Робин Кословиц Семья после ПТСР. Как стать родителем своей мечты

• Переживаете ли вы за своих детей, потому что им не повезло с вами как родителями?

• Вы росли, считая себя ленивым, незамотивированным или глупым, и теперь задаетесь вопросом, как можете быть достойным родителем?

• Наблюдаете ли вы за тем, как другие родители поддерживают близкие, дружные, радостные отношения со своими детьми, и отчаиваетесь, что у вас так не получается?

• Чувствуете ли вы себя опустошенным из-за хаоса в доме?

• Вините ли себя за то, что иногда злитесь или разочаровываетесь в своих детях?

• Вам стыдно за то, как общаетесь со своими детьми?

• Считаете ли вы, что кто-то другой был бы лучшим родителем для ваших детей?

• Вы ставите перед собой цели и ценности семьи, которые отличаются от семейного сценария, и обнаруживаете, что не можете им соответствовать?

• Вы ловите себя на том, что думаете: «Я никогда не буду воспитывать своих детей как мои родители», а затем начинаете кричать, угрожать, отвергать, критиковать или наказывать – в точности как это делали они?

• Вы смотрите на других родителей, которые, как кажется, очень хорошо справляются, и молча спрашиваете себя, что с вами не так?

Если вы ответили «да» на любой из этих вопросов, вы не одни. Я была на вашем месте. вы – не ярлыки, которые на вас навешивает общество. вы не ленивы, не глупы и не являетесь никчемным или бесполезным человеком. На самом деле, ваша психологическая травма сделала вас исключительным и невероятным человеком. Как только вы поймете, что травма является всего лишь невидимым фактором, который порождает эти страхи, вам будет намного легче справиться с ними и стать тем родителем, которым вы всегда мечтали быть.

Я помогла сделать это сотням родителей. Потому что сама преодолела этот путь. Мою историю можно рассказать в четырех частях.

Часть I

Травма потери

Травма потери – это то, чего у меня не было, потому что я выросла с болезненным и хрупким родителем. Я самая младшая из четверых детей, и, к тому времени, когда мне исполнилось пять лет, трое моих старших братьев уже начали свою самостоятельную жизнь. В каком-то смысле я росла единственным ребенком в семье.

У моего отца было очень тяжелое заболевание сердца, о котором я знала с тех пор, сколько себя помню. Первый эпизод случился с ним, когда мне было пять лет. Я хорошо помню этот случай, потому что долгие годы считала, что он произошел по моей вине. До того момента отец был физически сильным мужчиной. Он любил брать меня на руки и сажать на холодильник. Однажды, во время игры, когда я снова оказалась на холодильнике, он схватился за грудь. Это было начало: поездка в больницу, постановка диагноза и годы наблюдения у врачей.

Вплоть до его смерти мои родители находились в постоянном стрессе. Несмотря на то, что они были отзывчивыми и преследовали только благие намерения, я всегда чувствовала давление с их стороны: во-первых, они должны мной гордиться, во-вторых – я никогда не должна расстраивать отца. Я знала, что если он рассердится, то схватится за грудь, что страшно всех пугало. Я также знала, что, когда ты живешь с человеком, страдающим хроническим заболеванием, остальные члены семьи заняты тем, чтобы он чувствовал себя хорошо, и пытаются справиться самостоятельно со своими тревогами. Не то чтобы моя мама была эмоционально незрелой; она была замечательной матерью. Она усердно работала, чтобы увеличить семейный доход, и очень внимательно относилась к моим потребностям, но она чересчур сильно беспокоилась и защищала меня еще до болезни моего отца, и в ее жизни не было возможности находиться в других стрессовых ситуациях. Таким образом, я упустила опыт познания окружающего мира, который могли попробовать другие дети (иногда терпя и поражение, ведь это тоже часть жизни), потому что я знала, что не могу позволить себе заставить ее волноваться.

Следовательно, многие ключевые события детства попросту не произошли со мной, хотя мне казалось, что моя жизнь была нормальной, и я в основном испытывала счастье. Например, я никогда не играла с другими детьми. Я никогда не ходила на детские площадки, меня не учили многим видам спорта или игровым навыкам, которые были у детей моего возраста. Вместо этого, в четыре года я научилась самостоятельно читать. Поэтому, когда другие дети моего возраста играли на улице, я лишь удваивала свои навыки в том, что я уже умела хорошо делать. Я была очень занята своими куклами, книгами и фантазиями. Я была тем самым ребенком, который приносил книгу в школу почитать на перемене – да, у меня были друзья, но книги были моей зоной комфорта. вы же знаете, что происходит с ребенком, который приносит книгу в школу и читает в перерывах между занятиями? В начальной школе это более или менее терпимо. В средней школе это превращает вас в мишень для насмешек вас.

Знакомо ли вам это? За годы своей практики я услышала много историй о травме, которую наносит потеря не только кого-то, но и чего-то важного для нас. Молодые женщины, которые в школьные годы опаздывали на учебу из-за того, что у них не было ответственных родителей, которые могли бы разбудить их, одеть и накормить их младших братьев и сестер и проводить в школу. Взрослые, которые помнят, как в детстве им было стыдно носить грязную или старую одежду, потому что взрослые не могли о них позаботиться. Дети, над которыми насмехались из-за акцента их родителей-иммигрантов, из-за бедности, из-за инвалидности. Травма – это не только то, что произошло, но также и то, что не случилось.

Раз в несколько месяцев к нашему дому подъезжала машина скорой помощи. Моего отца клали в машину, и мы вместе с мамой ехали в больницу. Он постоянно ездил к врачам, потому что думал, что у него сердечный приступ или что таблетки нитроглицерина не действовали. Приступы у отца всегда были неожиданными, поэтому нанять для меня няню не представлялось возможным. Поскольку моя мать не хотела оставлять меня дома одну, а я была застенчивым и замкнутым ребенком, я не хотела пережидать эти кризисные моменты у соседей. Поэтому я сидела вместе с мамой в стерильных, переполненных больницах Нью-Йорка, делая домашнее задание или поглощая книгу за книгой. Помню, как в пятом классе учительница отчитывала меня за мой почерк: «Милая, ты так красиво пишешь, но таким небрежным почерком! Это все равно, что получить красивый подарок, завернутый в мусорный мешок. Не проявляй к себе такого неуважения». Мне и в голову не пришло рассказать учительнице, что я писала сочинение на коленях в машине скорой помощи, я просто опустила голову от стыда и пообещала исправиться.

Были ли вы, как и я, привлечены к ответственности за последствия вашего травмирующего события учителями, которые хотели как лучше, но в итоге еще больше травмировали? Затрудняет ли этот прошлый опыт взаимодействие с учителями ваших детей?

Часть II

Переломный момент

Так проходили месяцы и годы. Затем, когда мне исполнилось шестнадцать, все изменилось. К тому времени мой отец действительно чувствовал себя лучше: он принимал новые лекарства, его работа стала менее стрессовой, потому что у него появился партнер по бизнесу. Мою мать повысили до руководящей должности, и в целом в семье стало больше денег. А я отучилась на спасателя и по выходным работала им в местном YMCA[1], а также инструктором по плаванию.

И вот однажды я проснулась в два часа ночи от крика матери. Я побежала в спальню родителей. Мой отец сидел на кровати. Что-то в нем было неправильным, будто это не мой отец, а его восковая копия. Он был без сознания. Он не дышал. В одной руке он держал свои таблетки нитроглицерина, а в другой – телефон: вероятно, он пытался позвонить в 911. На курсах меня учили искусственному дыханию, но на долю секунды я застыла, потому что делать отцу искусственное дыхание было как-то интимно и странно. От него плохо пахло. Я была в растерянности. Должна ли я была сделать три глубоких вдоха и тридцать надавливаний, или же два глубоких вдоха и двенадцать надавливаний? Я взяла себя в руки и начала делать ему сердечно-легочную реанимацию, крича маме в перерывах между вдохами, чтобы она вызвала скорую помощь.

Самым трудным было искусственное дыхание рот в рот. Я помню вкус губ моего отца и ощущение резиновости его кожи, что, как я теперь знаю, означало, что он уже некоторое время был мертв. Но я продолжала попытки вернуть его к жизни. Безуспешные. Когда приехала реанимация, им пришлось буквально оттаскивать меня от его тела, потому что им нужно было провести дефибрилляцию. В конце концов, они сдались. Я помню, как я кричала им, чтобы они не останавливались. Но было уже слишком поздно.

На похоронах все говорили о том, что я делала ему искусственное дыхание в попытках его спасти и как сильно он меня любил. Один из родственников назвал меня героем, и мне захотелось закричать: «Неправда!» Ведь я не спасла его, а потерпела неудачу.

Какова ваша история переломного момента? Был ли в вашей жизни хоть один случай, связанный с травмой, на который вы бы четко смогли указать? (Если бы ваша жизнь была фильмом, в этот момент заиграла бы музыка саспенса).

Часть III

Посттравматическое стрессовое расстройство

Вскоре у меня начались флешбэки. Они были не совсем обычными, потому что содержали как слуховые, так и тактильные составляющие; более привычные нам воспоминания – визуальные, сравнимые со сценой из фильма, наложенной на то, что вы видите в настоящий момент. (Мне приходилось лечить пациентов, переживших ДТП, они продолжали вновь и вновь переживать автомобильную аварию в своей голове). Затем возникает воспоминание такой силы и надрыва, что вы оказываетесь в альтернативной версии реальности, прямо как в известной истории о ветеране войны во Вьетнаме, который застрелил свою жену после того, как услышал шум машины, потому что он подумал, что вернулся на войну и принимает на себя вражеский огонь.