Родион Барахтян Через века

Глава I.

Утро в селе начиналось не с будильников, а с петухов, да скрипом телег на просёлочной дороге. Воздух ещё хранил прохладу ночи, и из-за старых тополей тянуло влажной свежестью — той самой, что бывает только перед настоящим летним зноем. Лёша уже стоял на крыльце, застёгивая потёртую гимнастёрку. Он любил это утро — простое, тихое, родное.

Деревня будто жила своим размеренным дыханием. Из соседнего двора доносился звон ведра, женские голоса перекликались у колодца, где кто-то сплетничал, кто-то просто ждал свою очередь. Лёша улыбнулся краем губ — всё как всегда. Он подхватил из сеней сапоги, сунул руки в рукава, и направился к амбару — там с вечера нужно было перебрать мешки с зерном.

Он шёл по тропинке, слегка пинал комья земли носком сапога и думал — о чём, сам не знал. Просто о жизни. О том, что скоро ему девятнадцать, а он всё ещё тут, в этой тишине, где каждая собака знает его по шагам.

Но было в этом всём что-то хорошее. Чистое.

— Эй, Лёш, подожди! — донёсся звонкий голосок.

Он обернулся — по дороге бежал мальчишка лет двенадцати, белобрысый, в коротких штанах, в которых уже стояли заплаты. Мальца звали Колькой — местный бедолага, сирота. Лёша часто замечал, как его дразнили ребята постарше.

— Чего случилось, Коль? — спросил он, когда тот, запыхавшись, добежал.

— Они... они опять! — мальчик ткнул пальцем за спину, туда, где за сараем мелькали три силуэта. — За курицу! Я ж не брал, Лёш, честно не брал!

Лёша только вздохнул, положил руку на его плечо.

— Сиди тут.

Он двинулся в сторону ребят. Те, завидев его, попытались разойтись, но вид у Лёши был серьёзный — такой, что разговором дело не закончится.

— Ну и чего вы, орлы, опять? — сказал он спокойно, но в голосе сквозил холодок. — Силой над малым свою храбрость показываете?

— Да мы ж... — начал один, пониже ростом, но осёкся.

Лёша шагнул ближе.

— А ну марш по домам, пока я вам ремня не навешал.

Тон был не злой — просто твёрдый. Настолько, что пацаны сразу поняли — лучше не спорить. Они, опустив головы, пошли прочь. Лёша дождался, пока они скроются за углом, потом вернулся к Кольке.

— Ну что, живой? — спросил он с улыбкой.

— Ага... спасибо тебе, Лёш...

— Ничего. Только запомни, Коль: когда тебя гонят — не убегай. Глаза подними, стой ровно. Пусть знают, что ты человек. Понял?

Мальчик кивнул. И на лице его впервые появилась настоящая улыбка.

Лёша взъерошил ему волосы, а потом, посмотрев на небо, сказал, будто самому себе:

— День-то сегодня хороший будет... чувствую.

Он даже не знал, насколько прав окажется.

В другой деревне, через луг да по ту сторону старой просёлочной дороги, начиналось утро совсем иначе. Здесь оно было не столько шумное, сколько певучее — с тонким звоном ведёр, шёпотом травы и журчанием речки, куда уже спешили девушки с коромыслами.

Маша шла медленно, будто не хотела тревожить это утро. На плечах у неё лежало деревянное коромысло, а в руках покачивались два пустых ведра, тихо звеня по такт её шагам. На щеках — румянец, в волосах — несколько выбившихся прядей, что блестели на солнце как золото.

Она не просто шла — будто плыла, и даже этот простой путь к речке выглядел как танец.

Маша была творческой натурой, хоть в деревне и не понимали, что это значит. Она могла нарисовать углём на старой доске цветок, вышить на платке целое поле, или, засмотревшись на облака, вдруг запеть. Её часто дразнили за это — “мечтательница”, “в облаках живёт” — а мать вздыхала, глядя, как дочь снова на коленке чертит рисунок палочкой по земле.

Но Маша не обижалась. Просто улыбалась.

У речки уже стояли две девушки, болтая и смеясь. А чуть поодаль — парень, долговязый, с красной косынкой на шее.

— Маш, дай помогу, — сказал он, когда она подошла. — Вёдра тяжёлые, уронишь ещё.

Она посмотрела на него с лёгкой усмешкой:

— Не уроню, Стёп. Я с ними каждый день хожу.

— Да ладно тебе, чего упрямишься, — он шагнул ближе, но она отступила.

— Не надо, — ответила она мягко, но твёрдо. — У меня руки не из теста, донесу.

Парень хотел что-то сказать, но по её взгляду понял — лучше не спорить. Слегка нахмурился и, сплюнув в траву, ушёл к своим.

Маша наполнила вёдра, присела на корточки у самой воды. Солнце блестело в волнах, а лёгкий ветер гладил поверхность реки, будто кто-то невидимый проходил по ней рукой.

Она зачерпнула ладонью воду — прохладную, живую, и задумалась.

Иногда ей казалось, что в этой тишине слышен сам мир — как будто где-то далеко, за горизонтом, кто-то шепчет, зовёт, обещает что-то великое.

Она не знала, что именно, но сердце отзывалось.

— Чего ты улыбаешься? — спросила одна из девушек.

— Да так... просто утро хорошее, — ответила Маша.

Она поднялась, закинула коромысло на плечи и пошла обратно, тихонько напевая себе под нос. Песня была без слов, но от неё становилось светло на душе.

И если бы кто-нибудь в ту минуту стоял на другой стороне луга, то увидел бы, как в лучах солнца идёт девчонка с вёдрами, а за ней, словно дорожка, тянется золотой след.

Работа у Лёши в тот день шла споро. Он был из тех парней, кто делает всё быстро и честно, без лишних разговоров. После случая с Колькой он вернулся к делу — перетаскал мешки, помог старосте чинить забор у конюшни, да ещё успел заглянуть к соседке — поднять упавшую дровницу. Вроде бы мелочи, а день уже клонится к полудню.

Мать, заметив, как сын вытирает лоб и глядит вдаль, только усмехнулась.

— Что, опять туда? — спросила она, ставя на лавку миску с парным молоком.

— Ага, — коротко ответил он, наливая себе стакан.

— Ты бы хоть передохнул, Лёш, — сказала мягко. — С утра на ногах.

— Да успею, мама. Я только к Маше — на часок.

Мать посмотрела внимательно, с той самой улыбкой, что бывает у женщин, давно понявших, что сын вырос.

— Ну иди, иди... только не до ночи, а то опять всю издергаюсь.

Лёша подошёл, поцеловал её в висок.

— Обещаю, до звёзд вернусь.

И уже через несколько минут он бежал по пыльной дороге, держа в руке шапку, чтобы не сдувало ветром. Дорога в соседнюю деревню была неблизкая — через луг, через перелесок и мосток над речкой, но он знал каждый поворот, каждую кочку.

Солнце било в спину, степь гудела шмелями, над головою плыли белые облака. Где-то вдали звенели косы, кто-то выгонял скот на выпас, а сердце у Лёши било так, будто он мчался не просто к девушке, а к самому смыслу жизни.

Он всегда так чувствовал, когда думал о Маше.

С ней всё было по-другому — мир будто становился светлее, звуки яснее, а воздух слаще.

На опушке он остановился перевести дух. Отсюда уже виднелись первые крыши Машиной деревни.

Лёша выпрямился, поправил гимнастёрку, отряхнул сапоги.

— Ну что, Лёша, вперёд, — пробормотал он и пошёл быстрым шагом.

Во дворе Машиного дома пахло хлебом и сеном. Мать Маши, женщина строгая, но добрая, стояла у колодца и тёрла бельё. Увидев парня, прищурилась, но в глазах мелькнула тёплая усмешка.

— Здравствуй, Алексей, — сказала она. — Опять к нам, значит?

— Здравствуйте, тётя Вера, — улыбнулся он. — Можно Машу позвать?

— А ты хоть что-нибудь ел? — спросила она, вытирая руки.

— Ел, ел, честное слово, — засмеялся он.

— Ладно уж, иди. Только чтобы без глупостей там.

— Мы ж просто погуляем, — ответил он, и в голосе его звенела искренняя радость.

Он обошёл дом, и сердце будто подпрыгнуло — из-за угла уже выбежала Маша, с той самой улыбкой, что могла затмить весь мир.

— Лёша! — крикнула она, подбегая. — Я уж думала, не придёшь.

— Как не прийти, — ответил он, глядя ей в глаза. — Ты же знаешь — без тебя день не день.

Она рассмеялась, лёгко толкнула его в плечо и, схватив за руку, потянула за собой.

— Пошли! Я покажу тебе одно место — там ромашки расцвели!

И они побежали вдоль тропинки, в сторону степи, где ветер гулял в высокой траве и где начиналось их маленькое, вечное счастье.

Степь встречала их широким дыханием. Трава, чуть колышась под ветром, шептала что-то своё, древнее. Солнце стояло уже высоко, золотя каждую травинку, а над ними медленно плыли облака, похожие на белые паруса.

Маша и Лёша шли босиком — сапоги оставили у кромки поля. Земля была тёплой, мягкой, и от каждого шага поднимался лёгкий запах пыли и полыни.

— Вот видишь? — сказала Маша, остановившись у зарослей ромашек. — Я ведь говорила, что они тут расцвели.

Лёша присел, сорвал одну и протянул ей.

— Похожа на тебя. Тоже упрямая и светлая.

Она засмеялась, покачала головой.

— Если я ромашка, то ты... — она задумалась, потом хитро улыбнулась. — Тогда ты полынь. Горький, но без тебя всё не так пахнет.

Он притворно нахмурился, но глаза его улыбались.

— Ну спасибо... горький, значит.

— Не ворчи, — поддразнила она. — Мне полынь нравится.

Некоторое время они шли молча. Маша то подпрыгивала, то останавливалась, чтобы сорвать цветок, то начинала что-то рассказывать, — про соседку, про то, как вчера утёнок забрался в печь, — а Лёша просто слушал, улыбаясь. С ней всё было просто. Даже тишина между ними не была неловкой — она была живой, как дыхание ветра.

— Лёш, — вдруг сказала она, присев в траву, — а ты когда-нибудь думал, что будет потом? Ну... лет через десять?

Он сел рядом, глядя вдаль.

— Потом? Не знаю. Война вроде бы где-то идёт, но далеко. Может, и до нас не дойдёт... — он на мгновение задумался. — А если дойдёт, то я всё равно вернусь.

Маша посмотрела на него, и на мгновение её лицо стало серьёзным.

— А если не вернёшься?

Он повернулся к ней.

— Тогда я всё равно найду тебя. Через века, через всё, что есть. Пусть хоть мир десять раз изменится — я всё равно тебя найду.

Она долго молчала. Потом улыбнулась и тихо сказала:

— Обещай.

Он протянул руку, и их пальцы переплелись.

— Обещаю.

Ветер мягко шевельнул траву, будто подслушал и запомнил эти слова.

А потом всё снова стало простым. Маша сорвала венок из ромашек и надела ему на голову. Лёша фыркнул, но не снял. Она смеялась, пока он пытался выглядеть серьёзным, и даже солнце будто стало ярче от их смеха.

Вечером, когда они возвращались домой, степь уже дышала прохладой. Воздух пах сеном и рекой. Они шли медленно, молчали, но оба знали — этот день останется в них навсегда.

И никто тогда не знал, что всего через месяц этот тихий мир сгорит в огне, и обещание, данное среди ромашек, станет смыслом всей жизни.

Глава II.

День начался как обычно. Никто тогда не знал, что мир уже треснул.

Лёша, как всегда, работал в поле — солнце пекло, лошади фыркали, и над степью звенела жара. Воздух дрожал, пыль поднималась под сапогами, и казалось, что так будет всегда: хлеб, работа, пот и тихая радость от простой жизни.

Он как раз поправлял сбрую, когда к ним подбежал парень из соседнего колхоза, весь взмыленный, глаза круглые, голос сорванный.

— Война! — крикнул он, почти не дыша. — Немцы... немцы на Москву пошли!

Все замерли. Даже лошади перестали дергаться.

— Чего ты городишь? — глухо сказал бригадир. — Какая война?

— Говорю вам, радио передали! Война! Город бомбят!

Поляки, мужики, женщины — все начали сыпаться вопросами, кто-то побежал к клубу, где стоял старый репродуктор. Там уже собралась толпа. Радио трещало, глухо шумело, но слова слышны были отчётливо:

«Сегодня, в четыре часа утра, без всякого объявления войны…»

У кого-то выронилось ведро. У кого-то пошли слёзы. А Лёша стоял, сжимая кулаки, будто пытаясь сдержать что-то внутри.

Мир, в котором он жил — простой, светлый, тёплый — будто рухнул в одну минуту. Всё, что вчера было обычным, вдруг стало последним: запах пыли, тёплый ветер, смех мальчишек у колодца.

Он смотрел на небо — чистое, голубое — и не мог поверить, что где-то уже стреляют, что кто-то гибнет, что и до них, может быть, дойдёт.

Бригадир подошёл, хлопнул по плечу:

— Слышал, Лёш? Мобилизируют. Наших тоже возьмут.

Лёша кивнул, но ничего не сказал.

Весь день он работал молча, будто во сне. Руки делали привычное, а мысли всё возвращались к одному: к Маше. К её смеху, глазам, словам. “Обещай…” — всплыло в голове, и от этого стало больно.

Когда солнце клонилось к закату, он бросил вилы, снял рубаху с забора и пошёл. Шёл быстро, почти бегом. Воздух был густой, горячий, и в нём чувствовался какой-то странный привкус — тревожный, как перед бурей.

Он не знал, что ей сказать. Не знал, как.

Просто знал одно — должен увидеть её. Сейчас. Пока всё ещё живо.

На дворе у Маши уже темнело. Мать ставила корову в хлев, и, увидев Лёшу, удивилась:

— Да что ж ты, Алексей, в такую пору?

— Простите, тётя Вера, — выдохнул он, — мне бы Машу... на минуту.

Она хотела что-то сказать, но взглянула на его лицо — и промолчала. Только тихо кивнула:

— В огороде она.

Он прошёл за дом, где в полумраке среди яблонь стояла Маша, в лёгком платье, босиком. Увидев его, улыбнулась:

— Лёш, ты чего? Ночь ведь уже…

— Пошли со мной, — сказал он тихо. — Пошли, я покажу тебе небо.

Она не стала спрашивать. Только кивнула и пошла за ним.

А за горизонтом небо уже темнело, окрашиваясь в странный, тревожный красный цвет.

Они вышли в степь, туда, где звёзды казались ближе, чем крыши домов.

Луна стояла высоко, круглая и белая, как будто глядела на них сверху, не мигая. Ветер стих, и только где-то вдали слышалось стрекотание кузнечиков да лай собаки у соседнего хутора.

Маша шла рядом, держа его за руку. Платье слегка колыхалось от каждого шага, а босые ноги тонули в прохладной траве. Она улыбалась — тихо, по-настоящему, той улыбкой, которой улыбаются только в юности, когда кажется, что вся жизнь впереди и ничто не может её разрушить.

— Смотри, — сказала она, показывая на небо, — будто молоко пролили.

Лёша поднял взгляд. Млечный путь пересекал всё небо — густой, сверкающий.

— Красиво, — сказал он. — Даже слишком.

— Слишком? — рассмеялась она. — Бывает “слишком” красиво?

Он пожал плечами, глядя на неё.

— Когда рядом ты — бывает.

Она опустила глаза, чтобы скрыть улыбку, но Лёша всё равно заметил, и в груди у него что-то потеплело.

Они дошли до холма, где трава была выше колена, и уселись. Маша легла на спину, глядя на луну, а Лёша — рядом, но на бок, так, чтобы видеть её лицо.

Она молчала, и он тоже. Молчание было лёгким — как дыхание.

— Лёш, — тихо сказала она, — а что там... правда, война?

Он не сразу ответил. Смотрел в небо, будто ища слова.

— Да. Говорят, немцы напали. Москву бомбят.

— А нас? — в её голосе не было страха — только детская растерянность.

— Дойдут и до нас, — сказал он просто. — Но я не дам им.

Она повернулась, смотря на него. В её взгляде отражалась луна.

— А если тебя заберут?

Он улыбнулся.

— Вернусь.

— А если не сможешь?

Он сел, облокотившись на колени, и тихо сказал:

— Тогда я всё равно тебя найду. Пусть хоть через сто лет, хоть через тысячу. Пусть даже мир другой будет — я всё равно найду.

Он говорил спокойно, уверенно, будто это не клятва, а обычный, несомненный факт.

Маша слушала, затаив дыхание.

— А если забудешь? — спросила она, глядя на свои ладони.

Он рассмеялся, мягко, без насмешки.

— Такое не забывается. Сердце помнит. Даже если не тело — сердце найдёт.

Она помолчала, потом прошептала:

— Через века...

— Через века, — повторил он.

Они ещё долго сидели под луной. Маша рассказывала ему о своих детских мечтах — как хотела нарисовать небо на потолке дома, чтобы ночью казалось, будто они спят под звёздами. А он слушал, улыбался, иногда вставлял пару слов, но больше молчал, запоминая каждое движение её губ, каждый смешок, каждый взгляд.

Иногда она кидала в него колоском, он делал вид, что обижается, а потом догонял, и они падали в траву, смеясь.

Луна стояла над ними — огромная, светлая, будто глядела с нежностью, но и с грустью, которую они пока не могли понять.

Лёша лежал, глядя на небо, и тихо сказал:

— Вот бы время остановить. Только на одну ночь.

— Зачем? — спросила она, подложив руки под голову.

— Чтобы ничего не менялось. Чтобы всегда вот так. Ты, я и небо.

Маша повернулась к нему.

— А может, и не нужно останавливать. Может, главное — запомнить.

Он посмотрел на неё и улыбнулся.

— Тогда запомню.

Они замолчали. Только кузнечики всё так же стрекотали в траве, будто отмеряя время.

И где-то вдалеке — далеко за лесом, за горизонтом — на секунду мелькнула красная вспышка, тихая, далекая. Но здесь, в степи, небо оставалось чистым и лунным.

Они ещё не знали, что эта ночь станет последней их встречей.

Трава вокруг них уже напиталась ночной прохладой, и над степью поплыл лёгкий туман — редкий, серебристый, как дыхание самой земли.

Маша сидела, обняв колени, глядя на луну, а Лёша всё ещё лежал рядом, чуть прикрыв глаза. Казалось, что мир вокруг уснул, кроме них двоих.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я ведь иногда думаю, что луна — это душа. Просто кто-то смотрит оттуда, на нас, и помнит всё, что мы делаем.

— Тогда пусть запомнит и нас, — ответил он, не открывая глаз.

— Зачем?

— Чтобы если мы когда-нибудь забудем, она напомнила.

Она улыбнулась, глядя на него.

— А вдруг мы и вправду встретимся потом… где-то… после?

— Мы встретимся, — сказал он уверенно. — Даже если мир другой будет. Я всё равно узнаю тебя.

Он поднялся, и какое-то мгновение они просто смотрели друг на друга.

Всё вокруг стихло: небо — без звука, ветер — без дыхания. Даже кузнечики будто умолкли.

Маша пододвинулась ближе.

И вдруг между ними в воздухе вспыхнула крошечная искра — будто упала звезда, но не вниз, а прямо к ним.

Потом вторая.

Третья.

И вот уже вокруг, над травой, начали медленно танцевать маленькие светлые огоньки — тихие, тёплые, как дыхание ветра, как сама жизнь.

— Что это?.. — прошептала она.

— Не знаю, — сказал он. — Может, небо слушает.

Он взял её за руку, и искры будто стали ярче.

Луна светила так сильно, что края облаков засияли серебром.

И когда он склонился к ней — всё вокруг будто задержало дыхание.

Поцелуй был тихим, но в ту секунду всё стало единым: ветер, луна, звёзды, степь — всё соединилось в их прикосновении.

Мир не исчез, просто растворился в их чувствах, как будто всё, что было до и всё, что будет потом — лишь продолжение этого мгновения.

Маша закрыла глаза, чувствуя, как его ладони держат её — уверенно, но бережно.

И вдруг — как будто само время дрогнуло.

Воздух вокруг вспыхнул мягким светом, словно тысячи крошечных душ, пробудившихся на мгновение.

Эти огоньки закружились вокруг них — неосознанно, мягко, как снежинки, которые не падают, а плывут.

Маша не видела, Лёша не замечал — но луна видела.

Она, старая свидетельница человеческих клятв, молча запомнила всё.

И когда их губы оторвались друг от друга, над степью словно прошёл тихий звон — почти неслышный, но живой.

Звёзды дрогнули, будто кто-то коснулся неба рукой.

— Лёш… — прошептала она, — пообещай, что мы не исчезнем.

Он улыбнулся.

— Мы — не исчезаем. Мы просто ждём друг друга.

И в тот миг, когда он произнёс эти слова, последние огоньки погасли — растворились в воздухе, словно впитавшись в их души.

Ночь снова стала обычной.

Но где-то глубоко — под землёй, в небе, в их сердцах — что-то изменилось.

Они не знали, что в ту секунду время поставило метку.

И когда-нибудь, через десятилетия, века или целую вечность, эта метка загорится снова — напоминая, что обещания под луной не умирают.

Глава III.

Весна 1943 года пришла поздно.

Зима долго не хотела уходить, и только к маю земля наконец освободилась от снега, тяжело дыша, будто человек, сбросивший с плеч ношу.

Воздух стоял густой, пах дымом, сыростью и талой водой. По обочинам дорог тянулись ручьи — звонкие, радостные, будто не понимали, что вокруг идёт война.

Маша вставала рано, раньше всех.

Пока петухи ещё только тянулись в крик, она уже стояла у колодца, завязывала косу, накидывала на плечи старенький платок и тянула ведро на верёвке.

Деревня в то время просыпалась медленно — уставшая, но живая. Где-то бухала корова, где-то хрипло лаял пёс. Дети, босые, выскакивали на улицу, смеясь так, будто не было войны, будто всё это только дурной сон.

Дом тёти Оли — матери Лёши — стоял на краю деревни, у самого оврага. Забор там покосился, крыша местами посерела от времени, но окна оставались чистыми — Маша мыла их каждую неделю.

Она приходила сюда почти каждый день: то воды принесёт, то хлеб испечёт, то просто сядет рядом, поговорит.

— Машенька, да ты себе-то когда поможешь? — улыбалась тётя Вера, встречая её у калитки.

— Себе помогу, когда он вернётся, — отвечала Маша и неизменно переходила через порог.

Она говорила это спокойно, будто о чём-то несомненном, и в её голосе не было ни тени сомнения.

Лёша вернётся. Он обещал.

В комнате, где когда-то стоял его письменный стол, теперь лежали аккуратно сложенные письма — все, что приходили с фронта. Их было немного, но Маша знала каждое наизусть. Иногда, когда тётя Вера дремала у печки, она тихонько брала одно письмо, раскрывала и вдыхала запах бумаги — сухой, чуть горький, будто впитавший пыль дорог и дым пороха.

"Здравствуй, мамка, здравствуй, Машенька… жив-здоров, не скучайте. Думаю о вас каждую ночь. Когда отзовётся весна, надеюсь что вернусь — и всё начнём сначала..."

Маша перечитывала и улыбалась.

Её улыбка была мягкой, тёплой — такой, что даже солнце, выглядывая из-за туч, будто светило ярче.

В деревне все знали: если где беда — иди к Маше.

Она подбодрит, накормит, обнимет.

Женщины тянулись к ней, дети бежали за ней по дороге.

Не потому что она была сильнее других — просто в ней горел свет. Тот самый, что зажигается в сердце человека, верящего вопреки всему.

Иногда вечером, когда они с тётей Олей заканчивали дела, Маша выходила на крыльцо.

Небо в это время уже темнело, и где-то далеко, над горизонтом, загоралась первая звезда.

— Вон, тётя Оля, — говорила она, кивая вверх. — Лёша ведь где-то там, под тем же небом. Смотрит, наверное, и думает о нас.

— Может быть, — шептала старуха, вытирая глаза концом платка.

— А я чувствую, — отвечала Маша. — Прямо тут, — она прижимала ладонь к груди. — Он жив.

И когда ветер шевелил её волосы, казалось, будто сама ночь соглашается с ней.

Однажды вечером, когда солнце уже садилось, Маша принесла из огорода ведро картошки и, садясь у печки, вдруг тихо сказала:

— Война ведь не вечная, правда?

— Конечно нет, — ответила тётя Оля, не отрываясь от пряжи.

— Вот и я так думаю. Вот кончится всё, и он вернётся. И мы свадьбу сыграем. Большую. С песнями, с хороводом. Платье у меня уже есть — мама шила когда-то. Только подшить чуть-чуть нужно.

Старуха посмотрела на неё и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.

— Ты как весна, Машенька. Всё вокруг мёртвое, а ты — живёшь.

Маша тихо рассмеялась.

— А что мне делать? Он же обещал вернуться.

Она произнесла это просто, без надрыва — как произносят истину, не требующую доказательств.

И в ту ночь, когда все легли спать, Маша долго лежала без сна, глядя в окно.

Небо было ясное, полное звёзд.

Одна из них, особенно яркая, мигала прямо над домом.

Маша улыбнулась и шепнула:

— Спи спокойно, Лёшенька… я жду.

Утро началось обыденно.

Деревня жила по привычке — медленно, тускло, но жила.

Из труб поднимался лёгкий дым, в огородах копошились женщины, кто-то чистил картошку, кто-то нёс ведра к колодцу.

Скрип телеги, лай собаки, детский смех — всё звучало как всегда.

Только где-то за рекой, на дороге, показался почтальон.