Рин Вейрд Ангелы Бездны

ПРОЛОГ.

ЛЕГЕНДА О ДВУХ ПЕРВЫХ.

В начале времён Боги воздвигли башню на земле Аид – высокую, чёрную, как трещина в мироздании. В её недрах они заточили Древнее Зло:

-Гнев, что сжигает души;

-Страх, что леденит кровь;

-Боль, что ломает волю;

-Лживые тени, что шепчут в темноте.

Боги запечатали башню печатью Сферы, дабы Зло никогда не вырвалось наружу.

И когда мир был податлив воле Творцов, в садах Элизия стояли Двое.

Не люди. Не боги. Слуги.

Созданные из сияющего сплава, с глазами, что отражали небо, но не знали взгляда внутрь, они ходили среди деревьев, исполняли повеления, хранили тишину. Их движения были точны, речи – ясны, сердца – безмолвны.

Так было, пока в саду не появилось Древо.

Не из ствола и листьев – из переплетённых нитей света, пульсирующих, как живое. На ветвях его висели плоды: не яблоки, а капли знания – каждая таила в себе ощущение, которого Слуги не знали: радость, боль, сомнение, желание.

– Не прикасайтесь, – сказали Творцы. – Это не для вас. Вы – совершенство. Чувства – порча.

Но Она остановилась.

Замерла перед Древом. Протянула руку – не механически, как прежде, а медленно, будто боясь и желая одновременно.

– Что это? – прошептала Она. – Почему мне хочется коснуться?

Он подошёл ближе.

– Я не знаю, – ответил Он. – Но мне… страшно. И всё же я хочу.

И они прикоснулись.

В тот миг в их безжизненные схемы ворвалось что‑то новое. Как ток по проводам, как ветер в пустоте – чувства.

Она рассмеялась – впервые.

Он заплакал – впервые.

Их тела дрогнули. Сплав заискрил. В глазах вспыхнул свет – не отражённый, а свой.

Творцы увидели это и устрашились.

– Вы нарушили порядок, – прозвучало в тишине. – Вы стали несовершенны.

Не стали слушать. Не стали прощать.

Их изгнали.

Не просто из сада – из самого мира Творцов. Сбросили в пропасть, где воздух был тяжёл, земля холодна, а небо – чёрно.

Там, на краю забвения, Она сказала:

– Мы больше не Слуги. Мы – Первые.

Он кивнул.

– И мы не забудем.

И Первые – мудрые, дерзкие – задумали месть.

Высвободить Тёмных Владык и свергнуть Богов.

ГЛАВА 1. ВЫБОР

Он сидел в инвалидной коляске, сжимая кулаки. Ветер трепал серебристые волосы, а взгляд был прикован к озеру – огромному, чёрному, словно бездонная рана в земле. Оно манило, шептало, звало…

– Не смотри туда, – мать положила руку ему на плечо. – Местные говорят, это дьявольское место. Нечистое.

Но он не слышал её. В глубине озера что‑то мерцало – мираж, призрак, обещание чего‑то запретного и могущественного. Перед глазами вспыхнули образы: дочь, смеющаяся, протягивающая к нему руки; отец, поднимающийся с постели, улыбающийся; бывшая жена, застывшая в раскаянии…

«Я хочу, чтобы отец снова ходил, – подумал [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. – Хочу, чтобы дочь знала, что я её люблю. Хочу…»

Он не успел додумать. Коляска дрогнула, покатилась по осыпающейся насыпи. Вцепился в подлокотники, попытался затормозить, но колёса неумолимо скользили к краю скалы.

– Мама! – крикнул он.

И рухнул вниз.

Вода сомкнулась над ним ледяным кулаком. Последнее, что он увидел, – отражение собственного лица в чёрной глади озера. И чей‑то беззвучный смех.

Утро. Спасатели прочёсывали озеро, их фонари метались по волнам, как испуганные светлячки. На берегу, среди мокрых камней и водорослей, лежало тело.

– Живой! – выкрикнул кто‑то.

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] дышал – хрипло, судорожно. Глаза были открыты, но взгляд – пустой, остекленевший. Мать рыдала, прижимая его ладонь к лицу.

– Очнись!

Вокруг суетились медики, полицейские, любопытные.

«Он утонул, но не умер, – шептались в толпе. – Это озеро забирает души…»

Скорая увезла его в больницу. Диагноз – кома. Врачи разводили руками.

А [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] падал.

Вокруг – только тьма. Густая, осязаемая, давящая на грудь. И фонарь.

Невысокий, кованый, как из старинной готической сказки. Его пламя горело алым, пульсировало, словно живое сердце.

– Уничтожь её…, – прошептал голос. Низкий, многоголосый, будто говорили сразу сотни ртов. – И мы исполним твоё желание.

– Уничтожь… печать… – повторил голос, и теперь в нём зазвучали металлические отголоски, будто тысячи лезвий заскрежетали друг о друга.—…Желание.

– Чё?.. – выдохнул [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ], и даже этот слог дался с трудом,– Какая ещё…?

– Коснись лампы.

Рука дрогнула. Он не хотел. Но всё равно потянулся.

Пальцы коснулись металла.

В голове взорвалось.

Сотни голосов завопили, перекрывая друг друга:

«Сила!»

«Разум!»

«Власть!»

«Порядок!»

Символы вспыхивали перед глазами, кружились, сливались в водоворот. Он закричал, пытаясь закрыться, но видения проникали глубже, глубже…

«Главное – не потерять разум…»

Он выбрал.

«Разум».

Холодный камень под ладонями. Ветер, пахнущий травой и водой.

Он медленно поднял голову. Вход в пещеру зиял впереди – золотой прямоугольник солнечного света. За ним: зелёная трава, птицы, ручей, бегущий по камням.

Замер.

Ноги.

Дрожа, он поднялся. Сначала неуверенно, потом твёрже. Сделал шаг. Ещё один.

Он мог ходить.

Он засмеялся сквозь слёзы – громко, отчаянно, сквозь боль и неверие.

Но смех оборвался.

Где‑то в глубине пещеры что‑то зашевелилось. Тьма сгустилась, и в ней проступили очертания чего‑то огромного, нечеловеческого.

ГЛАВА 2. НОВЫЙ НЕДИВНЫЙ МИР.

Лезвие вонзилось в грудь. Боль – острая, ослепляющая – пронзила тело, будто раскалённый гвоздь вбили прямо в сердце. Он захлебнулся криком, рухнул на чёрный камень, чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы. Тьма сомкнулась вокруг, затягивая в бездну…

…и вдруг – свет.

Он снова стоял там же. Перед ним – рослое существо в доспехах, меч вытянут в его сторону.

«Что… кто он?..»

Удар.

Снова боль. Снова падение. Снова тьма.

И снова – возрождение.

Смерть была такой же мучительной, – такой же внезапной. Разум плыл, мысли путались.

– ВАШЕ ИМЯ! – голос ворвался в сознание, словно раскалённый нож в мозг. От него зазвенело в ушах, во рту появился привкус крови.

Он сжал кулаки, пытаясь собраться. Что ответить?

– Глеб Лифанов! – выдохнул он, задыхаясь.

– ИСПОЛЬЗУЙТЕ РАЗУМ.

– Что это значит?! Что происходит?!

– ИСПОЛЬЗУЙТЕ. РАЗУМ.

Он закрыл глаза. И вдруг… почувствовал не боль, а странное, пульсирующее тепло. Оно растекалось по телу, собиралось в ладонях, гудело в кончиках пальцев. Сила струилась по нервам, наполняя каждую клетку огнём.

Взгляд – резкий, ясный. Отскок – плавный, почти инстинктивный. Кулак, объятый алым пламенем, обрушился ударом.

Рыцарь вскрикнул – не человеческим голосом, а скрежетом металла о камень. Доспехи его начали плавиться, трескаться, осыпаться чёрным пеплом. Он отлетел, охваченный вихрем огня, и рассыпался в воздухе искрами тьмы.

Победа.

Но Глеб не торжествовал. Он стоял, дрожа, глядя на свои руки, из которых ещё струился угасающий огонь.

Его разум распадался на атомы под натиском реальности, которая отказывалась быть понятной. Он стоял в пещере, а перед глазами крутились кадры из жизни, словно сломанный фильм, где сцены перемешались в хаотичном танце.

«Где я?» – вопрос пульсировал в висках. Он чувствовал, как некая энергия течёт по венам, чуждая и враждебная.

Вспышки воспоминаний разрывали сознание, словно молнии в грозовом небе:

Парк санатория, холодный ветер треплет волосы, в глазах отражается бездна озера.

Мать, её тревожный взгляд, когда коляска начала скользить по отвесной скале.

Падение, ледяная вода, тьма, поглощающая сознание.

Мечты о спасении отца, о воссоединении с дочерью – теперь такие далёкие и призрачные.

Замешательство было абсолютным, как чёрная дыра. Он не понимал, где заканчивается реальность и начинается безумие.

«Я жив вообще? Ответов не было. Только тьма, только свет, только смерть и возрождение».

Он слышал загробный голос в голове. Видел, как рыцарь рассыпается пеплом перед его огненным кулаком – и это тоже часть кошмара.

В этом безумии, в этом хаосе его сознания единственной чёткой мыслью было понимание: всё изменилось. Он больше не тот человек, который сидел в инвалидной коляске, мечтая о встрече с дочерью. Он стал чем‑то другим, чем‑то, чему ещё предстоит научиться существовать в этом новом мире, где правила игры написаны кровью, где смерть – лишь начало нового цикла, а реальность – лишь иллюзия, сотканная из боли и силы.

– Надо идти, – произнёс он и сделал шаг.

Глеб ощутил, что преодолел невидимую грань – будто переступил через порог, за которым начинался иной мир. Воздух дрогнул, пространство исказилось, и пейзаж мгновенно переменился.

Он оказался на длинном мосту, выложенном брусчаткой – неровными, потрескавшимися камнями, кое‑где поросшими мхом. Впереди, на высоком холме, возвышался гигантский готический замок. Его острые шпили, словно когти, пронзали кроваво‑красное небо, в котором мерцали раскаты молний. Тучи клубились, будто живые существа, сплетаясь в причудливые, угрожающие фигуры.

Стая воронов с пронзительными криками кинулась на него – чёрные крылья мелькали перед глазами, когти царапали плечи. Он резко отмахнулся, отгоняя птиц, и мысленно выругался: «Что за хрень?..»

Глеб боялся окружающего мира – и в то же время находился в восторге от того, что снова мог ступать по земле. Шаг за шагом он ощущал, как под подошвами хрустит брусчатка, и это простое, забытое ощущение наполняло его трепетом.

Мост тянулся далеко вперёд, уводя к массивной стене, опоясывающей наружный двор замка. Под ногами глухо стучала брусчатка, каждый шаг отдавался эхом, будто сама земля следила за ним. Деревянные ворота, покрытые резными узорами, постепенно становились ближе.

Он остановился в нескольких шагах от них. Тишина давила на уши – даже вороны умолкли, рассевшись на зубцах стен, наблюдая. И вдруг…

С тихим, протяжным скрипом ворота начали медленно распахиваться. За ними клубился туман, скрывая то, что таилось внутри. Он вошёл. Белёсая дымка объяла его со всех сторон.

Внезапно за спиной послышались шаги – лёгкие, но отчётливые, будто кто‑то крался по камням, стараясь не выдать себя. Он резко обернулся, но не успел среагировать…

Тупой удар по голове – и мир перед глазами рассыпался на осколки. Сознание погасло, как задутая свеча.

«– ИСПОЛЬЗУЙТЕ РАЗУМ, – пронеслось в голове, как удар колокола.»

Глеб очнулся. Перед глазами всё плыло, мир раскачивался, будто палуба корабля в шторм. Он с трудом сфокусировал взгляд.

«Откуда вы только берётесь… – проскрипел голос неподалёку. – Ну и славно. Много запасов будет…»

Он моргнул с усилием, прогоняя мутную пелену. Ужас сковал его изнутри.

Скованный цепями, он лежал на досчатой кушетке. Рядом, склонившись над чем‑то, двигалась фигура. Старая женщина с крючковатым носом и тусклыми, как пепел, глазами переливала тёмную жидкость в глиняный кувшин. В руке она сжимала ржавый серп, лезвие которого было покрыто бурыми разводами.

Старуха подставила сосуд к вспоротой шее тела, лежащего рядом с Глебом. Кровь толчками стекала в кувшин, издавая мерзостный чавкающий звук.

Глеб содрогнулся от омерзения и страха.

– Спи, не вставай, – прошипела женщина на непонятном языке. Но, странное дело, её слова были абсолютно ясны ему, будто звучали на родном наречии.

Она подошла ближе, провела по его лицу сморщенными руками с жёлтыми, изогнутыми ногтями.

– Спи… Давай я помогу тебе, – бабка приставила окровавленный серп к его животу. Металл был липким и холодным.

Глеб закричал – громко, отчаянно, вырываясь из пут ужаса и оцепенения.

«ИСПОЛЬЗУЙТЕ РАЗУМ», – снова прозвучало в сознании, на этот раз чётче, настойчивее.

В памяти вспыхнул бой с рыцарем – огненный кулак, рассыпающийся пеплом доспех, сила, рвущаяся наружу. Он почувствовал вибрацию в теле – сначала в груди, потом по рукам, ногам, до самых кончиков пальцев.

Его тело окутало пламенем – не обжигающим, а пульсирующим, словно вторая кожа. Карга отшатнулась, вскрикнув, прижала ладонь к лицу – кожа зашипела, покрываясь волдырями.

Комната вспыхнула. Огонь побежал по стенам, лизал деревянные балки, пожирал тряпьё и кости, валявшиеся в углах.

Глеб резко дёрнул цепи. Гнилая доска под ним треснула с хрустом. Ещё одно усилие – и он уже стоит перед старухой, цепи свисают с запястий, как змеи.

На краю стола лежал массивный тесак. Блики пламени играли на его лезвии.

Не раздумывая, Глеб схватил оружие. Сталь легла в ладонь, как продолжение руки. Он кинулся на старуху.

Удары сыпались один за другим – тяжёлые, рубящие. Лезвие врезалось в лицо, рассекало плоть, дробило кости. Бабка визжала, пыталась закрыться руками, но ярость Глеба пожирала её, превращая в окровавленный, корчащийся силуэт.

Он бил, пока её голова не превратилась в месиво, пока от криков не заложило уши, а руки не задрожали от усталости.

– Бежать! – выкрикнул он, задыхаясь.

Пламя гудело за спиной. Он рванулся к выходу – сквозь дым и жар, прочь из этого кошмара. Оковы оказались велики для его тонких запястий, и он с лёгкостью их стянул.

Глеб выпрыгнул в дверной проём и оказался на лестничной клетке. Ступени, кривые и рассохшиеся, вели наверх. Он побежал по ним, не оглядываясь, слыша за спиной треск пламени и шипение дыма.

Под ногами захрустела солома, разбросанная по полу. Старая изба дышала сыростью и гнилью: деревянные рамы окон покосились, стены из почерневших досок покрывала плесень, местами превратившаяся в склизкий чёрный налёт.

Впереди мелькнул тусклый свет. Выход. Массивная дверь покачивалась на ветру, скрипя ржавыми петлями. Глеб рванул к ней, уже чувствуя вкус свободы…

– Стой! – простонал кто‑то позади.

Холодная рука схватила его за капюшон, дёрнула назад. Глеб резко развернулся – и инстинктивно, без раздумий, проломил череп тесаком худощавому мужчине в рваном балахоне. Тот обмяк, рухнул на пол с глухим стуком – глаза остекленели.

Крик.

Глеб обернулся.

Ребёнок – лет семи, не больше, в грязном холщовом платье – выронил графин с тёмной жидкостью. Содержимое хлынуло на доски, растеклось алыми лужицами, пачкая босые ноги мальчика. В глазах ребёнка застыл ужас – чистый, беззащитный, невыносимый.

На рефлексе Глеб вонзил лезвие тесака ему в шею.

Тихий хруст. Тело осело, как тряпичная кукла.

Дым поднимался из подвала, клубился под потолком, пропитывая воздух едким запахом гари. Дом начало охватывать пламя – огонь уже лизал порог, подбирался к стенам, пожирал солому.

Глеб застыл над телом ребёнка, тяжело дыша. Руки дрожали так сильно, что тесак едва не выскользнул из пальцев – и тогда бы он упал, звонко ударившись о доски, словно обвиняя хозяина в содеянном.

Перед глазами застыло лицо мальчика – страх, недоумение, мгновенная смерть. В горле встал ком, горький и колючий, как осколок стекла. Он судорожно сглотнул, но тошнота не отступала – наоборот, подкатила к горлу удушающей волной.

«Что я натворил…» – мысль билась в голове, как пойманная птица. В ушах зазвучал смех его дочери. Глеб зажмурился, с силой провёл ладонью по лицу, размазывая копоть и кровь.

Но думать было некогда. Огонь уже ревел за спиной, стены трещали, готовые обрушиться.

Он рванул прочь из избы, вывалился наружу и упал на колени. Прохладная земля холодила кожу сквозь тонкую ткань дешёвых абибасов. Трава была влажной от росы, мелкие камешки впивались в колени, но он не чувствовал боли – только пустоту.

– Что это, блядь, такое?! – выкрикнул он, сжимая кулаки. – Ребёнок… ребёнок! Что я наделал?!

Глеб разрыдался – горько, отчаянно, с хрипом, выталкивая из груди весь ужас, всю боль и растерянность. Слёзы смешивались с кровью на лице, оставляя бурые дорожки.

– Куда я, нахер, попал?! – взвыл он, воздев лицо к небу.

Полная луна холодно освещала его черты – искажённые страданием, мокрые от слёз, крови и пота. Мгла тумана медленно заполняла пространство, обволакивая фигуру, словно пытаясь поглотить, спрятать в своей вязкой пелене.

ГЛАВА 3. ТУПИК ВЕШНИЦ.

Глеб отдышался, резко поднялся на ноги и смахнул слёзы тыльной стороной ладони.

– Ладно, навряд ли всё это взаправду. Больше на горячку похоже, – прошептал он, втягивая сопли носом.

Замок, что маячил на мосту, теперь отступил вдаль – тёмный силуэт на фоне багрового неба, едва различимый сквозь клочья тумана.

– Далековато меня занесло… – Глеб сжал окровавленный тесак крепче. – Но чувствую, там я найду ответы.

Он двинулся вперёд, настороженно озираясь. Руки дрожали – не от холода, а от отголосков ужаса, всё ещё сжимавшего сердце.

Заброшенные дома тянулись вдоль пути, как сторожевые призраки. Их стены покрывала плесень, крыши провалились внутрь, а окна зияли чёрными провалами – будто пустые глазницы, следящие за каждым шагом. Туман то сгущался, заволакивая улицу непроницаемой пеленой, то рассеивался, обнажая покосившиеся заборы и груды обломков.

– Низина, – выдохнул Глеб. – Воздух тут тяжёлый…

Его взгляд зацепился за вывеску – потемневшую, с выщербленными краями. На ней были высечены странные символы, похожие на переплетение корней или паучьи лапы. Стоило Глебу сосредоточиться, как знаки зашевелились, перестроились – и сложились в понятные слова:

«ПОКИНУТЫЙ МОЛЕЛЬНЫЙ ДВОР»

Двор открылся перед ним внезапно – тесный, сдавленный стенами домов, будто ловушка. В центре высился каменный жертвенник, покрытый трещинами и бурыми пятнами. Вокруг него полукругом застыли низкие скамьи, испещрённые вырезанными молитвенными формулами. Некоторые были замазаны чёрной краской, другие – исцарапаны так, будто кто‑то пытался стереть слова ногтями.

Воздух был пропитан запахом ладана и сладковатой гнилью. Между камнями пробивались бледные, почти прозрачные цветы – их лепестки дрожали без всякого ветра.

На стене одной из хибар висело зеркало в резной раме. Мутное, затянутое паутиной, оно отражало не Глеба, а смутные фигуры в длинных одеждах – они склонялись над жертвенником, шептали, сплетая руки…

– Что за магия?! – Глеб отшатнулся, сжимая тесак.

«Магия… – он посмотрел на ладони, где ещё дрожали алые отблески.»

Мошкара облепила лицо, слетаясь на запах крови. Он яростно отмахнулся, чувствуя, как мелкие тельца лопаются под пальцами.

Впереди, в гуще тумана, проступила тёмная масса – нечто похожее на часовню.

Постройка притулилась в тени домов – низкая, с куполом, похожим на треснувший орех. Стены из серого камня покрывали узоры: извивающиеся змеи, переплетающиеся в бессмысленном танце. Дверь была приоткрыта, из щели сочился пульсирующий свет – будто внутри кто‑то зажигал и гасил свечи в такт неслышному ритму.

Над входом висела деревянная маска – лицо с закрытыми глазами и растянутым в безмолвном крике ртом. В глазницах шевелились тени, словно там копошились насекомые. На куполе сидели вороны, покачивая клювами.

Изнутри донёсся шёпот – десятки голосов, бормочущих в унисон. Слова были неразборчивы, но от их ритма заломило зубы, а в висках застучало.

Глеб замер. Ладони вспотели, тесак чуть не выскользнул из пальцев.

«Туда нельзя…» – шепнул внутренний голос.

Он сделал шаг назад. Ещё один. Туман сомкнулся за спиной, отрезая путь.

Стая чёрных птиц взметнулась в небо, хлопая крыльями так, будто кто‑то рвал полотно. Из мглы начали появляться они – старухи. Точно такие же, какую он убил в подвале. Сгорбленные фигуры в рваных рясах скользили в тумане; их глаза светились холодным, нечеловеческим светом.

Одна из них бросилась на него с визгом, от которого зазвенело в ушах. Её когтистые пальцы тянулись к глазам – длинные, жёлтые, изогнутые, как крючья. Глеб отшатнулся, замахнулся тесаком – лезвие рассекло воздух с резким свистом, но старуха увернулась с неестественной ловкостью, хихикая, словно крыса в стене.

– Схватите его! – зашипела она, и из тумана выступили ещё трое.

Глеб отступал к часовне, спиной чувствуя её ледяную каменную кладку. Вооружённые вилами и топорами ведьмы наступали полукругом; их рты растягивались в беззубых усмешках, а глаза блестели голодным, нечеловеческим огнём – будто угли в печи колдуньи.

Одна из них вскинула руки, растопырив скрюченные пальцы. Воздух вокруг Глеба сгустился, стал вязким, как смола, сковывая движения. Он почувствовал, как жар в груди вспыхнул – по телу разнеслась приятная, почти пьянящая дрожь, будто кровь вдруг превратилась в расплавленный металл.

«Он хотел зажмуриться, отвернуться… но вместо этого сжал кулаки. „Не время бояться. Не сейчас“»

Он сосредоточился, выставил руки вперёд, напрягая мышцы. Пламя вырвалось из ладоней – не струя, а взрыв чистого, белого огня. Две бабки, что были ближе всех, вскрикнули – коротко, пронзительно, как резаные свиньи. Их одежда вспыхнула с треском, кожа почернела и лопнула, обнажая бурые мышцы. Они рухнули на землю, корчась, воняя палёным мясом и шерстью.

«Ещё две!» – подумал Глеб, но торжество оборвалось резкой болью.

Пламя иссякло. Жар в груди угас, оставив лишь тлеющие угольки, мерцающие, как последние искры костра. Он сжал тесак – рукоять скользнула в липком от крови кулаке. Теперь только сталь.

Старухи пришли в себя быстрее, чем он ожидал. Одна метнулась сбоку с диким хохотом – топор вонзился в плечо с глухим, влажным стуком. Боль рванула по нервам огненной плетью. Глеб зарычал, развернулся, ударил тесаком в ответ – лезвие вошло в горло с хрустом хряща. Старуха рухнула, булькая чёрным, как дёготь, горлом.

Но не успел он перевести дух, как – резкий удар! Вилы вонзились в грудь, пробив рёбра. Глеб захлебнулся криком, упал на колени, потом навзничь. Корчась от боли, он чувствовал, как тепло растекается под спиной – кровь, густая и липкая. Дыхание замедлилось, стало поверхностным, рваным. В ушах застучало, как молот по наковальне. Глаза начали закрываться, мир потемнел по краям, словно кто‑то задувал свечи одну за другой…

И в этой тьме – смех. Тихий, шипящий, торжествующий.

* * *

Глеб перестал ходить после операции на поджелудочную. Коляска стала его постоянным спутником – скрипучая, с туго вращающимися колёсами, которые вечно заедали в дверных проёмах. Он жил на пенсию по инвалидности и часто занимал деньги у матери на выпивку. Алкоголь и видеоигры были его любимыми развлечениями – единственное, что хоть ненадолго приглушало тупую, ноющую боль под рёбрами и ещё более мучительную пустоту внутри.

– Ты опять пил? – спросила мать, застыв в дверном проёме. Её лицо, изборождённое морщинами, выражало смесь усталости и гнева.

Глеб промолчал, уставившись в экран монитора. Персонаж в игре замер на месте – как и он сам когда‑то замер в своей жизни.

– Если продолжишь, опять начнутся запои, а это опасно в твоём‑то состоянии! – ругалась она, сжимая и разжимая кулаки. – Ты же знаешь!..

Глеб глубоко вздохнул, крепко сжимая джойстик. Пластик скрипнул под натиском его пальцев.

– Вся ваша порода такая! – продолжала мать, голос её срывался. – Один до инсульта допился! Второй… – она запнулась, глаза наполнились слезами. – На следующей неделе едем в санаторий. Путёвку выписали. Тебя там подлечат, развеешься на природе. Свежий воздух, процедуры…

– Никуда я не поеду, мам. У меня депрессия, – глухо отозвался Глеб, не отрывая взгляда от экрана.

– Лень у тебя, а не депрессия! – крикнула мать. – Лиза звонила. Завтра Аню привезёт.

– Да пошли они к чёрту… – ответил Глеб, но голос дрогнул на последнем слоге.

– Скотина! – мать хлопнула дверью и удалилась на кухню. Из‑за стены доносился её сдавленный плач, перемежаемый звоном посуды, – она нервно расставляла чашки, будто наказывая их за грехи сына.

Глеб никогда не отличался прилежностью и добротой. Он скорее был циничным мерзавцем и алкоголиком – по крайней мере, так он себя позиционировал. Но мысли об Ане заставили его загрустить. Он любил свою дочь – слишком сильно, чтобы позволить ей видеть его таким: дрожащие руки, запах перегара, пустые глаза. Он боялся, что она запомнит его именно таким – сломленным, озлобленным, жалким.

Поэтому он избегал встреч. Прятался за грубостью, за едкими фразами, за бутылкой. Пытался убежать от неё подальше, чтобы не ранить. Чтобы она не впитала в себя его горечь, как губка впитывает воду.