Родион Создателев Демиург

Глава 1. «Клянусь в любви до гроба...»

Эсхил,«Агамемнон», 1445

“… та, которая подобнолебедю

пропела последнюю смертнуюжалобу…”

В тёплуюбезмятежную ночь с 15 на 16 июня 1906 года, когда через распахнутые настежьокна пробирается слабенький ветерок, когда на улицах властвует духота, а светаетуже во втором часу, в Санкт-Петербурге приключилась драма с весьма сквернымфиналом. Трагедия началась, как и полагается, на подмостках, а закончилась наКаменном острове: в двухэтажном особняке с готическим куполом на покатой крыше,который расположился между набережной реки Большой Невки и Сквозным проездом.

Неожиданная весть всколыхнёт газетный мирРоссийской империи. Репортёры со скоростью света примчатся в издания: «Сенсация!Молния! Срочно в завтрашний выпуск!» Редакторы заголосят: «На первую полосу,заглавие — крупным шрифтом. Фотоснимок сыскать немедля!»

Кто-то из редакторов ударит кулачком по столу.Другой пожалуется небесам на самый бестолковый секретариат. Третий опрокинетстакан чая на заваленный бумагами письменный стол. До позднего вечера будутстучать наборщики, сооружая «оригинал» на чудо-машинах «линотипах» — германскихпечатных станках. Опередить конкурентов! Живее, коллеги! Корректура, подписьвыпускающего редактора, финальная вёрстка...

Самое популярное издание столицы «Слово Петербурга»выйдет с интригующим заголовком передовицы: «Бенефис королевы цыганскогороманса обернулся её лебединой песней». Встревоженных читателей поверху статьиобожгут «взором томительным» легендарные колдовские глаза со знаменитогофотографического снимка г-на Буля.

Однако мы сильно забежали вперёд. Итак,драма началась на сцене. Народу в Суворинском театре набилось — гибель. Овациями bis'ам не было предела. Когда примадонна Бельцева тянула: «клянусь в любви-и догро-о-оба…», — в ложе таяло даже подмороженное высоким статусом лицо супругигенерал-губернатора, а что говорить про остальную публику (преимущественномужскую).

Разумеется, «монбланы» букетов, несколько ценныхподарков, в том числе — необыкновенного размера корзина, наполненная алымирозами и нежно-молочными бутонами гвоздик.

— Розе северных полей: ура, ура-а! — надрывался вкрике офицер-гвардеец с тонкими стрелочками-усами на шальном от восторга лице.

Высокая, статная femme fatale:Анастасия Дмитриевна Бельцева. Северная Шахерезада. Чёрные брови королевыизогнуты дугами, словно клинки острой турецкой сабли — кылыча. Копна густыхкаштановых волос, хвост причёски перетянут голубой лентой. По сцене она передвигаетсяс ленцой, будто барыня. Достоинством вся наполнена, что чаша хмельным вином. «Розасеверных полей», как именовали её столичные репортёры, разом сочетала в себеграцию великосветской дамы и обворожительное колдовство лукавой цыганки.

А её голос... разве скрипучий патефон можетпередать бархатную прелесть этого волшебного меццо-сопрано? Пение Анастасии Бельцевойдурманом проникало в оцепеневшего слушателя, выворачивало его душу наизнанку. Сирена Бельцева, чаровница, ведьма.

Наконец, дурман развеялся... Экзальтированнаяпублика пришла в себя, разрозненными стайками покинула театр, и только тогдаАнастасия Дмитриевна выскользнула из чёрного хода на улицу. В сопровождениидвух охранников с могучими фигурами и схожими чёрными котелками на головах, онасела в автомобиль «Ренольт» и покинула место недавнего триумфа.

Вместе с шофёром, певицей Бельцевой иохранниками в салоне автомобиля также находились сегодняшние презенты от поклонников, наиболее приглянувшиеся примадонне: серебряная ваза с золочёнымивензелями и переполненная розами и гвоздиками корзина, своими размерамипревышающая обычные стандарты. Гнутую ручку обвивали кружевные ленты — алые,лиловые, жёлтые. Необыкновенная какая-то корзина, грандиозная. Но и дама быланезаурядная, поэтому, казалось бы, удивляться величине этого плетёного предметане стоит.

Один из дюжих охранников, тот самый, который нёскорзину из театра в салон автомобиля, был малость удивлён непомерно большойтяжестью ноши. Словно помимо благоухающих цветов в ней хранилась также пудоваягимнастическая гиря. Цербер усовестил себя, мол, совсем растерял физическуюмощь, и с удвоенной энергией занёс корзину на второй этаж уютного особняка Бельцевойна Каменном острове, в её персональные апартаменты. По воле хозяйки он поставилароматный презент на пол — ровно посредине комнаты, — а затем вышел вон.

Недотёпа мгновенно забыл о том, что совсемнедавно он малость удивился необыкновенной тяжести корзины. Болван не вспомнилоб этом занимательном случае и на следующий день... когда в особняк прибыличины сыскной полиции. Следователь г-н Штельмахер первым делом поинтересовался уохранников и обслуги: случались ли на днях какие-нибудь происшествия? Что вы приметилинеобычного, странного? Настырные поклонники, угрозы, письмо, что-нибудь другое...Но всё это произойдёт завтра, а ныне мистическая драма ещё набирала обороты.

Исполнив долг, охранники ушли спать в комнату,отведённую им на первом этаже. Верзилы отказались от ужина, так как во времяконцерта отлучались в буфет. Сторож Никитич привычно шаркал валенками попаркету, гремел ключами. Матрёна Афанасьевна Булыкина, экономка и горничная посовместительству, наглухо заперла все окна в комнате королевы (хозяйкапанически боялась простудиться) и ушла на первый этаж. Ужинать Бельцева несоизволила — дело привычное. В туалетной комнате находился маленький стол ссыром, графином воды, фруктами и бутылкой итальянского вина. АнастасияДмитриевна поклюёт малость этой пищи, фужер винца выпьет — вот и весь её ужин.

Особняк, а если точнее сказать — особнячок госпожиБельцевой, не самое величественное здание на Каменном острове. Однако строгийготический купол на покатой крыше придаёт дому особенный северный колорит.Фасад выложен из тёмных дубовых досок, поэтому некоторые завистники, а еслиговорить откровенно — завистницы, называют этот чертог «берлогой медведицы». Напервом этаже здесь имеются: четыре комнаты для прислуги, кухня, просторнаягостиная, два чулана, погреб и прочие хозяйственные помещения. Коридор и гостинаядома ослепляют богатством и броской роскошью: зеркала, хрусталь, люстры,гобелены, картины, драгоценные вазы с затейливыми росписями, матово-чёрныйрояль. Летняя остеклённая терраса — причуда шведского архитектора — прилепиласьк задней стороне особнячка. Однако хозяйка весьма ценит этот каприз иноземногозодчего. Терраса сокрыта от любопытных глаз с улицы... Тёплыми вечерами АнастасияБельцева всегда пьёт здесь чай с прислугой: экономкой Матрёной и сторожем ФедотомНикитичем. Эти два человека за последние годы стали для неё самыми близкимилюдьми, почти родными. Второй этаж — подлинные владения госпожи Бельцевой. Её личныеапартаменты гораздо скромнее сверкающего коридора и гостиной на первом этаже,зато здесь уютно и спокойно. Рядом с комнатой находится рабочийкабинет примадонны, строгий и деловой по своему интерьеру, как и полагается.Неподалёку от книжного шкафа в кабинете стоит стальной сейф, где, наверняка, имеютсяассигнации и хранятся документы. В туалетной комнате присутствуютвсе последние достижения науки и технического прогресса: «царь-ванна» изтёмно-серого мрамора и белый ватерклозет с крышкой. Сторож Никитич заранеевключил печь-бойлер, так как после концертов хозяйка всегда грелась в мраморе. Челядьна второй этаж поднималась только по хозяйственным заботам и долго здесь не задерживалась.Анастасия Дмитриевна, публичная персона, дорожила одиночеством и уютом личных апартаментов. Как уже упоминалось, певица Бельцевапанически боялась простудиться и поэтому даже в самую жаркую погоду она спала сзакрытыми окнами и ничуть не смущалась того факта, что с утра чувствовала себя,по собственным словам, как итальянская креветка. Это ничего, жаркие дни здесь быстрокончаются. Холодные зимние вечера, треск раскалённых дров в печи, были впереди.В Санкт-Петербурге сейчас стояла душная и жаркая погода.

Поступление свежего летнего воздуха в её комнатупрекратилось, и пока Бельцева плескалась в ванне, помещение постепеннозаполнилось терпким ароматом алых роз и белоснежных гвоздик. Нагая Шахерезада ссомкнутыми очами, до головы прикрытая плотной шубой из сверкающей пузырчатойпены, расплылась в мечтательной улыбке... Медово-пряный запах её любимых цветовпроник сквозь полуприкрытую дверь туалетной комнаты и принялся игриво щекотатьгреческий нос певицы.

Закончив вечерний туалет, Бельцева облачилась вшёлковый халат фиалковой расцветки, перехваченный у талии поясом, а потом зашлав комнату. Запах роз и гвоздик царствовал здесь. Аромат цветов становилсянавязчивым, но этот факт её не смущал. Певица покрутилась у зеркала, а затемпрошла к письменному столу у стены, увешанной от потолка и почти до пола фотографиямии репродукциями. Она уселась на резной стул, не теряя при этом грации, словно примадоннадо сих пор находилась на сцене. Приложила к уху трубку телефонного аппарата“Эрикссон”, а затем накрутила ручку индуктора.

— Барышня, мне нужен абонент... двести пятнадцать,сорок восемь, — почти пропела слова и цифры Северная Шахерезада своим чарующиммеццо-сопрано.

Бельцева опустила трубку аппарата. В комнате стало стольтихо, что она услышала, как лениво бранятся сторож и экономка на первом этаже.Когда её соединят, трубка слегка завибрирует в ладони, зашипит, словно змея, аследом донесётся голос телефонистки: «Внимание, готово».

Вот оно: трубка едва задрожала, шипение...

— Здравствуй, мой милый. Я невероятно соскучилась.Сегодня был концерт: овации, крики, цветы. Надоело всё, пустота без тебя...

Речьсобеседника, по-видимому, не обрадовала Бельцеву. Её спина немного потеряла грацию.Из Шахерезады, как из кожаного мяча, словно спустили воздух.

— Милый, я как раз собиралась с тобой говорить онём. Прости меня, но я не желаю обсуждать повышение суммы. Признаюсь, как надуху... я боюсь его. Он опасен, понимаешь, от него исходит некая невообразимаядемоническая угроза. Ты ведь знаешь, я наняла охрану.

Собеседник, видимо, прервал чувственный монологпевицы.

— Да, я устала. Я невероятно устала, ты прав.

Бельцева совсем завяла, как бутон розы, что неделюстоит в вазе, а хозяин-лентяй всё никак не выкинет этот поникший цветок.

— Когда мы увидимся с тобой? Я страстнососкучилась.

Похоже, ответ совсем не порадовал Северную Шахерезаду.Да она и не напоминала уже восточную царевну, превратившись сейчас в простокрасивую, но сильно притомившуюся одинокую женщину.

Бельцева положила трубку на место, отодвинула«Эрикссон» почти к стене, так что аппарат оказался аккурат под фотографическимснимком писателя Чехова, а затем она направилась к расстеленной кровати. Явнозаплутав в своих мыслях, Анастасия Бельцева, будто пароход общества «Пеллер исыновья», плавно развернулась и направилась к выключателю электрическогоосвещения комнаты.

Щёлк... в апартаментах стало темно. Сквозь наглухозакрытые окна в помещение затекал светло-серый сумрак северной ночи. Теперьможно спать. Ресницы певицы стали тяжёлые, будто намокшие сети итальянскихрыболовов. Алексей Максимович пишет... зовёт в гости, зануда, на Капри, скучает.А вот Антон Павлович, милейший приятель, навеки покинул нас, чистая душа. Ушёлв те самые края, «откуда ни один не возвернулся».

Бельцева присела на край кровати, согнула спину,как-то совсем уж по-бабьи расставила ноги в стороны и разродилась вдруготрывочными кусками из монологов Нины Заречной:

— Люди, львы, орлы и куропатки... Иэта бледноликая луна… Зачем вы говорите, что лобызали землю, по которой яходила? Меня надо убить. Я так утомилась. Отдохнуть бы… отдохнуть! Я — чайка.Не то...

Бельцевагорько усмехнулась.

— Я — певичка, царевна цыганскихромансов и русских задушевных песен. Я — роза северных полей.

Грандиозная корзина, наполненная розами игвоздиками, источала по комнате пленительный аромат... Анастасии Дмитриевне почему-товздумалось, будто это и не корзина вовсе, а что-то другое... мифическаяАтлантида, к примеру, или град Китеж. Скоро, очень скоро этот «остров» уйдёт надно, навсегда скроется под водой... Боже, какой вздор.

Бельцевавстала, сняла халат, оставшись только в ночной сорочке. Она небрежно швырнулахалат на деревянный столик, а потом нырнула под одеяло и скоро уснула. Спустяполчаса особняк окончательно утих. Федот Никитич и экономка Булыкина такжеулеглись спать. Охранники солидно, по-богатырски, храпели в своей комнате.

В полной тишине прошло ещё с четверть часа.

Вдруг из плетёной корзины посыпались розы игвоздики, а потом из неё выбралась... маленькая голова карлы. Он ухватилсяручками за края, бесшумно спрыгнул на пол, стряхнул с себя белые и алыелепестки и стал озираться по сторонам. Затем ловкач навострил уши. Услышал, кактихо сопела в постели Бельцева. На письменном столе тикали часы.

Карлик доковылял до кровати, деловито вытянул излевого кармана штанин пузырёк с тряпицей, быстро открутил крышку, вылилжидкость на тряпицу, закрутил крышку, а затем спрятал пузырёк в карман.

Ловкач-карла забрался на кровать, цепким движениемправой руки прислонил пахучую тряпицу к лицу спящей Бельцевой, а левой рукой онухватил её за затылок. Певица принялась дёргаться всеми частями тела, тихозастонала, но довольно скоро она потеряла сознание и обмякла.

Карлик спрятал тряпицу в левый карман штанин иснова навострил уши... Тикают часы, более никаких звуков. Тогда он вытянул из другогокармана удавку, затянул Бельцевой на шее петлю и удушил её буквально за двеминуты. Горло жертвы издало было сипение, левая рука ушла вверх, и тогда убийцанатянул верёвку сильнее...

Сипение прекратилось... рука Бельцевой упалана кровать. Карлик снял с шеи жертвы удавку, засунул её в правый карман штанин,а потом с осторожностью сполз на пол. Убийца по-турецки уселся на пятую точку,закрыл глаза и всем своим крохотным телом обратился в слух, отключив прочиечувства. Он напрасно старался: дом спал, предсмертное сипение хозяйки никого неразбудило.

Вскоре карлик очнулся, размял тонкиепальчики... развернул голову к письменному столу, где усопшая Бельцева совсемнедавно вела беседу по телефонному аппарату. Поднялся на ноги, приблизился кстолу и встал на цыпочки. Цепким взором оценил пространство... ближе к левомукраю стояла массивная чёрная статуэтка — львица с изогнутой спиной, грациозновосседающая над покатым валуном. Карла забрался на резной стул, выпрямился, извлёкиз правого кармана штанин сложенный в восемь частей газетный листок. Левойрукой он с усилием приподнял прохладную на ощупь статуэтку. Убийца положил бумагуна стол и накрыл её гладкой поверхностью валуна-подставки.

Карликспрыгнул со стула на пол, добрался до окна, как заправский акробат вскарабкалсяпо занавескам на подоконник и раскрыл створки. В комнату деликатным кавалеромначал пробираться насыщенный влагой, душный июньский ветерок, казалось, навсегдаизгоняющий из комнаты терпкий аромат цветов и резкий запах хлороформа.Неподалёку змеем растянулось тёмно-матовое полотно Большой Невки. Тёплый бриздонёс до особняка тревожный крик чайки.

Маленький убийца умудрился дотянуться ручками доводосточной трубы, а потом он принялся с аккуратностью спускаться вниз,стараясь не издавать лишних звуков. Карлик легко справился с задачей, спрыгнулна землю и спокойно растворился в светло-сером сумраке петербургской ночи. Водворе особняка пса не было, да и крепкая стальная решётка не окружала этот домквадратом. Только ряды аккуратно подстриженных кустарников и деревья — вот ивесь бастион.

Хотя что этому крохе и ловкачу решётка? Без трудамежду прутьями протиснулся бы, либо вскарабкался по ним и перемахнул наволю...

Глава 2. Дура чумная

Лбом расшибать каменные стены. До этой жизненной премудрости Нина Филипповна Чемадурова дошла собственным умом. Покойный отец больше предпочитал напоминать строптивой доченьке о благочестивом поведении.

Так и вошла передовая женщина двадцатого столетия в массивные двери бурого цвета в трёхэтажном здании редакции столичного издания «Слово Петербурга»: лихо, напролом, как медведица сквозь валежник. В просторном вестибюле со сверкающими полами, светлыми стенами и высоким потолком наблюдалась здоровая маета организации, которая занимается архиважным делом. Сотрудники передвигались резво, порой и плечами сталкивались, но всё с каким-то самодостаточным деловым антуражем. Откуда-то из-за стен доносился до ушей мелодичный стрёкот пишущих машинок. Гул человеческих голосов роился тут и там.

Со стола неподалёку от входа поднялся во весь рост учтивый юноша с круглыми очками и крючковатым носом. Элегантная стройная барышня в шёлковом платье бежевого цвета, с изящной шляпкой с короткими голубыми перьями, произвела на юношу определённое впечатление. Под головным убором брюнетки имелась короткая мальчишеская причёска. Эмансипе, — смекнул очкарик, — занятный типаж.

Россыпь веснушек на слегка вздёрнутом носу. Цепкиекарие глаза с налётом печали, большие и очень выразительные. На слегказаострённой левой скуле девушки имелась крохотная родинка — терпкая вишенка на пирожном.Сама она считала своим главным внешним достоинством — налитые сочные губы. Слегкавздёрнутый нос, слегка заострённые скулы, решительная походка современнойженщины двадцатого столетия. Не классическая красавица из французских романов,но чрезвычайно обаятельная стройняшка. «Она идёт по жизни легко», — так ихотелось сказать о барышне при беглом взгляде, но выразительные карие глаза сгрустинкой непременно заставили бы не спешить с выводами любого мало-мальскивнимательного ухажёра.

— Сударыня, добрый день. Я рад вас приветствовать в стенах нашего издания, — произнёс учтивый юноша-секретарь, нарочито добавляя себе басов в голосе. — Вы по какому вопросу?

Нина Чемадурова замерла у стола и ответила вежливому стражу со всей категоричностью:

— Мне к редактору.

Ах, как нехорошо! От волнения даже «здравствуйте» ему не сказала. Нина чертыхнулась про себя, но решительной складки со лба не убрала и сочные губы не разжала.

— К кому именно из редакторов? «Хроника», «статьи и фельетоны», «петербургский», «провинциальный»?

«Провинциальный! Неужели этот очкастый грамотей догадался о моей провинциальности?» — слегка дрогнула духом передовая женщина двадцатого столетия.

— К петербургскому, — наобум ляпнула брюнетка.

— Господина Краузе сейчас нет на месте. Он будет к вечеру.

— А кто из редакторов на месте?

— Илья Ильич Осетров, «отдел хроники». Да вы, собственно говоря, по какому вопросу? — вцепился в гостью зануда.

— По весьма важному.

Нина Чемадурова направилась мимо стола решительной походкой, но въедливый юноша немедля засеменил за ней следом.

— Барышня! Я обязан записать вас в визитёрскую книгу, позвольте!

— После запишите, — отрезала настырная гостья, — мненазначено к господину Осетрову. Извольте проводить.

— Так вам к господину Осетрову назначали или кгосподину Краузе? — растерялся юноша, семеня за настырной брюнеткой.

—К обоим.

Массивная дубовая дверь встретила дерзкую провинциалку строгой надписью: «Тѣкущая хроника».

— Благодарю, ступайте, — милостиво обратилась Нина Чемадурова к провожатому с крючковатым носом.

Вежливый юноша, «до почек» впечатлённыйчрезвычайной прытью гостьи, раскланялся и удалился по коридору прочь. Внедотёпу врезался спешащий господин со взъерошенным вихрем на голове.

—Pardon, Левинсон! — рявкнул торопыга и скрылся заповоротом.

Нина настойчиво постучала в дубовую дверькостяшками пальцев, не дожидаясь приглашения, распахнула створку и буквальноворвалась внутрь помещения. Так озорной московский ветер порой долетает достолицы и шлёт строгому и лощёному Петербургу хлебосольный привет от белокаменной.

Первым делом Нина Филипповна обратила внимание наогромные настенные часы с позолоченным маятником. И только после Чемадуроваприметила сидящего за одним из трёх столов аккуратного господина в атласнойжилетке, с гладкими кисточками свисающих седых усов.

За свои семнадцать прожитых лет цепкая на взор провинциалка не раз отметила одну удивительную особенность: внешность людей часто поразительным образом совпадает с их фамилиями. Извольте видеть, к примеру: в настоящий момент на привлекательную гостью спокойным и внимательным взглядом, сквозь окуляры пенсне с серебряной цепочкой, глядел самый натуральный осётр.

— Чем обязан? — приятным баритоном поинтересовался редактор-рыбина.

— Нина Филипповна Чемадурова.

— Илья Ильич Осетров, редактор газетной хроники.

Эх, была не была! Как в студёную воду с головой...

— Я желаю работать в вашем отделе репортёром.

— Сударыня, — произнёс невозмутимый господинОсетров, — я очень занят, соблаговолите немедленно оставить меня в покое.

— Я должна работать репортёром в вашей газете! —повысила голос Нина Филипповна.

—Ну вы и нахалка, голубушка.

— У меня есть удивительная особенность, — нетеряя времени даром, поспешила выложить главный козырь на стол Чемадурова, — янакрепко запоминаю всё увиденное и услышанное в этой жизни. Моё призвание ижелание — прилежно трудиться в вашем издании... репортёром! Станетеупорствовать — убегу в «Русский гражданин». Локти кусать будете.

Редактор Осетров звонко расхохотался. Есть первая удача! Лёд этой величественной реки под названием «Слово Петербурга» начал трещать под неистовым напором отважной визитёрши. Упоминание в разговоре главного конкурента — меткий выстрел. В яблочко! Как учил её палить по бутылкам из револьвера Аркадий, придерживая левой рукой за талию. Спина прямая, задержать дыхание, прицел. Твоя рука — твой третий глаз. Огонь! Бац... стекло вдребезги.

— Милая барышня, напомните ваше имя.

Илья Ильич Осетров встал со стула и до хрустаразмял сгорбленную спину — характерная особенность внешности любогодобросовестного редактора.

— Нина Филипповна Чемадурова.

— Вы хотите сказать, что у вас фотографическаяпамять?

— Именно так, сударь.

— Гм, любопытно, — усмехнулся редактор и почесалпальцами лоб. — Вы пишете? Применяете ли свой феномен на практике?

— Разумеется, — солгала Нина Филипповна.

— Дадите прочесть?

— При себе не имею, не захватила, простите.

Осетров снова уселся за стол.

— Хорошо. Обаятельнейшая Нина Филипповна, через три дня я жду вас здесь же. Извольте принести мне на суд три ваших творения: очерк, фельетон, заметку. Надеюсь, вы твёрдо понимаете, о чём идёт речь?

— Конечно, понимаю, — продолжала заливать Нина Филипповна, от ушей и до шеи покрываясь красными пятнами. — Любезный Илья Ильич, славный, разрешите мне идти?

Девушка ударилась в краску не от смущения, а от удовлетворения, а вот улыбка на её лице вышла какой-то нелепой. Как будто чувственные губы оказались скованы лёгким морозцем...

— Ступайте, милая барышня, — улыбнулся Осетров, — через три дня приходите, почитаем и побеседуем.

Перед сном Илья Ильич припомнил нынешнийвизит взбалмошной особы и взгрустнул... Возможно, его единственная дочь,скончавшаяся в два года от скарлатины, могла бы стать такой же обаятельнойнахалкой, как и сегодняшняя гостья редакции с крохотной родинкой на левой щекеи смелой причёской на шальной голове, которую покрывала элегантная дамскаяшляпка с короткими голубыми перьями...

***

Явлению удивительного создания в редакции «СловоПетербурга» предшествовал целый ряд знаменательных событий.

Точнеесказать: вся жизнь...

Учиться в женской гимназии Нине Филипповне Чемадуровой было чрезвычайно скучно. Стихи, формулы, схемы и уравнения запоминались мгновенно и навечно откладывались в нескончаемые ряды пакгаузов в её голове. Складские помещения представлялись смышлёной девице грязно-оранжевого цвета. Такие же, как и на железнодорожной станции городка Клин в Московской губернии, где служил жандармом отец. Когда Ниночке исполнилось восемь лет, умерла мать. Разум почему-то отложил в памяти девушки только запах тёплых калачей, исходивший от нежных рук родительницы. Больше никаких воспоминаний.

Театральный кружок несколько разбавил монотонную жизнь Нины. Довелось даже сыграть Фамусова в «Горе от ума». Имитация мужского голоса давалась ей легко... Заезжая актриса московского театра только после спектакля с удивлением узнала, что главную роль играла девица и лично похвалила гимназистку за органичное существование на сцене.