. Она наверняка ощутила холод, но вскрикнула не из-за этого.

Твердый, крупный член уже толкался внутрь. Просто нереально круто, не сравнить с раздолбанными дырками шлюх. Мои пальцы до боли впивались в нежную, почти прозрачную кожу спины, чтобы буквально распластать Мелиссу, чтобы быть еще к ней ближе.

 

– Юра, – шептала она, выстанывая каждый гласный звук. – О, Юра.

– Да, моя сладкая, кричи для меня, – рычал, я проталкиваясь дальше. Глубже. Быстрее и до конца.

Вталкивался, проникал, пока наконец не ощутил, что полностью внутри.

Член сжало тисками, словно Мелисса сама сильно сдавила его кулачком.

Я сразу поцеловал дрожащие от волнения губы, чувствуя на языке сладкий вкус своей девочки, смешанный с ноткой алкоголя, которым мы праздновали день рождение. Мое.

Лучший день рождения. Потому что сегодня рядом была она.

Та, что принадлежала мне. В эту секунду, пока я с размаху врывался в тесное влагалище, губами посасывая её сосочки.

Та, что цеплялась пальцами за мои плечи, пока я увеличивал скорость, работая бедрами как отбойный молоток, желая поскорее кончить.

Та, что просто не смогла больше сдерживать крик, когда мои руки сдавили ее крупные, похожие на молодые дыньки, груди.

Та, что тряслась в оргазме, похожим на маленькую смерть, пока я, тяжело дыша, сделал последний выпад и замер, изливаясь внутрь.

– Самсон!

Погруженная в темноту, пропахшая лекарствами и рьяной долей алкогольных паров, комната резко озарилась светом. Тяжелые портьеры разошлись в стороны.

Что, мать твою, происходит?

Я застонал, пытаясь вырваться из плена страстных снов, и попытался открыть глаза.

Сейчас для меня казалось злом все на свете. И, собственно, сам свет, настойчивая барабанная дробь в голове, вызывающая боль и засуху во рту.

Но самое главное, лучший друг и партнер по бизнесу, силуэт которого темным пятном выделялся на фоне окна.

И пятно это, надо сказать, было весьма грозным.

– Подъем, Самсон, ты доигрался.

И, наверное, я бы поинтересовался, о чем, собственно, твердит Сыромяткин Сергей Валерьевич или просто для своих – Серый, но кровь в висках стучала так, что все, что я смог сделать, это протянуть руку подобно пленнику на галерах и прохрипеть:

– Дай воды, будь, сука, человеком.

Вместо того, чтобы облегчить мне жизнь, этот «серый» говнюк попросту выплеснул стакан воды в лицо.

– Эй! – заорал, не ожидавший такой подставы, я и сел. – Я хотел попить, а не быть облитым. Падла.

– Ну, что сделаешь, ты же не уточнил, – как ни в чем не бывало пожал плечами Серый и уселся в кресло рядом с кроватью, закинув ногу на ногу.

В руках он вертел уже наверняка потеплевший от постоянных звонков телефон. Он редко у него затыкался.

Я же еле держал глаза открытыми, смахивая стекающие капли воды по лицу, слизнув остатки с твердо очерченных губ, и пытался понять.

А что вообще происходит?

И какого хрена Серый ведет себя так, словно мы поменялись ролями, и теперь тот встал во главе компании.

– Ты чего мутишь, у тебя недотрах? – спросил я, все-таки сумев достаточно продрать глаза. Похоже, вечеринка в честь прощания с дредами, трепетно растущими семь, лет была плохой идеей.

– Так ты только скажи, – продолжил я. – В шестом в миг все уладят, я там недавно видел такую…

Подмигнул другу и показал на себе размер груди, явно не сочетающийся с реальностью.

Серый смотрел на меня, как на больного, сбежавшего из псих.диспансера, что, впрочем, было неудивительно. Очевидно, кокс как-то влияет на характер, ибо я шутить вообще не привык.

– Так, ты меня взглядом не гипнотизируй, я твой недотрах вылечить не смогу, я по девочкам.

– Недотрах у тебя! – резко прервал мой шутливый тон Серый, вскочив. – Если ты ради ебли с рыжей сучкой решил просрать все, к чему мы шли шесть лет!

Глава 11.

– Не ори! Нормально объясни! – жестко рявкнул в ответ я. Совсем страх потерял, урод. Резко спустил отекшие после сна ноги на мягкий ковер. – Устроил мне тут бабскую истерику! Я тебе жена что ли? Объясни, как следует, а не так, словно у тебя хуй во рту застрял.

Серый напряг челюсти и кивнул, соглашаясь. Этому блондину прекрасно было известно, что злить меня – вредить в первую очередь себе.

– Я про твою позавчерашнюю вечеринку. И туалетные шашни с иностранкой, – стал он расхаживать по спальне, меряя ее вымуштрованными в армии шагами. Именно там я и встретил этого хилого паренька, взяв под свою защиту и сделав нереально богатым человеком.

– Ну и что? – легкомысленно отозвался я, разминая шею и мускулистые плечи. – Ничего я ей не сделал, поухаживал маленько, а сучка мне еще и по башке дала.

Я коснулся перебинтованной головы. Мда-а. Не так я мечтал расстаться с дредами. Когда серый промолчал, я поднял на него взгляд и нахмурился. Ну что он, блин, телится как монашка.

– Что ты опять пялишься?

– Поухаживал, – откашлялся тот. – Она утверждает, что не только поухаживал.

– Да в смысле?

– Она заявила об изнасиловании.

– Вот зараза! – вскочил я и пошатнулся. Голова просто ватная, а ноги дрожат. Серый хотел помочь, но передумал. Кто-кто, а я в поддержке не нуждался.

– Она ничего не докажет. А мы скажем, что пиздит!

– А это уже не важно. Есть заявление, есть дело. А в суде поверят скорее иностранной гражданке, чем бывшему детдомовцу, зеку и наркоману.

– Не кипишуй. Решим. Все одним миром мазаны. Денег дам и все, – пожал плечами я и стал медленно переставлять ноги в сторону шкафа, мелькая крепким задом и широкой спиной. Серый отвел взгляд.

– Адрес ее нашел?

– Да уж не отлеживался, как некоторые, – достал друг из сумки папку и бросил в меня. Она столкнулась с моим каменным прессом, но упасть не успела.

У поднаторевшего в драках мужика и должна быть отличная реакция. И память. Память меня никогда не подводила, и сейчас услужливо подсовывала образы прошлого, снов, как только я взглянул на девичью фамилию иностранки.

Фролова, мать ее.

Вот это выстрел из прошлого.

– Ты чего застыл?

Серый уловил мое смятение, что, в принципе, было мне не присуще.

– Как много ты знаешь рыжих Мелисс, а, Серый? – махнул я папкой из стороны в сторону и отбросил на рабочий стол. Один из многих в этом современном загородном доме.

Серый в недоумении поднял брови.

– Ни одной?

– Во-от… А я помню только одну, – я уже резвее шел к шкафу с одеждой, чувствуя, что меня подгоняют голодные волки, имя которым предвкушение.

Мне не терпелось снова, как десять лет назад, заглянуть в эти невинные, но такие лживые глаза цвета глубокого моря.

– И что ты… То есть, как ты будешь договариваться с ней?

– Для начала закончим начатое, – улыбнулся я уголком рта, вспоминая вкус кожи чертовки. Не удивительно, что член сразу определил себе цель в моем пропахшем похотью и грехом клубе.

В ней ведь почти ничего не изменилось, и даже влагалище пахло столь же сладко, как тогда, когда я срывал вишенку.

– В смысле? – допытывался Серый.

– Раз уж она утверждает, что я трахнул ее, то я так и сделаю.

Глава 12.

Никита. Проведя бессонную ночь, терзаемая мыслями о своем мальчике и последних неприятных событиях, заснула под самое утро.

Проснулась от телефонного звонка.

Потянулась за смартфоном, еле продирая глаза, скорее всего покрасневшие от слез, которыми я сильно увлажнила подушку.

– Слушаю.

Приемная мать Никиты, Ольга Михалевская, снова просила денег, и я немедля помчалась в банк переводить в Белгород сумму, как всегда, большую, чем требовалось.

И не чувство вины двигало мною, а желание сделать жизнь Никиты прекрасной. Я хотела, чтобы он никогда ни в чем не нуждался.

Выстояв положенную очередь и улыбнувшись женщине за стеклом, я невольно сравнила ее с Ольгой. Такая же приятная на вид, за сорок, с прической горшком на голове.

Я помнила ее еще по роддому, когда тетя Джулия привела их с мужем в отдельную палату забрать моего ребенка.

Маленького, розовенького, ростом пятьдесят три сантиметра и весом три с половиной килограмма. Идеальный малыш с рыжим пушком на головке и еще мутными голубыми глазенками.

Он тогда славно причмокивал налившуюся молоком грудь.

Меня толкнули плечом на перекрестке, где я переходила дорогу, вырывая из водоворота мыслей о прошлом, которые по возвращению в Москву окружали меня все чаще.

Могла ли я что-то сделать? Дала бы Никите то, что дала Ольга с обеспеченным мужем?

Муж недавно стал инвалидом и деньги в их семье резко пошли на убыль. Я узнала об этом от самой Ольги, с которой переписывалась все десять лет. Социальные сети и благо, и зло.

Удивительно ли было то, что я тут же бросила престижное место в журнале National Geographic и вернулась в Россию работать в женском бульварном издании? Нет.

Я не могла оставить сына, пусть теперь и чужого, на произвол судьбы. Тем более что у меня появилась возможность наблюдать за тем, как он растет, играет в футбол, так когда-то любимый Юрой.

О нем я, кстати, не беспокоилась, почему-то была уверена, что он, как и многие детдомовцы, стал бандитом.

Рейтинг@Mail.ru