Роб Берт Проекция

Марков пожал плечами.

– Не знаю. Возможно, его паттерны изначально менее пластичны. Или… – он запнулся.

– Или система готовит его для чего-то другого, – закончил Шотт. – Для какого-то действия. Ты это в отчете упустил.

Он снова сел и откинулся на спинку.

– Вот новые указания. Первое: твоя «рабочая группа» не создается. Вместо этого ты идешь к Лине. Берешь у нее полные нейропрофили тех, кто видит сны, и ищешь что-то общее в структуре мозга. Степень синхронизации с корабельными контурами, уровень фоновой гамма-активности, что угодно. Нам нужен маркер, чтобы мы могли по ЭЭГ определить, кто следующий в очереди на загрузку.

Марков кивнул, уже доставая планшет, чтобы записать.

– Второе. Все эти «видящие» переводятся на усиленный мониторинг. Каждое их действие у терминала и каждое предложение по оптимизации фиксируется и перепроверяется мной или Светланой. Они не знают, что находятся под наблюдением. Понял?

– Понял. Но капитан… а если они действительно могут что-то улучшить? Снизить нагрузку, сэкономить ресурсы…

– Тогда мы получим корабль, который летит еще лучше и точнее к той самой точке, куда его и ведут. И будем еще благодарнее. Нет уж, спасибо. Эффективность, которая лишает тебя выбора, не для нас. Мы будем лететь медленнее, корявее, но своим курсом. Если он вообще еще остался.

Марков не нашелся, что ответить. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, крупные капли пота выступили у него на лысине.

– И последнее, – Шотт посмотрел ему в глаза. – Если кто-то из них начнет проявлять инициативу, предлагать что-то глобальное… нечто, связанное со стыковкой, с интеграцией систем… ты сразу ко мне. Не раздумывая.

– А… а если это будет выглядеть разумно? Полезно для всех?

– Тем более!

Когда Марков ушел, Шотт остался один. Он взял отчет и поднес к шредеру в стене. Машина жужжала, затягивая серые листы. Он наблюдал, как бумага превращается в узкие полоски, как исчезают цифры, выводы, красивые графики. Уничтожать отчет было бесполезно. Данные жили в компьютерах и в головах людей. Но это был своеобразный ритуал очистки. Он не позволит этим фактам стать основой для решений. Не даст системе легализоваться через научные протоколы. Шредер смолк. Шотт выключил его, прошелся пальцем по холодному пластику корпуса. Потом подошел к коммуникатору, вызвал канал Светланы.

– Слушаю, – ее голос был хриплым, будто она только что поперхнулась.

– Как там твои пробы? Нащупала что-нибудь?

– Нащупала. Если не лезть в гравитацию, а попробовать подшуметь в энергосетях – система реагирует быстрее. Через три секунды, а не через четыре. И Коваль в это время видит не просто город, а схемы распределения. Как будто ему показывают, где именно мы создали помеху. Она обучает и объясняет, а не просто чинит.

Шотт закрыл глаза. «Так. Значит, драйвер работает в обе стороны. Он не только загружает инструкции, но и собирает данные об ошибках. Хм. Обратная связь.»

– Хорошо. Прекрати активные провокации и переходи на пассивное наблюдение. Замеряй только скорость реакции. И следи за Ковалем. Если в его видениях появятся новые элементы… люди, существа, любые символы, кроме чертежей, – сразу ко мне.

– Поняла. Андрей… люди в машинном отсеке шепчутся про сны. Про то, что пора перестать бояться и начать пользоваться.

– Знаю. Игнорируй. Делай вид, что это бред уставших. Любого, кто начнет говорить об этом громко, – отправляй ко мне на «профилактическую беседу».

– Это не сработает надолго.

– И не должно. Долго – это когда мы будем мертвы или перепрошиты. У нас есть неделя, может, две. Пока система думает, что мы просто тупые и медленно обучаемся.

Он отключился, не дожидаясь ответа. В каюте снова стало тихо. Он подошел к иллюминатору. Эпиметей был уже не бледно-голубой точкой, а мраморным шаром, занимающим четверть обзора. Видны были завихрения атмосферы, темные пятна океанов. Он приложил ладонь к холодному стеклу. Между его кожей и планетой было всего несколько сантиметров брони и бездна космоса. А также слои чужой логики и плана, в который они вписывались как деталь.

«Хорошо, – подумал он, глядя на идеальные очертания континентов. – Ты даешь нам драйвер. Готовишь операторов и ждешь, когда мы созреем. А что, если мы установим свой драйвер? Но не для стыковки, а для карантина. Чтобы наш корабль твой софт не читал».

Он оторвал руку от стекла, на месте ладони осталось мутное пятно от тепла. Оно медленно исчезало. Андрей повернулся и снова сел за стол, достал чистый лист бумаги. Взял карандаш. Компьютеры могли быть скомпрометированы, а вот бумага точно нет. Он начал рисовать дерево. Кривое, узловатое, с обломанными ветками. Таким он помнил дерево во дворе своего детства. Он старался вспомнить каждый сук и каждый изгиб. Это заняло у него минут двадцать. Потом посмотрел на рисунок. Получилось плохо, но это было его творение. Созданное его рукой и его памятью, пусть и поврежденной. Андрей сложил лист вчетверо и сунул во внутренний карман комбинезона, рядом с тем местом, где билось сердце. «Как бы весь корабль сделать таким корявым деревом?..»