Родион Создателев Демиург

Так и подоспел последний класс гимназии. Всамых смелых мечтах Нина представляла себя слушательницей женских курсов нафилософско-историческом отделении. Хотелось вырваться в Москву, открывать длясебя новые миры, словно окна в душном здании. Выглядеть, как тебарышни-курсистки, которых она как-то приметила на Никольском рынке. Отецсупился, когда Нина заводила с ним разговоры на эту тему. Лишь беспощадные фразыв ответ: «Прости, доченька. Жалованья, боюсь, не хватит. Женскую гимназию то струдом вытягиваю — плата дорогая. Учение твоё — следствие ходатайства господинаполковника. Мы не дворяне. А курсы эти — блажь. Девице полагается прежде всего запастисьблагочестивым поведением и жениха сыскать – вот и все науки». Наивная Ниночкадо этого разговора полагала, что её учение в гимназии — следствие блестящесданных экзаменов.

Отношения с отцом совсем испортились, когда Нинастала посещать кружок в доме офицерской дочери Куприяновой. По словам родителя:«Вздорный вертеп». На самом деле — молодёжные посиделки. Щебетали с подружкамии кавалерами, спорили, хохотали, влюблялись и ревновали, ссорились, дурачились.Плясали: кадриль, польку и падеспань.

Там-то Нина и встретила суженого. Аркадий был сыномпочившего нижегородского купца. Он сбежал от дремучих родственников ближе кМоскве. Подружки шептались о нём: личность загадочная. Сахарная улыбка... вечносмеющиеся голубые глаза, непокорный вихор на русой голове, как у казака слубочной картинки.

Нина недоумевала: чего в нём загадочного? Потомстала замечать, как залётный купеческий отпрыск бросает на неё жадные взгляды ивдруг она стала ловить себя на мысли, что хочет идти к Верочке Куприяновой напосиделки только чтобы снова увидеть эти искрящиеся голубые глаза.

Первый поцелуй, совместные прогулки, томление юного сердца. Так Нина Филипповна и влюбилась без памяти в словоохотливого Аркадия Николаевича Коноплёва.

Январские события в Санкт-Петербурге, когда священник Гапоний повёл рабочих под пули солдат, грозой ворвались в размеренные будни городка Клин и всей страны. А потом Аркадий открылся ей: он является членом рабочей партии социалистов. Череда свистящих согласных букв резанула уши гимназистки: эрэсэдэрэпэ. Возлюбленный сбежал в Москву. К Нине вернулся в марте, злой и весёлый одновременно. Каждодневные перепалки с ретроградом-отцом надоели девушке. Душа желала любви и воли. Аркадий сказал: «Мне нужно бежать на Кавказ. Ты со мной?» Глупец, он ещё спрашивал.

Весёлый город Тифлис... сонные старики лениво потягивают вино в тени домов, обмазанных глиной. По улицам бродят весельчаки-кинто — мелкие торговцы и острозубы. Музыканты-зурначи выдувают мелодии из длинных трубок. Вавилонское столпотворение всяческих народностей и вероисповеданий... оказалось, что помимо постылого местечка Клин и «златоглавой» Москвы, на планете в самом деле имеются иные города и регионы. Учебник по географии и госпожа Вовси, старая учительница с пушком усиков на верхней губе по прозвищу «Котофевна», не лгали.

Аркадий унаследовал от покойного родителя круглую сумму и сумел обналичить денежки путём интриги (обвёл вокруг пальца доверчивого дядю). Он легко мог позволить себе снять для них комнату в просторном каменном доме. Молчаливому хозяину-усачу сказали, что они — муж и жена. Каждое утро армянин приносил «молодожёнам» молоко, пышущие жаром чуреки и рассыпчатый белый сыр.

Аркадий часто водил Нину в ресторацию на возвышенности, со всех сторон окружённую густыми благоухающими зарослями кустарников с экзотическими названиями, ласкающими её слух: вашловани, бакуриани, марнеули. Молодое грузинское вино пьянило разум. Острые закуски жгли язык Нины, привыкшей к традиционной русской кухне. Аркадий иногда бросал колкие взгляды на господ в мундирах за соседними столиками. И тогда смеющиеся глаза на несколько мгновений становились холодными и жестокими. Лучистый взор Нины резво возвращал его в реальность.

Восточная сказка длилась чуть более месяца... Затем возлюбленный стал пропадать на день-два, далее Аркадий исчез на неделю, и тогда Нине стало страшно спать одной в комнате.

А потом в их дом поднялся исправник в папахе и увёл современную женщину за собой — в тошнотворную покойницкую. Аркадия застрелили железнодорожные жандармы, одетые в такие же тёмно-синие мундиры, как у отца. Исправник злым рывком одёрнул рогожу. Ниночка разглядела посиневшие пятки возлюбленного. В её горле созревал ком... вчерашняя гимназистка хотела что-то промолвить, но только застонала и бухнулась в обморок. От убитого Аркадия ей досталось в наследство: восемнадцать тысяч рублей новыми ассигнациями, британский карманный револьвер «бульдог» с матово-бежевой рукояткой, три патрона в барабане, горькие воспоминания о скоропостижной первой любви. Страсть, окончившаяся смертью. Пошло и глупо всё вышло... как в повести писателя Тургенева, которого она на дух не выносила, так как его писания — сентиментальная чепуха. Иное дело: Достоевский, Куприн, милый остряк Чехов.

В Тифлисе всё напоминало об Аркадии.Усач-хозяин после визита исправника всё время бросал на квартирантку косые взгляды.

Блудная дочь, разбитая и равнодушная ко всему на свете, доехала до Клина за три недели. Вагоны везли Нину в родные пенаты со скоростью черепахи. Составы часами простаивали на полустанках, где-то вдалеке слышались выстрелы, пассажиры крестились. Государство впало в смуту, но Нине было плевать на текущие события. Смута в её растоптанной душе застилала все прочие события...

Однако совсем уйти из реального мира не удалось.Чемадурову в родном городке ещё раз настигло горе. Оправдалась самая пошлая извсех в мире пословица: «Пришла беда — отворяй ворота». Месяц назад вперестрелке с революционерами погиб родитель — железнодорожный жандарм,унтер-офицер Филипп Константинович Чемадуров, 51 года от роду, православноговероисповедания, мещанин. Бумажку с краткими итогами жизни отца Нине выдали вжандармском управлении.

Соседка Таисия Капитоновна передала Нине ключ от дома и вместо слов сочувствия злобно буркнула:

— Сгубила отца, дура чумная...

Перемены в жизни Чемадуровой отразились в её внешности. Густые чёрные волосы Нина Филипповна укоротила «под мальчика». Теперь она стала современной женщиной не только по нутру, но и по наружности. Почтенные жители городка Клин в общей патриархальной массе глядели на сумасбродку с укором, однако многие ровесницы Нины — с завистью, а почти все молодые господа и юноши — с весёлым огоньком в глазах.

Отныне госпоже Чемадуровой предстояло самой решатьвсе задачки, которые ей желала подбросить судьба-разбойница. Увлечение отдельныхнаивных сверстников дурацкой тягой к лишению живота, Нина почитала старомоднойблажью. Чемадурова ещё не вполне постигла загадочный мир. Сооружать петлю,прислонять холодное дуло револьверчика к виску: какая пошлость, право слово.

Проситься обратно в гимназию не хотелось, да и «поздно хлебать целительный настой, когда смертынька в лицо дышит» (одна из любимых шуток покойного отца). По поводу родного городка Чемадурова сложила каламбур: «На Клине свет не сошёлся клином». Купеческая Москва уже не манила ласковым взором. Миновала осень... зима... весна... пришло лето.

Нина приняла решение ехать в столицу — городСанкт-Петербург, о котором она имела представление только по устным рассказамзнакомых, творчеству г-на Достоевского и прочих писателей.

Чемадурова три года назад сама стала баловатьсочинительством, извлекала из пакгаузов памяти отрывочные видения, яркиекартинки и образы, но покамест своими виршами ни с кем не делилась. Выходиловсё как-то нескладно, громоздко... глаз спотыкался на тексте. Нина любилачитать репортажи Владимира Гиляровского в московских изданиях, но яркуюпростоту его стиля пока не переняла. «Короля репортёров», как ни удивительно,ценили и покойный отец, и покойный Аркадий. Родитель и возлюбленный... вот ужвоистину — судьба-разбойница.

Отца Нины, железнодорожного жандарма, убилиреволюционеры. Аркадия, революционера и приятеля сердца, убили железнодорожныежандармы. Горькая ирония жизни замкнулась для неё в железное кольцо, иразорвать этот обруч не представлялось возможным...

Однако долго горевать оказалось не в характере Нины Филипповны, и в её голове созрел план: перебраться на проживание в Петербург (благо от Аркадия осталась солидная сумма денег), заявиться там в редакцию любой столичной газеты (разумеется, в лучшую), утвердиться в столице вовеки веков и будь что будет.

«Творить метко, как Гиляровский, и остроумно, как Чехов».С таким жизненным кредо Нина Филипповна решительно вознамерилась взять севернуюкрепость обширной империи — устроиться репортёром, вести наблюдения, копитьматериал для грядущих рассказов, а может быть, и для настоящего романа.

Нина набила чемодан тряпками. Поверх платьев ибелья запихнула туда только самые необходимые вещи (всё лишнее — прочь),нарядилась в рябиновое платье-парочку, надела шляпу с широкими полями, взялабилет до Санкт-Петербурга и покинула родной Клин...

***

Санкт-Петербург ошеломил хорошенькую провинциалку. Москва — добрая купеческая старушка, хлебосольная, ласковая. Столица империи — иной город. Загадочный европейский господин с циничным прищуром из-под бровей...

Запах тёмной воды из рек и каналов смешивался с конским потом и чёрными едкими парами, которые с кошмарным грохотом вылетали из-под автомобилей. Современные тарахтелки лавировали по асфальту и булыжной мостовой Невского проспекта, постоянно норовили обогнать извозчиков и прочих возниц со скрипучими телегами и повозками. Нина разглядела в этих сценах метафору смены эпох. Старая жизнь плелась по улицам в виде пролёток, а новейшая эра бесцеремонно дышала в спины «каретам из прошлого», окутывала лошадок пахучими газами, оглушала трескучими хлопками и обгоняла, обгоняла, обгоняла...

Разумеется, припомнился Гоголь с его «Невским проспектом», а вот зловещей мрачности закоулков Достоевского пока не наблюдалось.

Народонаселение столицы оказалось столь пёстрым,что рука так и требовала сесть за стол и немедля изложить все наблюдения набумаге. Приказчики, курсистки, гимназисты, франты, студенты, важные дамы в модныхнарядах, обыкновенные дамы, оборванцы, кокотки, городовые с шашками на поясах,простой люд, деловые господа с холёными лицами, поверх стоячих накрахмаленныхворотничков; гвардейские офицеры с аксельбантами и золотистыми эполетами, мундирычиновников, казачьи разъезды...

На углу Невского и Владимирского проспектов сгостьей столицы приключился малый инцидент. К смазливой провинциалкеприблизились два щёголя, оба — явно навеселе.

— Жорж, обрати внимание, — затянул первый франт, —какой милый цветочек. Чемодан в руках — броский шик, la dernière mode! Фасон:«моя бабушка из Торжка оставила мне наследство».

— Чудесный провинциальный экземпляр, charmant! —хохотнул его долговязый спутник. — Леди Маруся, не желаете с нами кутнуть?

Брюнетка поставила «бабушкин чемодан» на тротуар. Извлеклаиз коричневой сумочки револьвер «бульдог», взвела курок и направила ствол нафизиономию заводилы.

— Не сомневайся, заряжен, — твёрдым голосом произнесла Нина.

Долговязый Жорж мигом протрезвел и попятился назад, хотя ствол «бульдога» угрожал не ему, а его спутнику, который имел более крепкие нервы. Заводила бросил короткий смешок в лицо провинциалке, ровным шагом нагнал дружка и за рукав пиджака потянул его за собой.

— Идём, Жорж. Finita la commedia. Занавес, господа!

Прохожие уже косились на оружие в руках девушки, и поэтому Нина спешно забросила револьвер в сумочку. Потом она добралась быстрым шагом до Аничкова моста, свернула налево и остановилась у Графского переулка. Нина посмотрела на своё отражение в витрине магазина, и тут на неё снизошло озарение.

Рябиновое платье-парочка, нелепая провинциальная шляпенция с широкими полями, стоптанные башмачки. Цепкий взгляд Чемадуровой уже навеки упаковал в пакгаузы мозга модные наряды и фасоны гладких петербургских дам. А она выглядела не просто «обыкновенной дамой», а именно — «обыкновенной провинциальной дамой». Заурядная девица, серость, посредственность... кошмар! — нещадно бичевала собственную личность Чемадурова. Завтра с утра снова идти на осмотр мод на Невский проспект. После свернуть в ближайший магазин дамской одежды. Навеки истребить это провинциальное существо!

Нина торопилась найти приют хотя бы на первуюночь, «бабушкин чемодан» до ноющей боли оттягивал руки. И поплатилась заизлишнюю суету. Добрела до Подольской улицы и сняла номер в первой же встречнойночлежке. В коридоре её тут же поспешил облапать какой-то купчина. Мерзость,явно принял за проститутку.

Первую ночь в столице к ней долго не шёл сон,и Нина Филипповна услышала, как в её комнатушку пытается кто-то проникнуть, тихоскрипя железякой по замочной скважине. Наглая рожа в картузе сделала вид, чтоошиблась дверью. Натуральный громила. Мама любезная...

И снова в обоих инцидентах её выручилревольвер-спаситель. Но в его барабане имелось только три патрона. Знала быНина, как встретит её циничный г-н Петербург, — ящик патронов на запасприкупила бы. Вот и вспомнился Фёдор Михайлович с его произведениями.

Осмотр нарядов и покупки на следующий день пришлось отменить. На Невском проспекте с утра собралась многотысячная толпа. От Мойки и до Александро-Невской Лавры колонна скорбящих горожан провожала в последний путь королеву цыганских романсов, «розу северных полей», всенародную любимицу — Анастасию Дмитриевну Бельцеву.

Глава 3. «Выше всяких там требований»

Нина Филипповна заняла место в скорбящей толпе на пересечении Невского проспекта и Троицкой улицы. Некий студент обратил внимание на миловидную брюнетку и уступил ей место с краю тротуара — самый выгодный для обзора наблюдательный пункт. Студиозус дышал в затылок и пытался завести разговор...

— Сударь, идите к чёрту, — шёпотом срезала ухажёра Нина.

За вереницей священнослужителей в золочёных одеждах тройка лошадей тянула величественный белый катафалк, достойный египетской царицы. Шторы катафалка развевал ветерок, и Нина отчётливо увидела строгое и умиротворённое лицо королевы, окружённое алыми розами и белыми гвоздиками.

Траурная процессия скрылась за Знаменской площадью... Публика стала расходиться. Нина Филипповна бесцельно бродила по Петербургу кругами, напрочь забыв о сегодняшних планах: разведку нарядов и моды, закупку платьев и прочего добра в магазинах. Перед её глазами застыла эпическая картина: точёное лицо царицы в окружении цветов...

Опомнившись, передовая женщина бросилась к Подольской улице, чтобы схватить «бабушкин чемодан» из комнатушки и не возвращаться в это злачное место уже никогда. Она шесть часов бродила по Петербургу, изучала доходные пристанища, приценивалась...

Нина Филипповна выбралапятиэтажный дом светло-жёлтого цвета с выпуклыми коваными решётками на мансарде.Над парадным входом располагался прямоугольный эркер с лепниной, где на уровне второгоэтажа ощерились пасти грозных стражей-львов. Первый этаж дома был столь щедрооблицован грубым серым известняком, что казалось, доходная крепость готовитсядержать оборону от монгольского нашествия. Тут и там на фасаде дома потрескаласьштукатурка. Наружная часть здания не впечатляла, а внутренний двор оказалсяочень уютным. Располагалось новое жилище Чемадуровой на пересечении 4-йРождественской улицы и Греческого проспекта.

Нина сняла просторную комнату на третьем этаже с видом на двор — это достоинство, так как Греческий проспект оказался весьма бойким местом. В доходном доме имелась водопроводная система — ещё одно достоинство. В дальнем углу, за шторами с игривой голубовато-зелёной расцветкой, возвышалась «царь-ванна», которую можно было наполнить горячей водой из печки-бойлера. Рядом имелись, о чудо, ватерклозет! и умывальник. В другом углу возвышалась до потолка прямоугольная печь-голландка, облицованная белым кафелем. Два ореховых стула, кровать и письменный стол с дубовыми часами. Прелестная комната, жить можно.

Нина Филипповна с радостью заключила договор сразу на полгода. Уплатила пятьдесят рублей скабрезной на вид хозяйке доходного дома с пустыми белесыми глазами и дородной фигурой. От ледника отказалась. На пользование прачечной и место на чердаке-мансарде для сушки белья согласилась, также уплатила за эти удовольствия всю сумму. Потолковать о месте в дровяном сарае сговорились с хозяйкой через месяц.

На следующий день с самого утра вышла напроменад-разведку на Невский проспект. К полудню она закончила наблюдения иотправилась за покупками. К вечеру Нина Филипповна обзавелась таким количествомнарядов современной дамы, что ей пришлось нанимать извозчика, дабы доставитьдрагоценные обновки к Греческому проспекту. Потом она ещё раз вернулась запокупками, снова взяла извозчика. Новенький кожаный чемодан, шляпки с перьями ибез, восемь летних платьев (от простеньких до шикарных), перчатки, веера, склянкис пудрой, помады, рейсфедер и прочая необходимая дамская мишура и одежда. Вмусорный бак улетела потрёпанная коричневая сумочка. Её сменил элегантныйсовременный ридикюль чёрного цвета, кожаный, с позолоченными застёжками. Вуаля!

Санкт-Петербург вытянул из передовой женщины прорву денег уже на третий день пребывания... зато отныне Нина Филипповна Чемадурова навсегда рассталась с пресным образом «обыкновенной провинциальной дамочки».

Теперь можно смело идти на штурм. Амбициознаяпровинциалка выяснила, что редакция наиболее популярной газеты столицы «СловоПетербурга» находится совсем рядом — на Караванной улице. Тогда-то и состоялсялегендарный первый визит Чемадуровой в редакцию отдела «текущей хроники»...

***

Выскочив из здания, НинаФилипповна, как стремительная молодая лань, понеслась по делам: закупатьбумагу, письменные принадлежности, светильник. Первый день она провела вбиблиотеке, тщательно штудируя «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона».Также набрала себе горку газет и журналов. Новоиспечённую столичную штучкуинтересовали всего три слова: очерк, фельетон и заметка.

— Научный труд пишете? — с улыбкой поинтересовался у брюнетки библиотекарь, пожилой дедуся с абсолютно лысой головкой.

— Приключенческий роман, — отшутилась Нина.

Спустя два дня и однубессонную ночь она написала требуемый материал. В очерке о современноймолодёжи она решила не мудрить, а с первых строк подражать стилю Гиляровского. Вфельетоне Нина острым пером прошлась по нравам патриархального городка,используя мягкую иронию Чехова. В заметке она лаконично поведала о траурнойпроцессии, царственном лице усопшей в окружении роз, о почтенной тишине толпына Невском проспекте, когда катафалк медленной каравеллой проплыл в сторонуЛавры...

Когда случилось «второе пришествие» сумасшедшей суфражистки в редакцию газеты, то её визит вызвал целый переполох. Разумеется, Илья Ильич поведал давеча коллегам о «свирепой буре, потрясшей стены его скромного кабинета».

Прекрасная половина трудилась в редакции вколичестве более чем достаточном, но репортёром ни одна дама не являлась.Стенографистки, телефонистки, регистраторши — все они имели отношение к важномуотделу газеты под названием — секретариат.

Когда Нина Филипповна вошла в дубовую дверь «отдела хроники», то в коридоре сразу стали собираться сотрудники стайками... Все желали лично ознакомиться с работами брюнетки. Кто-то даже приоткрыл дверь и спросил у Осетрова разрешения присутствовать при «сцене Страшного суда». Илья Ильич прогнал наглеца.

Нина Филипповна сидела за одним из трёх столов, с напряжённым лицом глазела на «монбланы» бумаг, на стакан с остатками прошлогоднего чая, на чёрную пишущую машинку «Ремингтон» и ожидала вердикт.

Осетров ещё не дочитал творения НиныЧемадуровой до конца, как дверь без разрешения распахнулась и в кабинет вошёл господинсреднего роста в дорогом сером костюме, с бабочкой, с пенсне на породистом носуи с пухлыми губами. Плотную бычью шею вошедшего обвивал до блесканакрахмаленный воротничок. Сперва Чемадурова решила, что этот мужчина,излучающий большими навыкате глазами теплоту и свет, — оперный певец илиартист. Как вдруг Нину осенило: Клим Дорошенко, фельетонист и главный редактор!Чемадурова даже привстала с места. Стиль Дорошенко был острым и нежным, какшмат малороссийского сала с перцем. Нине Филипповне нравились некоторые егофельетоны, но всё же для неё он был слишком бравурным.

— Сядьте вы ради бога, — рассмеялся Дорошенко и немедленно сам «по-американски» присел на край третьего стола.

Получается, нравы в редакции свободные, — подметила Нина, — это замечательно. Осетров поднял на главного редактора лукавые ореховые глаза, слегка пошевелил седыми свисающими усами и продолжил чтение. Дорошенко задорно болтал ногой, восседая на столе, и с улыбкой смотрел на девушку.

Через три минуты бумаги перекочевали в руки главного редактора. Нина приказала себе: «Да не волнуйся ты, будет!» И, разумеется, она стала волноваться ещё больше.

«Оперный певец» резво соскочил с края стола иуселся на стул. Когда Дорошенко читал опус Чемадуровой о нравах патриархальногогородка, дверь в кабинет распахнулась, и в помещение вошёл ещё один посетитель.Грянула сенсация, достойная, если не первой полосы, то как минимум небольшойстатьи на второй странице. Дорошенко остался сидеть на стуле, а вот Осетров вытянулсясолдатиком. Нина внимательно посмотрела на вошедшего человека.

Высокий господин, крепко сбитый, в чёрном костюме, с галстуком, с мужиковатым крестьянским лицом с хитринкой. Усы и бородка чёрные, а волосы на голове — седые. Нина именовала подобных господ: «молоко с дёгтем». Директор её женской гимназии Чудов имел такую же примету внешности. Гимназистки называли его: «Чудов-Юдов».

В кабинете мигом воцарилась аура деловой размеренности, сразу захотелось достать хозяйские счёты и начать щёлкать костяшками...

«Издатель газеты г-н Сычёв, — смекнула Нина Чемадурова и ещё раз встала. — Просветитель и меценат. Купец какой-то там гильдии. Кажется, выбился в миллионщики из крестьян. Водил дружбу с самим Чеховым!»

Г-н Сычёв бросил на симпатичную брюнетку острый взор. При этом его вороная левая бровь изогнулась дугой, и Чемадуровой показалось, что в этих умных и цепких глазах застыл вопрос: «Поглядим, что за птица...»

— Садитесь, господа, — сказал издатель, — небудем тратить время на церемонии. Клим Михайлович, — обернулся он к главномуредактору, — когда закончите, пожалуйста, передайте мне.

Чемадурова обратила внимание: Сычёв ни одного лишнего слова не произнёс. Быстро уладил церемониальную чепуху и развернул ситуацию в нужное русло. Деловой человек. Ценит время и труд.

Дорошенко вскоре передал бумаги издателю.

— Клим Михайлович, дозвольте сесть, — произнёс Сычёв и прошёл к стулу, который занял главный редактор.

Дорошенко встал и заново «по-американски» уселся на край стола Осетрова, при этом никак не потревожив Илью Ильича и его скарб. Сычёв извлёк из нагрудного кармана старомодные очки в роговой оправе, с достоинством утвердил их на широкие крылья носа и взял стопку бумаг.

— В очерке и фельетоне я прочту первые абзацы, — зашелестел бумагами издатель Сычёв, — а вот заметку изучим полностью.

В кабинете воцарилась напряжённая пауза. Дорошенко стрелял по Нине весёлыми искорками из округлых глаз. Осетров хранил загадочную непроницаемость. Г-н Сычёв приступил к чтению заметки...

Чемадуровой надоело тревожиться, и она снова сталаразмышлять о довольно либеральных нравах газеты. Главный редактор и при хозяинене постеснялся утвердиться на столе в фривольной манере. Видимо, гражданин Сычёвочень ценит гражданина Дорошенко.

Издатель закончил чтение и отложил бумаги.

— Илья Ильич, каково ваше мнение? — заговорил Сычёв.

— Есть отдельные моменты со стилем. Барышня порой, гм, чересчур насыщает текст яркими метафорами и оборотами. Однако моё мнение в целом таково: «Мы все учились понемногу...» Словом Нина Филипповна владеет, язык чувствует. Недочёты и ошибки исправим.

«Разлюбезный Илья Ильич! — зарделась Чемадурова, — царь-рыбка ты моя седоусая!»

— Клим Михайлович, — продолжил опрос издатель.

— Расписываюсь под каждым словом коллеги, — улыбнулся старший редактор. — Барышня-репортёр — такого фордебоделя ещё не знавала столичная печать! Умоем господина Мещерякова, как Клеопатра Цезаря в термах.

Дорошенко и в повседневной речи, видимо, любил ввернуть в речь цветастости и зауми. Илья Ильич про меня сказал: «Чересчур насыщает текст яркими метафорами», — насупилась Нина Филипповна, — гм, кто из нас двоих более яркими словами балуется: я или гражданин Дорошенко? Дискуссию можно открыть».