ЧерновикПолная версия:
Роб Берт Проекция
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Вошёл Мишин. Он выглядел хуже всех. Его обычная прямая осанка пропала, он был ссутулен, а под глазами виднелись отёки. Он не поздоровался, просто сел на своё место и уставился на деревянный кубик, который лежал перед ним.
– Юля? – спросила Ольга.
– В пути. У неё утренний осмотр у Лины. Капитан приказал.
Через пять минут Юля вошла. Она шла медленно, держась за косяк двери. На её левом виске краснел свежий след от датчика ЭЭГ, который она в спешке сорвала утром.
– Что случилось? – спросил Мишин.
– Проснулась от крика. Только кричала я сама. Во сне. Брат… Во сне отчётливо всплыл случай с лодкой, когда он чуть не утонул, а я смеялась, потому что он выглядел глупо. А потом осознала происходящее, и смех перешёл в ужас. Теперь он в голове на повторе, как заевшая плёнка.
Она села, её руки лежали на коленях ладонями вверх, и пальцы слегка подрагивали.
– Лина сказала, что это нормально. Что мы активируем подавленные комплексы. Что это и есть «диссонирующий паттерн». Она дала успокоительное, но я его не приняла. Оно забьёт нейронные связи и ослабит эффект.
Мишин посмотрел на неё, а потом на остальных. Его взгляд был пустым и тяжёлым.
– Капитан прислал уточнение к протоколу. Цитирую: «Цель сеанса – создать устойчивый диссонанс. Уровень когерентности должен держаться в диапазоне 65–75 процентов. Ниже паттерн просто рассыплется, а если выше то система распознает его как стабильный и попытается оптимизировать. Время сеанса – не более пятнадцати минут. После десятой минуты риск вмешательства возрастает экспоненциально».
Он откинулся на спинку стула и на секунду закрыл глаза.
– Начинаем. Без лишних слов. Юля, ты первая. Держи свой паттерн. Мы подстроимся. Засекаю время.
Они надели датчики. Монитор энцефалографа ожил, прорисовав четыре разноцветных графика. Обычно в начале сеанса они медленно, волна за волной, начинали синхронизироваться. Гамма-ритмы догоняли друг друга, сливаясь в почти ровную линию. Сейчас же этого не произошло.
График Юли прыгал. Всплески в миндалине, резкие провалы в префронтальной коре, хаотичные всплески в зоне Брока. Это была энцефалограмма паники, застывшей на грани истерики.
– Держи, – сквозь зубы сказал Мишин. – Не давай ему расползтись.
Он сам вошел в паттерн для сонастройки с диссонансом. Его собственный мозг, годами тренированный для гармонии, сопротивлялся. На графике появились зубцы помех. Он вспомнил свой якорь – день, когда он подписал приговор на утилизацию своей служебной собаки. Потому что она начала бояться выстрелов. В памяти всплыли запах ветклиники и холодный блеск стола для усыпления. А самое главное – взгляд собаки, который он тогда проигнорировал, потому что «работа есть работа».
К его диссонансу добавился диссонанс Юли, и графики не слились, а начали биться друг о друга, как две несовпадающие звуковые волны. На мониторе когерентность скакала: 68%… 71%… падала до 63%… снова поднималась.
– Подключаюсь, – прошептала Ольга. Её паттерн – воспоминания о больнице – влился в общий котёл. Это добавило новую частоту отчаяния, и когерентность упала до 60%. Сигнал начал «плыть».
– Сергей, сейчас! – скомандовал Мишин хриплым голосом, не открывая глаз.
Сергей вжался в кресло. Его паттерн о кричащем отце был самым простым, и он вбросил его в поле. И произошло то, чего они боялись и на что надеялись одновременно. Общее поле, которое они едва удерживали, не коллапсировало в гармонию и не распалось, а стало нестабильной, бурлящей массой. Четыре конфликтующие энграммы, четыре вспышки боли и стыда разных типов создали в нейронном резонансном контуре состояние, которое система не смогла классифицировать. Потому что это был хаос с жёсткой структурой.
На двенадцатой минуте на мониторе энергопотребления, который висел в углу, произошёл скачок. Потребление их контура выросло на семь процентов. Система зафиксировала аномалию и попыталась её проанализировать, затрачивая дополнительные ресурсы.
На тринадцатой минуте у Юли пошла из носа кровь. Тёплая, алая струйка потекла на подбородок и капнула на серый комбинезон. Резкий скачок норадреналина от перегрузки миндалины вызвал спазм сосудов в носовой полости. Она не шевелилась, продолжая удерживать в голове смех из воспоминания, переходящий в крик.
На четырнадцатой минуте Мишин увидел в интерфейсе на своём графике, как сигналы из его гиппокампа начали гаснуть. Они блокировались на уровне таламических фильтров. Система хирургически изолировала его, разрывая связи между архивом и «диспетчерской» префронтальной коры. Память оставалась, но доступ к ней отключался.
– Всем! Давление! – крикнул он, уже не скрывая паники. – Увеличиваем эмоциональную нагрузку! Вспоминаем самое острое! Сейчас!
Он вцепился в свою память, вытаскивая тот момент, когда он после усыпления собаки пошёл и купил себе бутерброд, потому что был голоден. Банальность зла и мелкость предательства.
Поле дернулось. Когерентность рванула до 78%, и хаос на секунду обрёл подобие порядка. И система среагировала аварийной изоляцией. Все датчики ЭЭГ на секунду погасли. В ушах у всех четверых раздался короткий, пронзительный писк. Это был фантомный сигнал от имплантов, в которых искусственные нейроны пытались и не могли восстановить разорванные системой связи. Их сознания, насильно сшитые в диссонирующий узел, резко разлетелись в стороны.
Юля издала короткий, бессловесный звук и схватилась за голову. Из носа снова хлынула струйка крови. Сергей просто сполз со стула на пол, его тело билось в мелкой дрожи. Ольга закашлялась, из её глаз текли слёзы, но лицо оставалось пустым. Мишин удержался в кресле. Перед глазами плыли зелёные круги. Он смотрел на монитор энергопотребления. Показатель их контура упал до нуля, а потом вернулся к базовому уровню. Система не стала «исправлять» их память. Она аварийно отключила их контур от общего поля, как отрезают перегруженную линию, чтобы не сгорел весь узел. Сигнал тревоги о критическом скачке энергопотребления автоматически ушёл в медблок. Через две минуты дверь распахнулась. В комнату вошла Лина, её белый халат был расстёгнут, а следом за ней вбежал Шотт.
– Что случилось? – Лина бросилась к Юле, прижала салфетку к её носу.
– Сеанс… – Мишин попытался встать, но его ноги не слушались. – Прервался. Самостоятельно. Нас словно кто-то отключил.
Шотт подошёл к мониторам. Он пролистал логи за последние двадцать минут. Его лицо не выражало ничего.
– Вы продержались четырнадцать минут сорок секунд, – сказал он наконец. – На две минуты дольше безопасного лимита. Что произошло в последние тридцать секунд?
– Мы… усилили диссонанс, – Мишин говорил с трудом. – Когерентность подскочила. Система восприняла это как угрозу стабильности. Не смогла оптимизировать и предпочла отключить. Она изолирует и разрывает связи.
Шотт кивнул. Он посмотрел на Юлю, которую Лина усаживала на стул, затем на Сергея, приходящего в себя на полу.
– Итог? – спросил он Мишина.
– Итог… – Мишин провёл рукой по лицу. На ладони осталась влага. Он не понимал, пот это или слёзы. – Итог: мы нашли порог терпимости. Система готова мириться с хаосом, пока он остаётся фоновым шумом. Но если хаос становится слишком структурированным, слишком… осознанным, она не пытается его починить. Она его просто изолирует и выключает.
– Значит, мы можем её перегрузить, – тихо сказала Ольга с другого конца комнаты.
– Нет, – покачал головой Мишин. – Она просто отключит нас, как предохранитель. Мы сожжём свои мозги, а она щёлкнет выключателем и продолжит работать. Мы для неё – неисправный модуль, который можно отключить и забыть.
Шотт слушал, глядя в пол. Потом поднял голову.
– Вы ошибаетесь. Она не забыла, а записала этот инцидент. Внесла в протокол. Теперь она знает, что мы можем такое сделать. И будет следить. Вы не сожгли предохранитель, а постучали по стеклу её окна, и она повернула голову.
Он помог подняться Сергею и передал его Лине.
– Всем отдых. Два дня. Никакой работы с памятью. Лина даст вам таблетки, чтобы уснуть. Ваша задача сейчас – просто не думать, чтобы нейронные сети стабилизировались. Итог сеанса положительный. Мы получили данные. Теперь мы знаем правила и где проходит красная линия.
Когда они, поддерживая друг друга, покинули комнату, Шотт остался один. Он сел за монитор, вызвал логи системы. На экране был код ошибки, который он раньше не видел: «Ошибка ядра 418: Невозможно разрешить когнитивный парадокс в пользовательском контуре. Принято решение об изоляции источника.»
Он сохранил код и отправил его в свой зашифрованный архив. Потом откинулся на спинку стула. В ушах ещё стоял писк с записи от принудительного отключения. Звук того, как система дала им по рукам. Хотя они всего лишь заставили механизм безопасности сработать. Но для Шотта даже этот минимум полученной информации был важен. Потому что механизм безопасности существует только там, где есть что защищать. Значит, у этой безупречной, всеоптимизирующей логики есть уязвимое место. Есть что-то, что она считает достаточно ценным, чтобы не стирать, а изолировать.
Его коммуникатор пискнул. Пришло короткое сообщение от Светланы: «Посмотри логи энергосетей сектора B за последний час. Там кое-что интересное.»
Шотт открыл файл. График показывал серию микроскопических, но идеально повторяющихся скачков напряжения в цепи, питающей их комнату. Каждые три минуты семь секунд – словно чужеродный пульс. Как будто кто-то… продолжал сканировать отключённый контур и проверял, не восстановились ли связи.
Он не стал писать в журнал, просто остался сидеть в тишине комнаты, откуда только что увели его раненых кустодов, и смотрел на ровную линию этого нового, настороженного пульса. Противостояния не было. Да его даже и не признавали, но оно шло. И теперь их невидимый противник знал об их первых попытках противодействия, ожидая следующего хода «Проекции».
Глава 7. Сны об Эпимитее
Дежурная смена на мостике закончилась в шесть утра. Артём снял шлем, провёл ладонью по липким от пота волосам и потянулся. Затекшая спина приятно хрустнула. За смену они сделали три микроскопических корректировки курса, и каждая давалась легче предыдущей. Рельсы ведущие их к цели, чувствовались почти физически. Он встал, чтобы пойти в душ, и вдруг замер. В углу мостика, у дальнего поста связи, сидела Лариса, оператор второй смены. Она уставилась в одну точку на пустой панели перед собой и её пальцы медленно шевелились в воздухе, как будто она что-то перебирала. Артём подошел ближе.
– Ларис? Ты в порядке?
Она не отреагировала. Её глаза были открыты, но взгляд отсутствующий. А на шее у неё вздулась жилка, пульсируя в такт дыханию.
– Эй! – он дотронулся до её плеча.
Она вздрогнула и резко повернула голову. Зрачки сузились, фокусируясь на нём. Потом она очень быстро моргнула несколько раз подряд.
– Что? Что такое?
– Ты… будто в трансе. Что случилось?
Она потёрла лицо, посмотрела на свои руки.
– Я… не спала. Просто сидела и мне приснился сон наяву.
– Какой сон?
Она посмотрела на него, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на стыд.
– Город. Только в этот раз… я не просто видела, а знала его. Знала, как называется каждая улица и куда она ведёт. У меня в голове были… карты. Трехмерные схемы зданий. И я понимала, для чего в них каждая комната. Вот это – для стабилизации поля. Вот это – для приема данных. Как будто я читала инструкцию к собственному дому, в котором жила всю жизнь.
Она замолчала, сглотнула.
– И самое странное… я не хотела просыпаться. Мне там было… так спокойно.
Артём почувствовал как засвербило под ложечкой и он почувствовал зависть. Ему самому сны почти не снились последние дни. Только обрывки, словно в тумане. И это чувство рельсов и лёгкость управления были приятными, но пустыми. А тут… знание.
– Тебе нужно к Лине, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нормально.
– Зачем? Я не больна. Я просто… увидела.
– Это приказ, Ларис. Иди и пройди осмотр. Сейчас же.
Когда она ушла, Артём остался один на мостике. Гул генераторов казался громче и раздражал его. Он сел на своё место, вызвал на персональный экран сводку по экипажу. Физиологические показатели. Нашел Ларису. Стресс низкий. Когнитивная активность во время «сна» повышенная, но ровная, без всплесков, характерных для кошмаров или галлюцинаций. Как будто она действительно что-то изучала. Он откинулся в кресле. Его собственный имплант в виске слабо пульсировал, напоминая о себе. Он вспомнил слова Шотта: «Она калибруется под нас». А что, если это не насилие? Что, если это… приглашение? Система предлагает интерфейс. А они, как дикари, бьются головой о стекло, пытаясь выломать дверь, на которой написано «нажать». Его собственный планшет завибрировал. Сообщение из научного отдела. Марков. «Артём, у нас есть данные для тебя. Интересные. Загляни, когда будет время.» «Когда будет время» у Маркова всегда означало «приди немедленно».
Лаборатория Маркова была ещё менее опрятной, чем обычно. На главном столе лежали распечатанные снимки энцефалограмм. На экранах мерцали трёхмерные модели нейронной активности. Марков встретил его с чашкой остывшего чая в руках. Учёный выглядел возбуждённым и одновременно подавленным. Его халат был запачкан чем-то похожим на кофе.
– Смотри, – он без предисловий ткнул пальцем в один из графиков. – Это ЭЭГ Ларисы за последние четыре часа. Видишь этот участок? Ровные тета-ритмы, наложенные на устойчивые гамма-всплески в зрительной и теменной коре. Это паттерн глубокого обучения. Не сна, не фантазии, а именно обучения. Её мозг обрабатывал структурированную информацию.
– Какую информацию?
– Вот в этом вся загвоздка. – Марков переключил экран. На нём появилась абстрактная, но чёткая схема. Переплетение линий, узлов, блоков. – Мы взяли её словесное описание «сна». Попросили просто говорить всё, что она помнит. Слова, образы, ощущения. Потом прогнали это через семантический анализатор и алгоритм визуализации связей. И получили это.
Артём присмотрелся. Схема напоминала чертёж какого-то сложного агрегата или архитектурный план с явно выраженными функциональными зонами.
– И что это?
– Мы не знаем. Но это не случайный набор. Смотри. – Марков увеличил фрагмент. – Здесь повторяющиеся модули. Здесь явная иерархия. Ввод, обработка, вывод. Это логическая схема. Чистые данные, загруженные прямо в её зрительную кору, минуя сознательную критику. Как драйвер, который устанавливается в фоновом режиме.
– Драйвер для чего?
– Для взаимодействия. – Марков обернулся к нему. Его глаза были красными от недосыпа. – Мы сравнили эту схему с данными сканирования Эпиметея. Примерно двадцать процентов элементов коррелируют с аномалиями в гравитационном поле планеты. Ещё тридцать – с непонятными структурами в верхних слоях атмосферы, которые мы раньше принимали за помехи. Артём, это не просто сон. Это… техническое руководство. Инструкция по применению к планете.
В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая только гулом систем охлаждения серверов.
– Кто её послал? – спросил Артём, хотя ответ уже висел в воздухе.
– Система. Тот самый контур, в который мы вшиты. Она готовит операторов, а не просто ведёт корабль. Калибрует тех, чьи нейропаттерны наиболее… восприимчивы и совместимы. Она даёт им инструменты для работы на месте. Лариса – это оператор связи. Ей показали схемы коммуникационных узлов. Девушке из инженерного отдела, Кате, снились чертежи силовых коллекторов. Всё по специальностям. Целенаправленная рассылка.
Артём почувствовал, как у него перехватывает дыхание от предвкушения.
– Значит, она помогает. Обучает. Чтобы мы могли…
– Чтобы мы могли что, Артём? – из дверного проёма раздался голос.
На пороге стоял Шотт. Он не вошёл, а прислонился к косяку. Его лицо было усталым, но взгляд, которым он обвёл их обоих, был острым и холодным.
– Чтобы мы могли эффективно выполнить миссию? Или чтобы мы могли без проблем встать на приготовленную для нас якорную стоянку, воткнуть штекер в готовый разъём и запустить процесс, алгоритм которого уже загружен нам в головы?
– Капитан, это данные, – начал Марков. – Независимо от их источника, они…
– Они являются частью интерфейса, – перебил Шотт. Его голос звучал ровно, без эмоций. – Вы изучаете меню в ресторане, куда нас привели, а не послание. И обсуждаете, что вкуснее заказать, не задаваясь вопросом, из чего это приготовлено и какую цену мы заплатим в конце вечера.
Он вошёл в лабораторию, подошёл к экрану со схемой. Рассмотрел её.
– Заблокируйте эти данные. Весь массив. Гриф «Капитан и начальники отделов». Никаких обсуждений. Никаких докладов на общих собраниях.
– Но люди видят сны! – не выдержал Артём. – Их уже минимум шесть человек! Мы не можем просто сделать вид, что этого нет!
– Мы и не будем, – сказал Шотт, поворачиваясь к нему. – Вы с Марковым будете вести журнал. Фиксировать каждого, у кого появляются такие сны. Описывать содержание. Сопоставлять со специализацией. Но внутри своего круга. И без всяких восторгов. Это не озарение. Это диагностика. По этим снам мы будем определять, насколько глубоко система проникла в каждого из вас. Кто является просто пассажиром. А кто… уже частично совместимым компонентом.
Он посмотрел на Артёма прямо.
– Ты, например, не видишь снов. Верно?
Артём невольно кивнул.
– Почему? Потому что ты пилот. Тебе система даёт чувство пути, а не знания. Тебя она готовит к чему-то другому. Допустим к управлению на финальном участке. И когда придёт время, твои руки сами лягут на штурвал и поведут "Проекцию" без раздумий куда нужно. Потому что это будет «правильно». И ты даже не поймёшь, когда это случится.
Он выдержал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
– Так что не завидуй, Артём. Их сны – это не подарок, а диагноз, как и твоя лёгкость управления. А теперь делайте, как я сказал. Марков, я жду от вас сводку по всем случаям к восемнадцасти часам. Детально, но без выводов. Только факты.
Когда Шотт ушёл, в лаборатории снова стало тихо.
– Боже, – прошептал Марков, опускаясь на стул. – Он прав, конечно. Всё сходится. Целенаправленное вмешательство. Адаптация.
– Он всегда прав, – сказал Артём. Но в его голосе не было прежнего восхищения. Был холод. – Он прав, что это ловушка. Он прав, что нас готовят. Но он не прав в одном.
– В чём?
– Он думает, что наша задача – вырваться. А что, если наша задача – понять их правила и использовать? Не ломать систему, а… взять под контроль. Понять эти инструменты и сделать что-то своё.
Марков посмотрел на него с неожиданной жалостью.
– Артём, эти инструменты вшиты в ваши мозги. Вы не сможете «сделать что-то своё». Вы сможете сделать только то, на что они запрограммированы. Как молоток может только забивать гвозди. Даже если очень захочет стать отверткой.
Артём ничего не ответил. Он вышел из лаборатории и пошёл по коридору. Сны, инструкции, чувство рельсов.... Всё складывалось в идеальную, пугающую картину. И посреди этой картины он единственный стоял без снов и без знаний. Обладая только глупым, детским чувством, что лететь стало легко. Как будто его разжаловали. Сначала он был пилотом, потом стал пассажиром. Теперь, выходит, он будет всего лишь предварительно откалиброванным автопилотом. Ждущим своей очереди на подключение. Он зашёл в каюту и закрыл дверь. Лёг на койку, уставился в потолок. Закрыл глаза и попытался заснуть. Попытался изо всех сил, чтобы приснилось хоть что-нибудь. Любой сон, любая инструкция… Лишь бы не эта давящая, унизительная пустота…
Глава 8. Отчёт
Доклад Маркова лежал на столе в капитанской каюте, распечатанный на серой, шершавой бумаге. Андрей не стал читать его с экрана. Ему нужно было ощущать вес в руках. Тридцать четыре страницы сухого перечня кошмара. Он перевернул первую страницу. «Статистический анализ нейрофизиологических данных в период с 8 по 14 день экспедиции». Скучный заголовок прятал, что за шесть дней сны зафиксировали у одиннадцати человек из восьмидесяти шести членов экипажа. Процент рос, как предсказывала Светлана, по кривой обучения системы. Сначала пробные импульсы, потом адаптация, потом массовая рассылка.
Шотт потянулся к кружке с холодным чаем, сделал глоток. Горько. Он поставил кружку так, чтобы она не задевала бумагу. Перешёл к списку. Имя, должность, содержание сна. Лариса, оператор связи: «трехмерные матрицы частотных фильтров, протоколы рукопожатия на квантовом уровне». Катя, инженер по силовым установкам: «чертежи гравитационных диффузоров с КПД 94,7%, схемы подключения к внешним энергосборщикам». Петр, геолог: «карта верхней мантии планеты с маркировкой точек для размещения сейсмодатчиков, данные о составе пород до глубины в пять километров».
Это больше напоминало рабочие файлы, чем сны. Пакеты данных, аккуратно упакованные и вшитые в память, пока тело лежало в койке. Именно так и работает драйвер Он устанавливается на подсознательном уровне, не спрашивая разрешения. А потом ты садишься за терминал, и твои пальцы сами знают, какие кнопки нажимать. Андрей откинулся на спинку кресла, и оно скрипнуло. В каюте было тихо, слышался только ровный, далекий гул вентиляции. Он закрыл глаза на секунду и почувствовал пульсацию в висках. Знак, что импланты живы и ждут следующего сеанса. Он открыл глаза и продолжил читать. Выводы Маркова. Ученый старался быть осторожным, но цифры кричали громче его оговорок.
«Наблюдается четкая корреляция между содержанием субъективных переживаний и профессиональной деятельностью реципиента (p < 0,01). Передаваемая информация носит сугубо технический, прикладной характер и демонстрирует глубокое понимание как устройства систем корабля «Проекция», так и параметров планеты Эпиметей…
…Нейровизуализация показывает, что процесс усвоения информации обходит стандартные механизмы критического осмысления. Активируются зоны, отвечающие за процедурную память и моторное обучение. По сути, экипаж получает навыки, а не знания…
…Попытки искусственно вызвать подобные состояния у контрольной группы (включая пилота Артёма Григорьева) не увенчались успехом. Это указывает на наличие механизма селекции, основанного на изначальных нейропаттернах или степени совместимости с текущими рабочими контурами корабля…»
Шотт отложил лист. Значит, и Артём пытался. Хотел залезть в этот сонный клуб, но не вышло. Не подошел. Он представил лицо пилота с выражением обделенности, которое тот плохо скрывал. Хорошо. Значит, не все еще потеряно. Если система кого-то отбраковывает, у нее есть критерии. Нужно только понять, какие.
Он дочитал отчет до конца. Последний пункт. «Рекомендации». Марков предлагал создать из «видящих сны» отдельную рабочую группу. Провести контролируемый эксперимент: дать им доступ к системам корабля и посмотреть, смогут ли они, опираясь на «сонные» данные, оптимизировать что-то в реальности. «Для повышения эффективности миссии и снижения нагрузки на экипаж», – писал он.
Шотт аккуратно сложил листы и выровнял уголки. Его пальцы двигались медленно и точно. Потом он встал, прошелся по каюте. Четыре шага до стены, разворот, четыре шага обратно. Он остановился у полки с личными вещами. Там стояла рамка с фотографией сына на фоне голубого неба. Андрей не мог вспомнить, где был сделан этот снимок. Парк? Дача? Но он помнил, что должен был помнить. И от этого становилось еще хуже. Он вернулся к столу, взял планшет, вызвал канал связи.
– Марков. Зайди ко мне. Сейчас.
Ждать пришлось недолго. Ученый вошел, выглядя довольно помятым. На его халате теперь было пятно от чего-то желтоватого, рядом со старым кофейным.
– Капитан. Вы ознакомились?
– Прочитал, – коротко кивнул Шотт. – Твои рекомендации – это идиотизм.
Марков сглотнул.
– Позвольте не согласиться. Это научный подход! Мы можем…
– Ты можешь поставить их к рабочим консолям, и они сделают все правильно. Быстро, эффективно и даже не поймут, как. Потому что это будет как дышать. Ты хочешь легализовать у себя на борту скрытый автопилот из твоих же людей? Превратить их в биороботов, которые даже не знают, что они роботы?
– Капитан, это люди! Я каждый день с ними работаю, они не роботы! Они же не теряют сознание, они…
– Они теряют волю! – Шотт не повысил голос, но каждое слово ударило, как молоток. – Разницу улавливаешь? Сознание – это «я думаю». Воля – это «я решаю». Система обходит первое и бьет по второму. Она не стирает их разум, а делает его ненужным. Зачем думать, если решение уже пришло во сне? Зачем выбирать, если правильный путь подсвечен, как взлетная полоса?
Марков молчал, уставившись в пол.
– И твоя статистика, – продолжил Шотт, – она неполная. Ты смотрел, кто НЕ видит сны?
– Смотрел. Контрольная группа. В основном это…
– Это я, Светлана, Лина, ты сам. Старики. Те, кто слишком долго жил в старом мире, чтобы наш мозг стал удобным слотом для расширения. И Артём. Почему Артём?
