ЧерновикПолная версия:
Роб Берт Проекция
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Итак, – начал Шотт, не садясь. – Артём выдвинул гипотезу, что мы находимся в компьютерной симуляции. Эпиметей, сны, сбои – это часть программы. Предлагаю обсудить и предложить методы проверки.
В комнате наступила тишина. Марков перестал жевать, а Светлана фыркнула.
– Серьёзно? – спросила она. – У нас реальный корабль, реальные люди с реальным метаболизмом, и ты предлагаешь искать баги в рендере?
– Предлагаю рассмотреть возможность, – сухо сказал Шотт. – Марков?
Марков вздохнул, отложил галету.
– Теоретически… да. Искать закономерности в случайных колебаниях космических лучей. А ещё можно проверить, нет ли периодичности в шумах. В любой симуляции есть пределы дробления и точности. Ещё можно запустить вычисление числа Пи на всех процессорах, посмотреть, не начнёт ли оно зацикливаться на определённом знаке. Это будет указывать на ограниченную память.
– Это займёт недели, – сказала Светлана. – И это бред. Мы тратим реальную энергию. Наши двигатели создают реальную тягу. Я каждый день лажу в машинном отделении, вижу износ и чувствую запах смазки и озона. Чтобы симулировать всё это… тебе понадобится компьютер размером со звёздную систему. Бессмыслица какая-то.
– Не обязательно, – возразил Марков. – Если симуляция не детализирует всё, а лишь то, что мы наблюдаем. Как в старых играх, когда лес рисуется только перед игроком.
– А как быть с квантовыми процессами? – вмешалась Лина. Её голос был тихим, но чётким. – Наш корабль движется за счёт коллапса волновой функции. Это не просто физика, это взаимодействие сознания и реальности. Чтобы симулировать это, нужно симулировать само сознание. Это рекурсия. Или мы – реальные сознания в симуляции, и тогда мы боги, раз можем коллапсировать вероятности. Или мы часть симуляции, и тогда наши мысли – тоже код. В любом случае, проверка невозможна.
– Есть другой момент, – сказала Светлана. Она спрыгнула со стола, подошла к экрану. – Допустим, это симуляция. Тогда все наши открытия – фальшивка. Но боль – нет. Я видела отчёт Лины. У кусто… у Мишина физическая атрофия синапсов. Это биология. А у Коваля – реальный ожог зрительной коры. Симуляция не станет так усложнять. Ей проще выдать сообщение «персонаж болен» и не париться с нейрохимией.
– И потом, – добавила Лина, – почему? Зачем кому-то симулировать именно нас? Наш полёт, наши страхи? Если это тренировка – то для чего? Мы уже здесь. Если это эксперимент – то какой в нём смысл? Слишком сложно, слишком дорого и слишком… бессмысленно.
Шотт смотрел, как спор разгорается. Артём молчал, его первоначальный порыв угасал под тяжестью аргументов.
– Вывод? – спросил Шотт, когда пауза затянулась.
– Вывод простой, – сказала Светлана. – Мы не в симуляции. Мы в реальном мире. Но в мире, где кто-то может настраивать параметры. Как в игре, где можно зайти в консоль и прописать код. Только консоль – это наше сознание. А «Проекция» – легальный доступ к этой консоли. Нас не обманывают, а используют.
Артём опустил голову. Его надежда рассыпалась в прах.. После совещания Светлана задержала Андрея у выхода. Она стояла, засунув большие пальцы за ремень комбинезона, и смотрела на него с какой-то едва уловимой усмешкой.
– Ну что, капитан? Развеяли розовые мечты пилота?
– Он хотел простого ответа. Его нет.
– А у меня есть идея. Не проверять, а спровоцировать.
Она прошла к одному из терминалов, вызвала схему гравитационных стабилизаторов. На экране зажглась сложная сеть линий и точек.
– Вот. Гравитонщики удерживают в голове идеальную метрику. Ровный пол, вертикальная линия. Это основа нашей локальной реальности. Я предлагаю внести крошечную, контролируемую асимметрию. Сместить эталон на микроскопическую величину. Безопасно, но измеримо.
– И что это даст?
– Если система, о которой мы говорим, действительно следит за гармонией, она попытается это исправить и сгладить. Мы увидим реакцию. А если проигнорирует, значит, наши подозрения преувеличены. Это как ткнуть палкой в тёмную воду. Либо ничего, либо что-то выпрыгнет.
Шотт рассматривал схему и видел логику. Это был разумный, хотя и рискованный шаг.
– Ты хочешь создать диссонанс. Посмотреть, будет ли он автоматически устранён.
– Да. И главное – как. Если поправка будет плавной, через системы корабля, значит, у них есть доступ к нашим контурам. Если же всё вернётся в норму мгновенно, а в логах не останется следов… значит, правка идёт на более глубоком уровне. На уровне реальности.
– Риски?
– Минимальные. Смещение будет в пределах допуска. Экипаж даже не почувствует. Но если система среагирует… мы получим данные. Не видения, не сны, а конкретные цифры.
Она выключил экран, повернулась к нему.
– Я уже подготовила протокол. Нужно только твоё разрешение и участие Коваля. Он наш канал. Если во время эксперимента он что-то почувствует или увидит – это и будет ключом.
Шотт молчал несколько секунд. Он смотрел на схему, которая уже погасла, представляя себе невидимые силовые линии, которые они собирались потревожить.
– Хорошо. Готовь эксперимент. Я даю добро. Но только когда большая часть экипажа будет спать.
Светлана кивнула. В её глазах вспыхнул азарт, которого Шотт давно не видел – азарт инженера, стоящего перед интересной задачей.
– Поняла. Начнём сегодня, в три ночи по бортовому.
Уголки её губ дрогнули. Та же ухмылка, с которой она в академии проходила учебные симуляторы. Шотт смотрел, как она уходит, и думал о том, что они собираются сделать…
В три часа ночи по бортовому времени машинный отсек напоминал усыпальницу. Зеленоватый свет аварийных ламп выхватывал из темноты очертания панелей. Шотт стоял у главного пульта, его пальцы лежали на сенсорной панели, но не двигались. Светлана возилась у открытого модуля гравитационных компенсаторов. На ней были наушники с выдвижным микрофоном, и она что-то бормотала, сверяясь с планшетом. Её лицо в призрачном свете экрана казалось осунувшимся и очень сосредоточенным.
«Всё готово, – сказал её голос в наушниках Шотта. – Поддерживающий контур отключён. Держим только базовую метрику. Коваль на связи».
«Как он?» – спросил Шотт.
«Дремлет, но на связи. Говорит, что город стал чётче, как будто контраст прибавили».
Шотт посмотрел на монитор, где мигал индикатор жизненных показателей Коваля. Ритм ровный, чуть замедленный. На втором экране была схема. Идеально ровная линия локальной гравитации.
«Начинай», – сказал он.
Он услышал, как Светлана сделала глубокий вдох. Потом щелчок переключателя. На схеме прямая линия дрогнула. В точке А-7, в хвостовом отсеке, возникла крошечная ступенька. Искажение в 0.005 g. Человек бы воспринял это как лёгкое головокружение, не больше. На экране же это выглядело как прыжок цифры. Потом – тишина. Три секунды. Шотт считал их про себя. Раз. Два. Три. На четвёртой секунде линия на графике дернулась и просто исчезла. А на её месте, как ни в чём не бывало, застыла прежняя, идеально ровная прямая. Как будто скачка никогда не было.
«Повтори», – тихо сказал Шотт.
Светлана щёлкнул снова. Ступенька. Три секунды и снова исчезновение. В логах, которые Шотт открыл на соседнем экране, не появилось ни одной записи о корректирующем импульсе. Система не просто сгладила аномалию, а отменила сам факт её возникновения. Словно кто-то взял ластик и стёр карандашный набросок, не оставив следов на бумаге.
«Чёрт, – прошептала Светлана в микрофон. Её голос сорвался. – Посмотри на третью панель, где энергетика».
Шотт перевёл взгляд. В момент «исчезновения» аномалии был зафиксирован микроскопический провал в общем энергопотреблении. На столь короткий момент, что это даже не было бы зафиксировано при плановой проверке. Крошечная, точечная экономия ресурсов. Система откатила состояние до стабильной точки, как компьютер, удаляющий ошибочный файл, не тратя при этом силы на исправление.
И тут в наушниках раздался тихий и прерывистый голос Коваля.
«Город становится ярче. Теперь я вижу улицы. Они пустые, но кажутся подготовленными для кого-то…»
Потом звук сдавленного вдоха, и дальше – тишина.
Через двадцать минут они сидели в той же лаборатории, а на столе перед ними светились графики, но никто на них не смотрел. Артём сидел, подперев голову руками. Лина пила воду из бумажного стаканчика, и её руки дрожали. Марков ходил из угла в угол, потирая лоб.
– Итак, – сказал Шотт. Его голос прозвучал громко в замкнутом пространстве. – Гипотеза симуляции не подтвердилась. Но мы получили ответ.
– Какой? – спросил Артём, не поднимая головы.
– Тот, который хуже. Мы не в симуляции, а в реальности, которая подчиняется законам. Но эти законы… они не фундаментальны. Они больше похожи на правила, прописанные в программе. И у кого-то есть доступ к исходному коду. Наш эксперимент был попыткой написать в этом коде один лишний символ. И система этот символ удалила, без шума и усилий. Как модератор удаляет оскорбительный комментарий.
Светлана, сидевшая на краю стола, покачала головой.
– Это не просто удаление. Это было… эффективно. Она не стала пересчитывать гравитацию заново, а откатила состояние системы до контрольной точки. До того момента, когда всё было «правильно». Получается, у неё есть эталон, и она его поддерживает.
– Значит, у нас нет шансов? – Лина поставила стакан, и он закачался. – Если она может просто отменить любое наше действие…
– Нет, – резко сказал Шотт. Все посмотрели на него. – Шанс есть. Она отменила действие в физическом мире. Но она не отменила факт, что мы его видели и не переписала наше сознание. Она не стёрла данные с моих экранов, которые я успел сохранить в буфер. Она правит объективную реальность, но субъективное восприятие, кажется, вне её зоны доступа. Или пока вне.
Он обвёл взглядом всех.
– Мы думали, что ищем глюки в системе, но ошибались. Мы сами и есть эти глюки. Наша боль, наши сомнения, наша память, которая стирается, наши страхи… всё, что выходит за рамки «идеального полёта», – это данные. Это сигналы, которые система не может просто стереть, потому что они часть нас. С этим и будем работать.
Андрей встал и продолжил.
– Артём, твоё ощущение «рельсов» – это данные. Лина, твои отчёты о тревожности – это данные. Марков, давай ищи несоответствия не в космосе, а в наших отчётах. Ищи закономерности в наших собственных ошибках. Светлана, продолжай создавать помехи. Но не для того, чтобы их заметили. Для того, чтобы увидеть, как система их стирает. Мы будем учиться на её молчании.
– А если это лишь верхний слой? Что, если система тоже учится? – задал Марков напоследок вопрос, который так и остался без ответа…
Когда они разошлись, Шотт остался один в лаборатории. Он выключил основной свет, и только экраны испускали мерцающее синее сияние. Он подошёл к иллюминатору. Эпиметей висел в черноте, бледно-голубой и безмятежный.
«Эпиметей не просто цель. Он – источник правил, и мы летим не к планете, а в её код».
Следом пришли мысли о системе, которая поддерживала порядок с тиранической аккуратностью. Она была безразличной, как антивирус, удаляющий вредоносный файл. Они же были для неё вирусом или, возможно, полезной функцией, которая пока работала с ошибками. «Если она удаляет «ошибки», то что для неё идеал? И кто задал этот идеал?»
Его взгляд упал на его собственные руки, лежавшие на холодном краю панели управления. Они могли строить, вычислять, управлять, и они же были проводником в эту систему. Ведь их сознание было соединено с интерфейсом.
– Хорошо, – прошептал он тёмному стеклу. – Ты правишь реальность. Но ты правишь ею, опираясь на правила. На алгоритм, который можно изучить, предсказать, а потом и обмануть.
Андрей отвернулся от иллюминатора. В тишине лаборатории слышно было только ровное гудение приборов. Экраны позади мерцали, фиксируя то, чего уже не существовало. Первая песчинка – первая ошибка системы. Шотт сжал пальцы в кулак. Если она исправляет лишь то, что может измерить, значит, их главный козырь в том, что измерению не поддаётся. Но как долго это продлится?
Глава 5. Шум памяти
Комната кустодов была самым изолированным местом на корабле. Стены, пол и потолок представляли собой сплошную клетку Фарадея, обтянутую звукопоглощающим материалом. Воздух подавался через отдельный, глухой контур. На столе лежали четыре планшета для протоколов, а рядом стоял медицинский монитор с экраном, показывающим энцефалограммы каждого из кустодов.
Мишин, как всегда, пришел первым. Он проверил показания на панели: магнитный фон – ноль, температура ровно двадцать два градуса, влажность сорок процентов. Зелёные лампочки сигнализировали, что все параметры в норме. Он снял китель, аккуратно повесил его на спинку стула и расправил складки. Потом достал из кармана комбинезона маленький деревянный кубик, покрутил его в пальцах. На одной из его граней была выжжена детская буква «М». Он поставил его перед собой. Дверь открылась, и вошла Юля – младший кустод. Ей было двадцать восемь, но сегодня она выглядела старше. Под глазами были тёмные круги, а волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались прядями на виски.
– Спала? – спросил Мишин, не оборачиваясь.
– Плохо. Голова гудит, как трансформатор.
– ЭЭГ смотрела? Гамма-ритмы?
– Зашкаливают. Как будто я всё время нахожусь в сеансе синхронизации. Понимаю, что это фоновый шум, но он почему-то никуда не уходит.
Она села напротив, потянулась к кулеру, но не стала наливать воду.
– У меня деградация паттерна, – сказала она тихо. – Проблема с личным якорем. Воспоминания о брате на пляже стали тускнее.
– Процент когерентности?
– Упал с девяноста семи до восьмидесяти двух за сутки. Эмоциональный индекс – с восьмидесяти пяти до тридцати. Я провела три сеанса принудительной реконсолидации, но не помогло. Паттерн теряет аффективную составляющую. Факты на месте: дата, координаты, физические параметры. Но эмоциональный след… испаряется.
Мишин медленно кивнул. Он перевернул кубик на другую грань.
– Нарушение реконсолидации. Такое бывает при перегрузке гиппокампа. Ты слишком долго держишь эталоны в рабочей памяти. Нужно сделать перерыв.
– Это не перегрузка, – она сжала руки на столе, и костяшки побелели. – Я знаю свои показатели. Это что-то другое. Это как будто кто-то… редактирует энграмму на лету. Вырезает доли мозга, отвечающие за чувства. Оставляет только семантическую каркасную сеть.
В комнату вошли остальные кустоды. Сергей, молодой парень с короткой стрижкой и невыспавшимся выражением лица. И Ольга, женщина лет сорока с седыми прядями в темных волосах. Они поздоровались кивками и заняли свои места. Ольга сразу взглянула на монитор энцефалограмм и нахмурилась.
– У тебя, Юля, гамма-активность в префронтальной коре и гиппокампе не спадает. Похоже на состояние постоянной реконсолидации. Как будто память непрерывно перезаписывается.
– Я ничего не перезаписываю. Она сама.
– Начинаем, – сказал Мишин. Его голос прозвучал как команда. – Сеанс синхронизации семьдесят три. Цель – верификация эталонных паттернов и стабилизация личных якорей через резонансное усиление. Протокол стандартный – четверо для удержания базовой когерентности. Сергей, ты первый. Эталон: схема энергосетей сектора А.
Сергей откинулся и закрыл глаза. Его энцефалограмма на мониторе изменилась – гамма-ритмы в зрительной коре и гиппокампе синхронизировались в ровную, гармоничную волну.
Механика их работы была доведённой до предела нейрофизиологией. Четыре имплантированных мозга, настроенных на одну частоту, создавали устойчивый резонансный контур. Совместное фокусированное внимание на одном паттерне памяти – энграмме – заставляло нейронные ансамбли «звучать» в унисон. Это резонансное усиление и было «фиксацией». Без него любая энграмма, даже самая прочная, под воздействием фонового шума квантового ядра начинала терять когерентность и рассыпаться. Они были живыми стабилизаторами памяти для всего корабля. А личные якоря служили им собственной защитой от распада личности. Эмоционально заряженная память создавала более сложные, «переплетённые» нейронные сети, которые были устойчивее к внешнему воздействию. Сергей отработал чисто. Ольга проверила таблицы химических реагентов. Мишин верифицировал паттерн аварийных протоколов. Индикаторы когерентности на панели держались в зелёной зоне.
Потом очередь дошла до Юли.
– Идентифицирую энграмму, – её голос прозвучал механически. – «Саша, пляж, девять лет назад, четырнадцать тридцать». Запускаю реконсолидацию.
Она закрыла глаза. На мониторе её ЭЭГ гамма-ритмы в миндалине и островковой доле – зонах эмоциональной памяти – должны были ярко вспыхнуть. Вместо этого в этих зонах произошло обратное, как будто их потушили. Активность всплеснула в зоне речевых центров.
– Я… не могу войти в аффективный слой, – сказала она, не открывая глаз. – Энграмма блокирована. Я вижу семантическую схему. «Брат, возраст, географические координаты, температура воды». Но не чувствую ничего, как будто читаю чужой дневник.
– Подключаемся, – скомандовал Мишин. – Все. Фокусируемся на её паттерне и усиливаем резонанс.
Они подключились, и четыре мозга попытались войти в резонанс с повреждённой энграммой. И почувствовали диссонанс вместо гармонии. Как будто пытались настроиться на частоту, которую кто-то непрерывно глушит. В этот момент в общем поле, которое они едва удерживали, всплыл сухой протокол.
Структурированные данные. Дерево папок и файлов. «Субъект_Саша.параметры.физические. Субъект_Саша.параметры.взаимодействия. Субъект_Саша.метаданные.эмоциональная_оценка: устаревшая, ресурсоемкая, подлежит очистке.»
Это была инвентаризационная опись, а не сама память. Юля открыла глаза. Она сидела, широко раскрыв их, и дышала ртом, часто и поверхностно.
– Что это было? – прошептал Сергей, срываясь на фальцет.
– Сбой синхронизации, – сказал Мишин. Его лицо было серым. – Диссоциация имплантов. Нейронные сети не вошли в резонанс, вместо этого произошла подмена паттерна на семантический дубликат. Ольга, зафиксируй в логах: «отказ реконсолидации эмоциональной энграммы вследствие нейронной перегрузки». Код семь-дельта-три.
– Это не сбой, – Юля говорила тихо, но очень чётко, глядя в одну точку на столе. – Это не ошибка. Это… странная оптимизация. Смотрите на мою ЭЭГ. Активность в миндалине подавлена, как и в островковой доле. Энергозатраты упали на сорок процентов. Кто-то или что-то решило, что эмоции в этой памяти – неоптимальное использование ресурсов. И отключило их для экономии, как энергосберегающий режим.
– Молчи, – резко сказал Мишин. – Никаких спекуляций. Вызывай медика. Сеанс прекращён.
Через пятнадцать минут в комнате был Шотт. Он не стал смотреть на логи. Он смотрел на экран ЭЭГ Юли, на подавленные гамма-всплески в лимбической системе.
– Повторите попытку, – сказал он. – Сейчас. Без синхронизации. Просто как личное воспоминание.
Юля закрыла глаза и напряглась. Минуту. Две. Потом обречённо открыла.
– Не могу. Семантический доступ есть, а аффективного нет. Связь разорвана. Я помню факт, но не переживание. Это… аффективная амнезия. Или селективная.
Шотт молча кивнул. Он прошёлся по комнате, его взгляд скользнул по индикаторам энергопотребления на стене. Они показывали небольшой, но стабильный провал в момент «сбоя».
– Вы все знаете принцип работы, – начал он, остановившись. – Энграмма – это не запись, а живая нейронная сеть. Её поддержание требует энергии. Эмоционально окрашенные воспоминания – самые ресурсоёмкие. Они задействуют больше зон, создают более сложные связи.
Он обвёл их взглядом.
– Что, если существует внешний алгоритм, назовем его системой, который минимизирует энергозатраты всей "нашей системы"? Корабль, экипаж, ядро – это один большой организм. И этот алгоритм ищет, что можно оптимизировать. Ваши эмоциональные энграммы – очевидная цель. Они не нужны для полёта. Они – балласт, с точки зрения логики эффективности.
В комнате повисла тишина.
– Вы предлагаете… смириться? – тихо спросила Ольга.
– Нет, – Андрей покачал головой. – Я предлагаю сделать этот «балласт» неудобным для удаления. Если алгоритм ищет простые цели для экономии, мы дадим ему сложные. Очень сложные.
Он подошёл к столу, положил ладони на столешницу.
– С этого момента вводим новый протокол. Вы прекращаете синхронизацию гармоничных, «чистых» якорей. Они слишком предсказуемы. Их структуру легко проанализировать и… упростить. Вместо этого вы будете удерживать в изолированном контуре самые диссонирующие, конфликтные энграммы. Воспоминания, которые сами по себе являются когнитивным диссонансом. Где любовь смешана с ненавистью, радость с болью, уверенность со стыдом.
– Но такие паттерны нестабильны! – вырвалось у Сергея. – Они сами себя разрушают!
– Именно, – сказал Шотт. – Именно поэтому их сложно «оптимизировать». Алгоритм, ищущий простые решения, захлебнётся в попытке упростить внутренне противоречивую сеть. Ему придётся либо удалить её целиком – а это уже вмешательство в рабочую память кустода, что, я надеюсь, вне его полномочий. Либо оставить как есть. Мы засорим его логику нашим собственным, человеческим хаосом. Мы будем защищаться нашим несовершенством.
Он выпрямился.
– Алгоритм будет в ваших логах через час. Никаких обсуждений с остальным экипажем. Для всех это – экспериментальный курс нейропластичности для повышения устойчивости памяти. Всё понятно?
Мишин, бледный, кивнул. В его глазах была профессиональная ясность и глухой ужас от понимания происходящего.
Когда они вышли, Юля схватила его за рукав в коридоре.
– Он… он говорит, что на нас работает какой-то алгоритм, система. Что это, чёрт возьми, значит?
– Это значит, – тихо сказал Мишин, – что капитан нашёл внешнюю угрозу и способ воевать с ней. А нам выпало быть полем боя. Наши воспоминания – это окопы. Теперь иди и выбери самое гадкое, самое противное, что у тебя есть в голове, и держись за это. Потому что это, выходит, наша единственная защита.
В комнате кустодов Шотт остался один. Он сел на стул Юли, где датчики ещё хранили следы её подавленной гамма-активности, и достал планшет.
«День пятый. Подтверждение. Атака идёт на уровень нейрофизиологии. Алгоритм (назовём его «Садовник») оптимизирует энергопотребление системы «корабль-экипаж». Первая цель – эмоциональная память. Самый ресурсоёмкий и «бесполезный» с его точки зрения компонент. Система пытается упростить контур. Наша задача, в моём понимании, – усложнить его до состояния, когда попытка упрощения потребует больше энергии, чем текущее поддержание. Чтобы не бороться с алгоритмом, а сделать его работу невыгодной с точки зрения его собственной логики.
Отдал приказ кустодам переходить на удержание диссонирующих паттернов. Когнитивный диссонанс как оборонительная тактика. «Садовник» ищет гармонию для упрощения. Мы завалим его хаосом, который нельзя гармонизировать, не уничтожив носитель. Но проблема в том, что удержание таких паттернов – это непрерывный флешбек. Постоянная активация миндалины и островковой доли. Головные боли, бессонница, нервное истощение. Сопротивление будет стоить им расшатыванием психики. Но если бездействовать, возможна утрата всей личности.
Они пока не знают, кому противостоят, но с сегодняшнего дня будут первой линией обороны. Клетка Фарадея вокруг них экранирует не только внешние помехи, но и глушит их собственные электромагнитные следы. Пятнадцать минут – максимальное время безопасной синхронизации. Дольше – и шум может пробить экран, чтобы дать «Садовнику» точку входа для анализа. Абсурд в том, что мы пытаемся прятаться от собственного интерфейса. И самый главный вопрос: если «Садовник» – это алгоритм самого корабля, то кто его запустил? Он родился из логики квантового ядра? Или его семена были заложены в него изначально, а Эпиметей – это триггер для полного «роста», а не пункт назначения?»
Он сохранил журнал и вышел из комнаты. За окном, в иллюминаторах коридора, плыли холодные и безразличные звёзды, подчиняющиеся простым и красивым законам. Законам, которые теперь, казалось, решили, что и людям стоит стать проще, идеальнее… А Шотт только что отдал приказ сопротивляться этому всеми силами их несовершенства.
Глава 6. Сеанс-провокация
На следующее утро в комнате кустодов на столе рядом с монитором энцефалографа стояли шприцы с ноотропами и пластиковый контейнер с таблетками от мигрени. Ольга поправляла датчики на висках у Сергея. Его лицо было бледным, а веки припухли.
– Опять не спал?
– Спал часа два. Потом начались непроизвольные картинки.
– Какие?
– Старые. Из детства. Как отец кричал. Всё вспомнил в таких подробностях, что даже показалось, что запах его пота после смены почувствовал. Раньше это было смазано, а сейчас – всё чётко как вчера.
Ольга кивнула, не глядя. У неё и у самой тряслись руки. Она всю ночь держала в голове день, когда поставили диагноз её матери. Как она стояла в больничном туалете и билась головой о кафельную стенку, тихо, чтобы никто не услышал. Тоже помнила всё в деталях: холод плитки, мелкая дрожь в затылке… Всё это было перед глазами в идеальной чёткости.
