Роберт Алексеевич Норматов Terra Conspira

Второй мощный двигатель конспирологического мышления это эрозия доверия к общественным институтам. И здесь важно быть честными: это доверие подрывается не параноиками, а самими институтами.

Американцыперестали доверять правительству не потому, что начитались конспирологических сайтов.Они перестали доверять правительству после Вьетнама, Уотергейта, Ирака и оружия массового уничтожения, которого не существовало. После того как выяснилось, что АНБ годами в тайне собирало данные о переписке миллионов граждан. После того как стало известно о программах тайного медицинского экспериментирования на собственных гражданах, которые проводило правительство СШАв середине двадцатого века.

Европейцыперестали доверять Евросоюзу после того, как увидели, как греческий народ проголосовал против условий кредиторов на референдуме, и как этот результат был попросту проигнорирован. Граждане по всему миру перестали доверять фармацевтической индустрии после серии скандалов с сокрытием данных о побочных эффектах препаратов, после того как выяснилось, что производители опиоидных обезболивающих в СШАдесятилетиями знали об аддиктивности своей продукции и намеренно скрывали эту информацию, что привело к гибели сотен тысяч людей. В этом контексте конспирологическое мышление это не патология, а рациональная адаптация к среде, в которой институтынеоднократно доказали свою готовность лгать.Человек, который не доверяет правительству после Уотергейта, демонстрирует не паранойю, а здравый смысл. Проблема начинается тогда, когда это рациональное недоверие распространяется на все институтыодновременно и абсолютизируется до такой степени, что любое официальное утверждение автоматически считается ложью.

Социальная идентичность и групповая динамика.

Третий фактор часто недооценивается, но он исключительно важен. Конспирологические сообщества это прежде всего сообщества. Люди, разделяющие определённые теории, образуют группыс сильным чувством внутренней солидарности и чёткой границей между "своими" и "чужими". "Мывидим правду, которую они скрывают".Это мощная идентичность, и она удерживает людей внутри сообщества не хуже, чем убедительность самих теорий. Интернет и социальные сети радикально усилили этот эффект. Алгоритмыплатформ устроенытаким образом, что максимизируют вовлечённость пользователя, а максимальную вовлечённость обеспечивает контент, вызывающий сильные эмоции: возмущение, страх, праведный гнев.Конспирологический контент по своей природе генерирует именно эти эмоции, что делает его алгоритмически привлекательным.Результат: человек, однажды

11/ 186

заинтересовавшийся одной теорией, оказывается в информационномпузыре, где его со всех сторон окружает контент, эту теорию подтверждающий и развивающий.

Исследователи называют это "кроличьей норой": пользователь начинает с просмотра видео об одной теме, алгоритм предлагает следующее, чуть более радикальное, потом ещё более радикальное, и через несколько месяцев человек оказывается глубоко погружён в мировоззрение, которое несколько месяцев назад показалось быему абсурдным.

Эффект Даннинга-Крюгера наоборот

Есть ещё один психологический механизм, о котором говорят редко, потому что он неудобен для обеих сторон дискуссии. Назовём его условно "обратным эффектом Даннинга-Крюгера".

Классический эффект Даннинга-Крюгера это когда люди с низким уровнем компетенции переоценивают свои знания, потому что у них недостаточно знаний, чтобыоценить собственное невежество. Применительно к конспирологии это часто звучит так: конспирологи не понимают, насколько мало они знают, поэтому легко принимают упрощённые объяснения.

Но есть и обратный вариант. Люди с высоким уровнем специальных знаний в конкретной области иногда приходят к конспирологическим выводам именно потому, что знают слишком много. Вирусолог, который понимает эпидемиологию лучше среднего журналиста, задаёт вопросы, которые среднему журналисту не приходят в голову. Финансовый аналитик, который понимает механику рынков, видит в некоторых событиях паттерны, невидимые для непрофессионала. Историк, который знает реальную историю тайных операций спецслужб, относится к официальным версиям событий иначе, чем человек, не обременённый этим знанием.

Это не значит, что эксперт всегда прав.Это значит, что связь между уровнем знаний и склонностью к конспирологическому мышлению значительно сложнее, чем принято думать.

Кто такой типичный конспиролог?

Если попытаться нарисовать собирательный портрет человека, склонного к конспирологическому мышлению, получится примерно следующее.Это не необразованный маргинал в подвале с коллекцией газетных вырезок.Социологические исследования рисуют иной портрет: как правило, это человек среднего или выше среднего уровня образования, испытывающий ощущение утраты контроля над собственной жизнью и над ходом событий в целом, разочарованный в традиционных политических институтах иСМИ, ищущий сообщество единомышленников и связное объяснение тревожной реальности.

Этот портрет мог быописывать значительную часть населения любой развитой страныв начале двадцать первого века. И это, пожалуй,

12/ 186

самое важное, что нужно понять о конспирологии как явлении: она не является маргинальным феноменом. По данным различных социологических опросов, проводившихся в СШАи Европе в 2010-х и 2020-х годах, от тридцати до пятидесяти процентов населения разделяют те или иные конспирологические теории в зависимости от страныи формулировки вопроса.Это не меньшинство чудаков.Это значительная часть общества, и игнорировать её взглядыили объяснять их исключительно психическими отклонениями значит отказываться от понимания реальности.

Конспирология и власть: кому выгодно контролировать нарратив?

До сих пор мыговорили о конспирологии преимущественно снизу: о людях, которые в неё верят, об их психологии, об их мотивах. Но у любого явления есть и другая сторона. Если существуют те, кто верит в заговоры, логично предположить существование тех, кто заинтересован в управлении этим процессом. И здесь разговор становится по-настоящему интересным.

Нарратив как инструмент власти.

Контроль над информацией это контроль над реальностью.Эту истину понимали задолго до появления современных СМИ, социальных сетей и министерств информации. Любая власть, от древних жрецов до современных правительств, строила свою легитимность в том числе на монополии на интерпретацию событий. ЖрецыАмона знали волю богов, и именно это знание делало их незаменимыми.Средневековая церковь определяла, что есть истина, а что ересь, и это определение имело вполне практические последствия для несогласных.Современные государства содержат пресс-службы, финансируют лояльные медиа и формируют повестку через десятки формальных и неформальных механизмов. Это не конспирология.Это политология, это медиаисследования, это просто описание того, как устроена власть. Проблема не в том, что власть стремится контролировать нарратив: это её естественное и неизбежное свойство. Проблема в том, когда этот контроль становится абсолютным и когда инструментом его поддержания становится дискредитация любого альтернативного взгляда. И вот здесь термин "конспирология" приобретает совершенно новое измерение.

Как ярлык становится оружием

Вернёмся к тому, с чего начали эту главу.Активное внедрение термина "теория заговора" в пренебрежительном смысле совпало по времени с кризисом доверия к американским институтам в 1960-х годах.Это совпадение давно привлекало внимание исследователей, однако долгое время оставалось лишь косвенным наблюдением. В 2014 году исследователи из Университета Майами Лэнс

13/ 186

ДеХейвен-Смит и ряд других академических авторов опубликовали работы, в которых анализировали рассекреченные документыЦРУ. Среди них оказался документ 1967 года, в котором Центральное разведывательное управление давало своим зарубежным резидентурам конкретные инструкции по противодействию волне скептицизма вокруг доклада Комиссии Уоррена об убийствеКеннеди. В документе прямо рекомендовалось использовать термин "conspiracy theorists" применительно к критикам официальной версии, привлекать к этой работе журналистов и академических авторов, представлять скептиков как людей психологически неустойчивых и склонных к иррациональному мышлению.

Иными словами, то, что сегодня кажется естественной культурной реакцией на конспирологическое мышление, имеет вполне конкретную институциональную историю. Пренебрежительное использование термина "конспиролог" это не стихийно сложившаяся культурная норма.Это как минимум отчасти сконструированный инструмент управления общественным дискурсом, у которого есть конкретные авторыи конкретная история создания.

Это не значит, что все, кто использует этот термин пренебрежительно, являются сознательными агентами влияния.Большинство из них просто воспроизводят усвоенную культурную норму, не задумываясь о её происхождении. Но незнание истории инструмента не отменяет самого инструмента.

Управляемая конспирология

Есть ещё один аспект отношений между властью и конспирологией, который заслуживает отдельного разговора.Речь идёт о том, что можно назвать управляемой конспирологией.

Суть явления проста: иногда власти не просто отвергают конспирологические теории, но и активно их поддерживают, культивируют или даже создают с нуля. Зачем? Причин несколько. Во-первых, конспирологическая теория, направленная против реального или потенциального противника, является удобным инструментом информационной войны. Если удастся убедить население в том, что внешний враг плетёт заговор против страны, это мощный мобилизационный ресурс. История двадцатого века полна примерами намеренного конструирования образа

врага-заговорщика: нацистская пропаганда о "мировом еврейском заговоре", советская пропаганда о "капиталистическом окружении", маккартистская истерия о "коммунистическом проникновении" в американские институты.

Во-вторых, конспирологический шум вокруг одних тем очень удобно скрывает реальные заговорыв других областях.Когда информационное пространство насыщено дискуссиями о рептилоидах и плоской Земле, серьёзные вопросыо реальных механизмах власти тонут в этом шуме. Исследователи называют это "конспирологическим зашумлением": вброс максимально абсурдных теорий дискредитирует весь жанр и создаёт защитный экран вокруг

14/ 186

тем, которые действительно неудобны.

В-третьих, существуют свидетельства того, что спецслужбы различных государств намеренно внедряли агентов в конспирологические сообщества с целью их радикализации и дискредитации. Логика проста: сообщество скептиков, задающих неудобные вопросы, опасно.Сообщество людей, верящих в рептилоидов и плоскую Землю, безопасно и даже полезно, поскольку автоматически дискредитирует любой скептицизм по соседству.

Четвёртая власть, которая не совсем власть.

Отдельного разговора заслуживает роль средств массовой информации в этой системе. Традиционно СМИ позиционируются как "четвёртая власть", то есть независимый институт, осуществляющий контроль над остальными тремя ветвями власти через информирование общества. На практике отношения между медиа и властью значительно сложнее.

Крупные медиакорпорации являются частью той же экономической системы, что и корпорации финансовые и политические. Их акционеры, рекламодатели и менеджмент имеют конкретные экономические и политические интересы.Редакционная политика формируется не в вакууме, а в контексте этих интересов.Это не значит, что журналистыполучают прямые инструкции, что писать, а что нет.Это значит, что существует множество тонких механизмов, через которые определённые темыостаются за рамками мейнстримного дискурса: самоцензура, редакционные приоритеты, зависимость от источников, рекламное давление, корпоративная культура.

Ноам Хомский иЭдвард Херман в своей книге "Производство согласия", вышедшей в 1988 году, описали эти механизмыс академической точностью. Их модель "пропаганды" не предполагает существования тайного координационного центра, который раздаёт редакциям инструкции.Она описывает систему структурных фильтров, через которые информация проходит прежде, чем попасть к читателю, и которые обеспечивают воспроизводство определённого взгляда на реальность без какого-либо явного заговора.Система работает автоматически, потому что все её участники действуют в рамках усвоенных профессиональных и корпоративных норм.

Это принципиально важное наблюдение: между "тайным заговором" и "системой, производящей выгодный для элит нарратив" есть огромная разница. Первое требует сознательной координации и конспирации. Второе работает через структурные стимулыи культурные нормы, не нуждаясь ни в каком тайном сговоре.Результат может быть очень похожим, но механизм совершенно иной.

Что это означает для нас?

15/ 186

Подводя итог этому разделу, можно сформулировать несколько выводов, которые будут важныдля всего дальнейшего разговора. Первое: власть всегда стремится контролировать нарратив, и это не конспирология, а фундаментальное свойство власти как таковой. Вопрос не в том, происходит ли это, а в том, какими методами и с какими последствиями.

Второе: термин "конспирология" является не нейтральным аналитическим понятием, а политически нагруженным инструментом, история которого заслуживает изучения не менее, чем история самих конспирологических теорий.

Третье: между реальными заговорами, системными интересами элит и подлинно иллюзорными теориями существуют важные различия, которые необходимо удерживать в уме при анализе любой конкретной теории.

Четвёртое и, пожалуй, самое важное: скептицизм должен быть направлен в обе стороны. Не только в сторону конспирологических теорий, но и в сторону официальных нарративов, институтов, которые их производят, и механизмов, через которые эти нарративы воспроизводятся и защищаются.

Сэтими инструментами в руках можно двигаться дальше: в историю, в археологию, в теологию и в политику. Туда, где вопросов значительно больше, чем ответов, и где официальные объяснения трещат по швам особенно отчётливо.

# глава 2

ГЛАВА2.

КОНСПИРОЛОГИЯСЕГОДНЯ

Эпоха подозрения

Если быпотребовалось выбрать одно слово, описывающее интеллектуальный климат начала двадцать первого века, хорошим кандидатом было быслово "недоверие". Недоверие к правительствам, к корпорациям, к науке, к журналистике, к экспертам любого рода.Это недоверие не возникло из ниоткуда, и было бы большой ошибкой объяснять его исключительно распространением интернета или активностью анонимных троллей.У него есть вполне конкретная история, вполне конкретные причиныи вполне конкретные бенефициары.

Двадцатый век дал человечеству беспрецедентный опыт институционального предательства. Правительства лгали своим гражданам о войнах, которые вели их именем.Корпорации скрывали

16/ 186

информацию об ущербе, который их продукция наносила здоровью миллионов людей. Церковь десятилетиями покрывала систематическое насилие над детьми. Финансовые институты обрушили мировую экономику в 2008 году, после чего их руководители получили государственную помощь за счёт налогоплательщиков и продолжили выплачивать себе рекордные бонусы. Ни один из них не сел в тюрьму.

На этом фоне вопрос звучит иначе. Не "почему люди перестали доверять институтам? ", а "почему некоторые люди всё ещё им доверяют? ".

Конспирология в её современном виде это во многом продукт этого накопленного опыта.Она выросла не на пустом месте, а на почве реальных предательств, реальной лжи и реальной безнаказанности. Это не оправдание для любой конкретной теории: большинство из них по-прежнему не выдерживают фактической проверки. Но это необходимый контекст для понимания того, почему эти теории находят такой живой отклик у такого большого числа людей. Интернет сделал с конспирологией примерно то же, что Гутенберг сделал с религиозной реформацией. До появления печатного станка еретические идеи распространялись медленно, с трудом и с огромным риском для их носителей. Печатный станок дал возможность тиражировать альтернативные взглядыбыстро, дёшево и в обход институциональных фильтров.Результатом стала Реформация, расколовшая европейское христианство и изменившая ход истории.

Интернет сделал то же самое с информацией в целом. До его появления контроль над нарративом принадлежал ограниченному числу институтов: крупным газетам, телевизионным сетям, издательствам, академическим журналам.Они определяли, что является новостью, что является знанием и что является допустимымвзглядом на реальность. Интернет разрушил эту монополию. Любой человек с подключением к сети получил возможность публиковать, распространять и обсуждать информацию в обход традиционных привратников.

Это имело огромные позитивные последствия: голоса, которые прежде были заглушены, получили трибуну, информация, которая прежде была засекречена или просто недоступна, стала общедоступной, независимые расследования получили новые инструментыи новую аудиторию. Но те же самые механизмы работают и в другую сторону. Дезинформация распространяется по тем же каналам, что и информация.Алгоритмысоциальных сетей, оптимизированные под вовлечённость, отдают предпочтение контенту эмоциональному, а не точному. И конспирологический контент, как уже говорилось, по своей природе исключительно эмоционально заряжен.

Результатом стал своеобразный парадокс: человечество никогда не имело доступа к такому количеству информации, и никогда прежде

17/ 186

ориентироваться в этой информации не было так сложно. Избыток информации при дефиците инструментов её верификации создаёт идеальную среду для распространения конспирологических теорий. Не потому что люди глупее, чем прежде.Апотому что задача стала объективно сложнее.

Но было быупрощением сводить современную конспирологию только к психологии и алгоритмам.У неё есть конкретное содержание, конкретные темыи конкретные действующие лица. И некоторые из них заслуживают самого пристального внимания, причём не в качестве курьёза, а в качестве симптома реальных процессов, происходящих в глобальной политике и экономике. Начнём с самого громкого конспирологического явления последнего десятилетия.

QAnon: анатомия цифрового апокалипсиса.

В октябре 2017 года на анонимном имиджборде 4chan появились первые публикации некоего "Q", представившегося инсайдером с высоким уровнем допуска к государственным секретам США. Содержание публикаций было одновременно захватывающим и чудовищным: американским государством тайно управляет группа сатанистов-педофилов, в которую входят ведущие политики Демократической партии, крупнейшие медиамагнатыи голливудские знаменитости. Дональд Трамп является главным борцом с этой группой, и великое разоблачение, известное как "Буря", неминуемо приближается.

Сточки зрения структурыэто классическая конспирологическая теория типа "глобальный заговор с конкретным злодеем".Сточки зрения распространения это было нечто принципиально новое. "Q"

публиковал не готовые утверждения, а зашифрованные "капли" информации, так называемые Q-drops, требовавшие интерпретации. Это превратило сотни тысяч последователей в активных участников процесса: они расшифровывали послания, строили версии, соревновались в интерпретациях. Теория стала не пассивно потребляемым контентом, а интерактивной игрой с элементами детектива и апокалиптического нарратива.

Психологически это оказалось исключительно эффективным. Человек, вложивший собственные интеллектуальные усилия в расшифровку "капли", эмоционально привязан к полученному выводу несравнимо сильнее, чем тот, кто просто прочитал готовую статью. Чувство причастности к раскрытию тайны, недоступной непосвящённым, создаёт мощную идентичность и столь же мощное сопротивление любым попыткам разубеждения.

К2020 году QAnon вышел за пределыамериканских имиджбордов и превратился в глобальное явление. В Германии его адаптировали под местный контекст. В Великобритании элементытеории переплелись с антипрививочным движением. ВЯпонии появились собственные

18/ 186

интерпретации. Пандемия COVID-19 дала теории мощный импульс: карантины, обязательные маски, вакциныс неизвестным долгосрочным эффектом, беспрецедентные ограничения свободы передвижения, всё это идеально ложилось в нарратив о тайном контроле над человечеством.

Что важно понять о QAnon применительно к нашему разговору: эта теория является одновременно хорошим примером конспирологии в её наименее верифицируемом варианте и симптомом реального кризиса доверия к американским институтам.Конкретные утверждения о сатанистах в Вашингтоне не подкрепленыничем, кроме анонимных публикаций на имиджборде. Но реальное возмущение людей реальным состоянием американской политической системы, питающее эти теории, заслуживает серьёзного разговора, а не снисходительного смеха.

Более того: на фоне QAnon с его очевидной фантастичностью как-то потерялся реальный скандал вокруг ДжеффриЭпштейна, финансиста и осуждённого педофила, который действительно имел обширные связи в американской и международной элите, действительно организовывал встречи на своём частном острове для влиятельных людей со всего мира и действительно умер в федеральной тюрьме при обстоятельствах, которые официально квалифицированыкак самоубийство, но которые вызывают вопросыу любого человека, знакомого с деталями дела.Список людей, которые летали на самолётеЭпштейна, был частично рассекречен, и он содержал имена, способные потрясти любое воображение.Это не QAnon.Это задокументированная реальность, от которой крайне неудобно отмахнуться ярлыком "конспирология".

Бильдерберг, ВЭФ и архитектура глобального управления.

Есть категория организаций, само существование которых ставит конспирологов и их критиков в одинаково неловкое положение. Критики вынужденыпризнавать, что организации реальны, что их участники реальныи что их влияние на мировую политику реально. Конспирологи вынужденыпризнавать, что большинство конкретных обвинений в адрес этих организаций не подкреплены доказательствами. Истина, как водится, располагается где-то в пространстве между этими двумя позициями, и именно туда стоит отправиться.

Бильдербергский клуб: самый известный закрытый клуб мира.

В мае 1954 года в нидерландском отеле "Бильдерберг" собрались около восьмидесяти влиятельных людей из Западной Европыи СевернойАмерики. Политики, банкиры, промышленники, интеллектуалы. Цель, декларированная организаторами, состояла в укреплении атлантического единства в условиях холодной войны.

19/ 186

Встреча прошла за закрытыми дверями, без прессы, без протоколов для публикации, без официальных заявлений по итогам. Стех пор Бильдербергская группа собирается ежегодно.Состав участников меняется, но принцип остаётся неизменным: около ста пятидесяти человек, представляющих политическую, финансовую, медийную и интеллектуальную элиту западного мира, встречаются в строго охраняемом отеле, обсуждают глобальную повестку и расходятся, не публикуя ни протоколов, ни итоговых документов. Среди участников разных лет: ГенриКиссинджер, БиллКлинтон, Тони Блэр, Ангела Меркель, Джефф Безос,Эрик Шмидт, главыцентральных банков, министрыфинансов ведущих экономик, редакторы крупнейших мировых изданий. Не случайные люди, иными словами. Официальная позиция организации и её защитников сводится к следующему: Бильдерберг это неформальный дискуссионный клуб, где влиятельные люди могут откровенно обмениваться мнениями без давления публичности. Никаких решений там не принимается, никакой скрытой повестки нет, закрытость необходима для того, чтобыобеспечить откровенность дискуссии.