Роб Берт Проекция

Глава 3. Синхронизация

Андрей вошёл на мостик ровно в шесть. Каждый член экипажа согласно расписанию вахт был на месте. Не было привычных потягиваний, зевков и стука чашек о стол. Все сидели прямо и смотрели на экраны. Тишина была подозрительная, как перед стартом ракеты, которая уже никогда не взлетит.

– Доклады, – сказал Шотт. Его голос прозвучал грубо в этой тишине.

Голоса посыпались один за другим, четко и без пауз.

– Навигационные контуры стабильны. Курс удерживается автоматически. Поправка не требуется.

– Когерентность ядра на отметке девяносто семь процентов. Деградации нет.

– Энергетика в зеленой зоне. Расход на тридцать восемь процентов ниже планового.

– Физиологические показатели экипажа в норме и стабильны.

Лина произнесла последнюю фразу, глядя в свой планшет. Она не подняла глаза. Шотт посмотрел на нее, а затем на всех остальных. У всех у них было одно и то же спокойное и пустое выражение лица. Как у людей, которые крепко спят с открытыми глазами.

– Выспались? – резко спросил он.

Несколько голов повернулись к нему. Артем кивнул.

– Да, капитан. Отлично выспался.

– У меня сон был без сновидений, – сказала девушка с поста связи. – Очень глубокий.

«Сон без сновидений, – зафиксировал где-то в подсознании Шотт. – Идеальный отдых, как по инструкции».

– Хорошо, – сказал он. – Приступайте к плановым работам. Сеанс поддержания когерентности через час.

Он прошел к своему креслу, делая вид, что изучает сводку, а сам краем глаза наблюдал. Через несколько минут Артем потянулся к кружке с водой, а Светлана на другом конце мостика поправила точно такой же стакан. Их движения были зеркальными. Потом инженер третьего контура почесал переносицу и одновременно с ним то же самое сделала девушка-связист. Подозрительная синхронность озадачила Андрея, и он встал и вышел в коридор. Ему нужно было подышать. В стороне от мостика он прислонился к стене и закрыл глаза. В голове стучала одна мысль. Они все успокоились и вошли в ритм, а он выпал из него. Его слух ещё ловит фальшивую ноту в этом новом гудении. Или это фальшивит уже его собственный мозг?..

В десять ноль-ноль весь операторский состав занял места в креслах синхронизации. Комната напоминала стоматологический кабинет. Белый пластик, жужжание аппаратуры и запах озона.

– Готовы, – сказал Шотт в общий канал. – Начинаем.

Он откинулся и закрыл глаза. Импланты в висках напомнили о себе слабым холодным жжением. Сначала ничего не было, но потом появился гул. Он зародился где-то в затылке и медленно рассеивался по всему телу. Низкий, ровный, как звук огромного трансформатора где-то под землей. Потом где-то на краю сознания возникло изображение. Кристалл. Он был идеальным. Абсолютно симметричная структура из пересекающихся линий. Она вибрировала, и с каждым ударом пульса общий гул становился четче. Шотт чувствовал, как его собственные мысли замедляются, выстраиваются в ряд, подстраиваются под этот ритм. Становится легко и спокойно, внутренний диалог остановился. Нужно только отпустить…

И тут он почувствовал что-то чужое. Это было похоже на прикосновение ледяной иглы к мозгу. Быстро, четко и без эмоций. Чужое присутствие не думало, а корректировало. Мгновенный импульс, и вибрация кристалла стала еще ровнее, а гул еще чище. Исчезла едва заметная рябь, которую Андрей даже не успел осознать. Это явно был не член экипажа. Их мысли были теплыми, путаными и живыми. Это же было что-то холодное и искусственное, как программа. Она была здесь, с ними, внутри их общего разума. И она настраивала их, как инженер настраивает прибор. Шотт попытался удержать панику. Он не мог выйти из сеанса раньше времени – это нарушило бы синхронность. Он должен был терпеть и чувствовать, как эта ледяная игла время от времени вонзается в коллективное поле и что-то поправляет. Делает их более эффективными или более послушными. Сеанс длился двадцать минут. Когда гул стих, Андрей открыл глаза. Его тело было покрыто липким холодным потом, а голова раскалывалась. Вокруг него люди мягко откидывались в креслах. На их же лицах было умиротворение, почти блаженство.

– Ох, – тихо сказал Артем, потягиваясь. – Как будто заново родился. Никогда такого не было.

– Да, – кивнула девушка-связист. – Так легко. Прямо эйфория какая-то.

Они улыбались и переглядывались, чувствовали себя прекрасно. Шотт встал и покачнулся, ноги его едва держали. Он молча вышел из комнаты, оставив их делиться ощущениями. Ему физически было плохо, как после отравления, в отличие от остальных. Но не это было главным. Их ведут не снаружи, а изнутри. И этот чистый, прекрасный гул, который дарил им покой – это и есть голос навигатора. Им просто нравится, как он звучит. Андрей шел по коридору, держась за стену. В ушах все еще стоял тот ровный, идеальный гул. Он боялся, что он никогда не стихнет…

В пятнадцать ноль-ноль Марков, главный по науке, вызвал всех старших на совещание в лабораторию. У него было лицо человека, который нашел клад и теперь боится, что это мина. Шотт вошел последним. Воздух в лаборатории чуть ли не искрил от возбуждения. Ученые столпились вокруг главного экрана. На нем висели спектрограммы, диаграммы состава, температурные карты.

– Ну, – сказал Шотт. – Что у нас?

Марков обернулся. Его глаза блестели. Он был похож на ребенка, который увидел чудо и еще не понял, что оно может его съесть.

– Планета, капитан. Она… она идеальна.

– Конкретнее.

– Атмосфера. Азот – семьдесят восемь целых две десятых процента. Кислород – двадцать одна целая. Аргон – девять десятых. Это не «похоже на Землю». Это цифры из нашего учебника. До второго знака после запятой.

– Могло совпасть.

– Совпало… всё, – Марков замер над экраном, словно боясь поверить. Он ткнул пальцем в график. – Изотопы углерода. Соотношение C-12 к C-13. Точно как в наших учебниках для колонистов. Как будто кто-то взял и скопировал.

Он переключил вкладку.

– Вода. Дейтерий. То же соотношение. Ни больше, ни меньше.

Разговоры смолкли. Марков замер, не отрываясь от графиков. Кто-то сзади нервно кашлянул.

– Почва, – продолжил Марков, голос дрогнул. – Ни токсинов. pH – как для пшеничных полей. Температура… плюс двадцать два. Даже ветер. Он не случайный. Он рассчитан.

Он обернулся, глаза широко раскрыты:

– Такого не бывает. Такого попросту не может быть.

Он замолчал, переводя дух. В комнате снова повисла тишина.

– Рай, – прошептал кто-то сзади. – Мы нашли рай.

Шотт смотрел на цифры, а они плыли перед глазами такие ровные и снова идеальные.

– Техносфера? Радиосигналы?

– Ничего, – покачал головой Марков. – Тишина. Полная. Но…

– Но что?

– Но и радиационного фона нет. Нет следов вулканической активности в опасных зонах. Нет аномалий магнитного поля. Нет… хаоса. Природа не работает с такой точностью, капитан.

Светлана, стоявшая у стены, громко рассмеялась. Коротко и грубо.

– Лабораторный образец, – сказала она. – Кто-то выкатил нам лабораторный образец планеты. Собрал под нас, как конструктор. Вы что, не видите?

Научники зашевелились. Кто-то начал что-то бормотать про уникальные условия, про удачу.

– Удача? – Светлана резко хлопнула по экрану, и графики вздрогнули. – Это не удача. Это… – она замерла, глядя на ряды цифр, – …как будто мы заказали планету в интернет-магазине.

Провела пальцем по строке с изотопами:

– Вот наши требования. Вот – её данные. Совпадает до запятой. Даже температура – плюс двадцать два. Точно как в наших расчётах.

Повернулась к коллегам, глаза широко раскрыты:

– Кто-то знал, что нам нужно. Ещё до того, как мы сюда прилетели.

В тишине лаборатории теперь слышалось только гудение аппаратуры да чей-то нервный щелчок ручкой. Учёные перестали перешёптываться, отодвинулись от экрана, как от чего-то заразного. Теперь все смотрели на цифры не с восторгом, а с медленным и растущим недоверием.

Артем, стоявший в дверях, проговорил:

– Может, они просто… дружелюбные? Подготовили все для гостей?

«Дружелюбные?» – Шотт посмотрел на Артёма с внезапной усталостью и позволил себе повысить голос. – Лабораторная крыса в идеально чистой клетке с кормом по графику тоже могла бы назвать учёных дружелюбными. До момента вскрытия. Проверяй всё.

Он отодвинулся от экрана.

– Всем спасибо. Совещание окончено.

Через десять минут Шотт собрал у себя старших. Артем, Светлана, Лина, Марков и остальных. Они сидели и смотрели на него. На столе между ними висел в воздухе прекрасный и чужой Эпиметей.

– Новые приказы, – начал Шотт. Он не стал тратить время на предисловия. – Первое. Все данные по планете получают гриф «Капитан и начальники отделов». Никаких обсуждений в общих чатах. Никаких разговоров в столовой. Второе. Марков, ваша задача – искать в данных несоответствия. Слишком ровные графики. Повторяющиеся паттерны в случайных выборках. Все, что выглядит как сигнал, а не как шум природы.

– Но мы уже проверили…

– Проверьте иначе. Представьте, что вы ищете подпись конструктора, как у художника на картине. Третье. Светлана.

Она подняла голову.

– Физическая проверка всех внешних датчиков. Калибровка по бортовым эталонам. Я хочу быть уверен, что мы видим планету, а не картинку, которую нам показывают.

– Это займет дни.

– Тогда начинайте сейчас.

– Четвертое. Лина. Мониторинг экипажа. Любые изменения в когнитивных функциях, в памяти, в эмоциональных реакциях. Особенно после сеансов синхронизации.

– Хорошо.

– И последнее, – Шотт обвел их всех взглядом. – Если кто-то из младшего состава начнет говорить про «рай», про «подарок судьбы», про то, что нам просто везет – жестко пресекайте. Мы не выиграли в лотерею. Нам прислали приглашение, и я хочу знать, что написано мелким шрифтом внизу. Всем понятно?

Они молча кивнули. Марков выглядел подавленным, Светлана сосредоточенной, а Лина испуганной.

Артем поднял руку.

– Вопрос.

– Говори.

– А если… если они правда дружелюбные? Если это просто помощь? Мы же можем все испортить своей паранойей.

Шотт посмотрел на него. На главного пилота, который все еще хотел верить в сказку.

– Если они дружелюбные, Артем, то им нечего бояться нашей проверки. А если нет… то нам тем более нечего терять. Всем за работу…

Было два часа ночи, и Шотт сидел у себя в каюте. Основной свет был выключен, только настольная лампа отбрасывала желтый круг на стол.На экране компьютера был открыт его личный журнал. Запись с грифом «Только для капитана». Курсор мигал на пустой строке.

Он потянулся к рамке с фото. Бумажная фотография без единой царапины. Печать на нанобумаге: не выцветает и не рвётся. Но он всё равно касался её кончиками пальцев, будто проверяя: здесь ли она? Сын смеялся, а солнце отражалось в воде. Всё было на месте. Но Андрей боялся, что стоит закрыть глаза, и этот момент начнёт растворяться. Он попытался услышать тот смех, но вместо него в памяти отозвался тихий и невнятный писк. Как будто кто-то стёр оригинальную запись и поверх неаккуратно наложил дешёвый звуковой эффект. Он отложил рамку и повернулся к клавиатуре, а его пальцы легли на клавиши.

Личный журнал. День второй после прыжка.

Экипаж стабилизируется слишком быстро и слишком ровно. Как будто их подключили к чему-то и подстроили.

После сеанса синхронизации я почувствовал чужое присутствие. Оно скользило по краю сознания, как палец по стеклу, и корректировало, делало нас «эффективнее». Но чего стоит эта эффективность?

Планета не реальна. Это модель, собранная по нашим же спецификациям. Кто-то давно получил наши чертежи на «рай» и точно по размеру построил его для нас.

Гипотеза: это не контакт, а стыковка. Мы – модуль, который должен причалить к готовой станции. Они ждали совместимый интерфейс настроенных людей внутри.

Вопрос: можем ли мы отказаться? Или механизмы стыковки уже запущены, и наше «управление» – это просто иллюзия? Проверю системы в ручном режиме без синхронизации. Нужно найти сбой или след от вмешательства.

Но есть проблема. Я перестаю доверять своим ощущениям. После сеанса синхронизации сильно болит голова. Память на личное… стала хуже. Я забыл, как смеётся мой сын. Я пытаюсь вызвать его в памяти и слышу игру воображения, а не его смех.

Может, это тоже часть процесса. Они стирают личное, чтобы освободить место для… чего? Для их данных?

Я боюсь не за экипаж, а за себя. Потому что часть меня уже согласна и думает: «Так проще и правильнее». Если я ещё могу что-то решать…

Конец записи.

Он сохранил файл, поставил пароль и потушил лампу. В темноте он сидел и смотрел на слабый свет от главного экрана. Там, в черноте космоса, висел Эпиметей. Андрей думал о том, что они сканировали планету целый день. Собирали данные и строили гипотезы, а что, если планета в это время сканировала их?

Глава 4. Первая песчинка

Хронометрист Игорь Кошкин с хрустом разогнул спину и уставился на экран. Рутинная сверка с Землёй была окончена, и зелёная галочка «синхронизировано» мигала, как и положено. Но чуть ниже, в строке «локальный нарративный дрейф», стояла цифра, и это был не ноль. Он потёр переносицу, оставив жирный отпечаток на стёклах очков, и перезапустил протокол. Его широкие, короткие пальцы неуклюже тыкали в сенсорную панель. Вторая чашка крепчайшего кофе заваривалась в автомате позади, заполняя крошечную кабину запахом свежемолотых зёрен.

«Сверка завершена. Расхождение с эталоном Земля: плюс три десятых наносекунды. Локальный нарратив нестабилен».

Автоматический голос прозвучал слишком громко в тишине, и Игорь вздрогнул. Он откинулся на стуле, который жалобно заскрипел, и прислушался к себе. К ритму, который он вёл в голове с момента прыжка. Этот ритм и был его работой – внутренний, размеренный рассказ, в который он укладывал каждое значимое событие корабля. «Третий день. Шесть утра. Смена три завершает дежурство на мостике. Смена четыре в каютах, завершает цикл сна. Когерентность ядра на девяносто семи процентах. Генераторы гудят на частоте ровно сорок четыре герца…»

И вот здесь, между «гудят» и «сорок четыре», он почувствовал едва уловимое спотыкание. Не пробел, а скорее рывок, как будто плёнку в старом проекторе на миг зажевало, а потом она дёрнулась и побежала дальше. Ничего не изменилось, но ощущение ошибки, пропущенного кадра, осталось. Оно сверлило мозг, как забытое слово на кончике языка.

– Чёрт, – прошептал он, вставая и начиная мерить шагами три метра от стола до двери. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Это была не просто цифра. «Нарративный дрейф» означал, что ткань их локального времени, удерживаемая волями хронометристов, дала микроскопическую, но реальную трещину. Если в ней запустить прыжок, последствия могли быть любыми: от возвращения в прошлую точку маршрута до размазывания экипажа во времени. Кофе был готов. Игорь взял картонный стакан, обжёг палец, выругался ещё раз и, не отпив ни глотка, решительно двинулся к капитанской каюте. Стакан в его руке слегка подрагивал, и коричневая капля упала на чистый серый пол.

Шотт сидел за столом, разбирая отчёт Светланы о «призрачном» расходе энергии. Он услышал быстрые, тяжёлые шаги в коридоре ещё до стука. По тому, как Игорь дышал за дверью – коротко и прерывисто, – было ясно: проблема.

– Войдите.

Игорь ввалился внутрь, лицо было бледным, а на лбу выступил пот.

– Капитан. Протокол синхронизации выявил аномалию. Дрейф в три десятых наносекунды. В локальном нарративе.

Он выпалил это одним предложением, почти не делая пауз между словами. Шотт отложил планшет и сложил руки перед собой. Его лицо не изменилось.

– Время обнаружения?

– Три минуты назад. Я перепроверил дважды. Оборудование исправно.

– Сопутствующие события в этом временном окне? – Шотт уже тянулся к своему терминалу, его пальцы летали по клавиатуре, вызывая сводные логи. – Скачки напряжения, сбои связи, что угодно.

– Я… я не смотрел. Я сразу пошёл к вам.

– Напрасно. Садитесь и отдышитесь.

На экране развернулась временная шкала. Шотт сузил окно до пяти минут вокруг отметки, указанной Игорем. Параллельно шли графики: энергопотребление по секторам, активность нейроинтерфейсов и физиологические показатели экипажа. Он искал иголку в стоге сена, и его взгляд методично сканировал ряды цифр.

– Вот, – он ткнул пальцем в едва заметный пик на графике энергопотребления в секторе нуллификаторов. Пик длился 0.01 секунды и тут же вернулся к норме. – Сектор три. В то же самое время.

Он открыл другой лог, медицинский. Автоматические датчики в жилых отсеках. Возле фамилии «Коваль, К.И.» горела жёлтая метка: «Кратковременный болевой нейровсплеск. Амплитуда 73 мкВ в диапазоне гамма‑ритма… Время… Оно совпадало с точностью до миллисекунды.

– Коваль, – тихо сказал Игорь, словно вспомнив что-то очень неприятное. – Он вскрикнул во время нашего утреннего сеанса. Я думал, ему плохо с сердцем.

– Ему было не «плохо», – Шотт закрыл логи и повернулся к хронометристу. Его голос был низким и очень чётким. – Он получил пробой. Его сознание, вместо защиты, на миг получило доступ… к тому, что находится за пределами нашего контура. Этот всплеск и стал помехой в общем поле. И наша реальность, которую мы вместе вязали из нейронных импульсов, в этом месте дрогнула. Нарратив дал трещину. А вы почувствовали это как сбой ритма?

Игорь кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Значит, это не два разных сбоя, а причина и следствие. Аномалия не где-то снаружи, Игорь. Она вписана в наш собственный рабочий контур. И когда мы её задеваем, система всей своей тяжестью отзывается вот такими микроскопическими землетрясениями. Только вот фундамент у нас один на всех, и он уже не цельный…

Машинный отсек гудел низким, монотонным гулом. Светлана, залитая холодным светом аварийных ламп, копалась в открытом коммутаторе, когда к ней подошёл Андрей. Она, не оборачиваясь, узнала его по звуку шагов. При этом ткнула отвёрткой куда-то вглубь панели.

– Ты уже видел логи, – заявила она, не оборачиваясь. Её голос прозвучал глухо из-за кабеля во рту. – Три десятых наносекунды в нарративе. Микровсплеск у Коваля. Совпадение явно не случайное.

– Я видел, – сказал Шотт, остановившись рядом. Он прислонился к стойке, уставленной калибровочными приборами. – Что думаешь?

Светлана наконец выплюнула кабель, встала и вытерла руки об комбинезон.

– Думаю, что это хорошо.

– Объясни.

– Теперь есть число. Конкретное и привязанное ко времени, месту и человеку. Это не аномалия, а симптом. У которого есть причина.

Она потянулась к планшету, закрепленному на стене, и вызвала схему энергосетей.

– Коваль – это как наш больной зуб. Или, может быть, как антенна. Через него идёт сигнал, который нам не принадлежит. И этот сигнал конфликтует с нашими внутренними процессами. До следующего раза, а он точно будет. Гарантирую, он сейчас лежит и видит этот чёртов город под закрытыми веками.

– Что предлагаешь?

– Формально? Усилить его седацию и изолировать от контуров. Фактически? Наблюдать и записывать всё, что с ним происходит. И ждать, пока «некто», назовём его или её системой, не сделает следующий шаг. Потому что она его сделает, так как заинтересована в контакте не меньше, чем мы. Только её интересы, я подозреваю, лежат в области апгрейда.

Она наконец обернулась. На её лице, испачканном проводкой, не было ни страха, ни азарта, а только уверенность в сказанном.

– Мы для них – прошивка, которая вышла в сеть. Дико устаревшая, полная багов, но способная к обучению. Они будут пытаться нас обновить. А сбой во времени – это первый конфликт файлов. Представь, что будет, когда начнётся основная закачка.

Она отвернулась и снова склонилась над панелью, закончив разговор. Шотт постоял ещё мгновение, слушая гул генераторов, который теперь казался ему не фоном, а пульсом чего-то огромного и постороннего. Затем развернулся и пошёл к медблоку. Ему нужно было взглянуть на Коваля…

Шотт сидел в своей каюте и смотрел на вентиляционную решётку над столом, пытаясь представить, куда ведёт этот тёмный квадрат. Вдруг дверь сдвинулась без предварительного стука, и на пороге появился Артём. Его обычно идеально заправленная синяя форма была расстёгнута на две верхние пуговицы, а под глазами виднелись явные следы недосыпа.

– Можно?

– Уже вошёл. Что случилось?

– Ничего. Всё отлично, понимаешь?

Артём прошёлся по каюте, его сапоги глухо стучали по металлическому полу. Он остановился у стола, взял в руки пустую кружку с надписью «Лучшему папе» и покрутил её.

– Я тут подумал. Эта ошибка времени… идеальная планета, видения. Это всё как-то слишком. Слишком чётко, слишком правильно, как в симуляции. Словно мы в тренажёре, понимаешь? Ты же сам говорил, что первый прыжок должен был быть грязным. А он был идеальным. Как будто мы до сих пор не летим, а находимся в барокамере на Земле, и учёные кормят нас виртуальными картинками. И эти сбои… это просто глюки рендеринга. Ошибки в программе.

Он поставил кружку на место, не глядя. Пластик глухо стукнул о стол.

– И что? – спросил Шотт. Его голос звучал спокойно, даже устало.

– Что «и что»? Это же меняет всё! Если это симуляция, то Эпиметея нет. Нас просто тестируют. И все эти аномалии – не угроза, а баги. Их можно найти, задокументировать, и тогда… тогда нас, наверное, допустят к настоящему полёту. Или хотя бы скажут, в чём дело.

Артём улыбнулся. Это была нервная, растянутая улыбка, одними губами.

– Гипотеза, – сказал Шотт. Он отодвинулся от стола, и кресло скрипнуло. – Интересная, но, думаю, бесполезная.

– Почему?

– Потому что если мы в симуляции, то всё, что мы делаем, – это часть программы. Твои сомнения, мой анализ, наш разговор. Всё по сценарию. Любая проверка будет запрограммированным результатом. Мы не можем доказать или опровергнуть это изнутри. Это логическая петля.

– Но попробовать можно! Есть же стандартные тесты! Искать артефакты сжатия, проверять законы физики на противоречия…

– Артём. Посмотри на себя. Когда ты последний раз спал?

– При чём тут это?

– Твои руки дрожат. Ты говоришь быстро, почти не делая пауз. Ты сейчас предложил мне искать глюки в матрице. Это не мышление пилота, а какая-то истерика.

Артём покраснел и сжал кулаки, но через секунду снова разжал.

– Это не истерика, а надежда, что мы не летим в пасть к чёрт знает чему. Что всё гораздо проще.

– Надежда – плохой советчик. Садись.

Шотт кивнул на стул. Артём медленно опустился, и его тело под грузом усталости размякло.

– Хорошо, – сказал Шотт. – Давай проверим. Соберём группу. Ты, я, Светлана, Марков, Лина. Обсудим твою гипотезу. Если есть разумные тесты – проведём. Но не для того, чтобы успокоиться. Для того, чтобы исключить один из вариантов. Договорились?

Артём кивнул, глядя в пол. Его энтузиазм внезапно испарился, оставив лишь смутную усталость.

– Договорились.

Когда дверь за Артёмом закрылась, Шотт снова посмотрел на логи, на совпавшие миллисекунды. «Мы не можем ждать, – констатировал он. – Каждый час в этом контуре делает нас более совместимыми. Сны, видения, сбой памяти… Это не атака, а полноценная интеграция. Нужно действовать, пока мы ещё можем назвать это аномалией»…

Лаборатория модуля B-4 была завалена оборудованием. На столе рядом с микроскопом валялась открытая пачка галет, крошки разлетелись по клавиатуре. Марков, главный научный специалист, жевал одну из них, стоя у большого экрана. На нём была выведена трёхмерная модель локального пространства-времени вокруг «Проекции», испещрённая кривыми и цифрами. Когда вошли Шотт и Артём, там уже были Светлана и Лина. Светлана сидела на столе, болтая ногами в тяжёлых ботинках. Лина стояла у стены, скрестив руки на груди. На ней был не халат, а обычный серый комбинезон, и она выглядела как человек, которого только что разбудили.