Рэй Харт Три всадницы

Глава 1.

Солнце над городом Твин-Форкс клонилось к закату, окрашивая пыльные улицы в цвет запёкшейся крови и старого золота. Воздух, раскалённый за день, наконец начинал остывать, но в салуне «Счастливая подкова» всё ещё царила липкая духота — смесь дешёвого виски, табачного дыма и пота.

Люси Уолш, ловко жонглируя подносом с грязными стаканами, бросила быстрый взгляд в сторону окна. Там, за мутными стёклами, по главной улице прогромыхал крытый фургон — дилижанс «Рокки-Маунтин», тот самый, что дважды в месяц доставлял из Денвера товары и, главное, деньги для банка мистера Келли.

Она чуть заметно кивнула, как бы себе самой, и, поставив поднос на стойку, выскользнула через чёрный ход. Никто из посетителей не обратил внимания — мало ли, девчонке понадобилось выйти.

Через два квартала, у дверей банка, Сара Кендал, скромная кассирша в очках и сером платье, делала вид, что приводит в порядок вывеску. На самом деле её пальцы, нервно перебирающие гвозди, считали секунды. Когда мимо проехал шериф со своими людьми, направляясь на западную окраину, она удовлетворённо выдохнула. Ловушка захлопнулась — только не для тех, кого ждал шериф.

Она незаметно сняла с гвоздика маленький белый платок и привязала его к перилам крыльца.

За городом, в лощине, поросшей низким дубняком, всадница на белой лошади ждала уже час. Её пальцы, тонкие и сильные, лежали на луке седла; ковбойская шляпа с широкими полями бросала тень на верхнюю часть лица, а нижняя была скрыта красным бандитским платком — единственной яркой деталью в её одежде цвета высохшей земли. Из-под шляпы выбивались рыжие пряди, слишком длинные для настоящего ковбоя, и ветер играл ими, словно дразня.

Она не шевелилась, сливаясь с тенями вечернего леса, и только глаза — яркие, зелёные, с длинными ресницами, от которых у любого мужчины перехватило бы дыхание — следили за дорогой. Эти глаза умели быть холодными, как лёд высокогорных озёр, и горячими, как уголёк в костре. Сейчас в них горело то особое спокойствие, которое приходит перед охотой.

Слева от неё, на гнедой кобыле, замерла Люси — круглолицая, с весёлыми морщинками в уголках губ, хотя сейчас никто не назвал бы её весёлой. В правой руке она держала верёвку с лассо, в левой — короткоствольный револьвер.

Справа, чуть позади, пристроилась Сара, сменившая серое платье на мужские брюки и тёмную куртку; очки она спрятала в карман и теперь щурилась, но видела достаточно.

— Идёт, — прошептала Люси, когда облачко пыли на дороге подтвердило, что дилижанс приближается.

Предводительница чуть кивнула. Её сердце билось ровно — не быстрее, чем когда она кормила уток на озере перед своим домом. Она воспитала себя сама, и страх стал для неё чужим ещё в приюте, где её, годовалую, оставили в корзине у порога, даже не завернув как следует в одеяло. С тех пор она никому не позволяла себя жалеть. И никому не позволяла себя остановить.

— Как договаривались, — сказала она голосом низким и спокойным, который, казалось, не принадлежал такой хрупкой девушке с фарфоровой кожей и осиной талией. — Сара, ты отсекаешь отход к городу. Люси, ты берёшь на себя кучера, только не убивай. Деньги — в железном ящике под сиденьем.

— А если охрана? — спросила Сара.

Зелёные глаза сверкнули из-под шляпы.

— Тогда охрана пожалеет, что родилась на свет.

Дилижанс показался из-за поворота, скрипя колёсами и оставляя пыльный след. Кучер, пожилой мужчина с седыми бакенбардами, клевал носом, убаюканный дорогой. Рядом с ним сидел вооружённый парень с винчестером, но винчестер был опущен дулом вниз, и парень лениво жевал табак.

Они не ждали нападения. В последние три месяца дилижансы грабили дважды, но грабители каждый раз появлялись с другой стороны, и шериф был уверен, что это работа мексиканских банд, приходящих со стороны границы. Никто не подозревал трёх женщин, одна из которых подаёт виски в салуне, другая пересчитывает доллары в банке, а третья… третья никто. Ни наследства, ни семьи, ни прошлого. Идеальный призрак.

Белая лошадь метнулась вперёд, даже не всхрапнув — она была так же вышколена, как её хозяйка. Земля застучала под копытами. Ветер свистнул в ушах. Предводительница натянула платок выше, почти до самых ресниц, и выхватила револьвер.

— Стоять! — крик её прозвучал как удар хлыста.

Кучер дёрнулся, натянул вожжи. Парень с винчестером выронил табак и схватился за оружие, но не успел — Люси Уолш метнула лассо с такой точностью, что верёвка захлестнула ствол винчестера и вырвала его из рук охранника. Оружие с глухим стуком упало в пыль.

— Я сказала, стоять, — повторила предводительница, наводя револьвер на парня. — Руки вверх. Живо.

Сара тем временем объехала дилижанс сзади, отсекая путь к отступлению, и взяла на прицел кучера.

— Не стреляйте, — проблеял кучер. — Там только почта и пара мешков зерна…

— Врёшь, дедуля, — усмехнулась Люси, спрыгивая с лошади. — Сегодня из Денвера везут жалованье для старателей. Четыре тысячи долларов.

Она откинула брезент, забралась внутрь и через минуту вынырнула с плоским железным ящиком.

— Откройте, — приказала предводительница.

— Ключ у мистера Уилкокса, в городе…

— Не надо ключа.

Она спешилась, подошла к ящику, и одним точным ударом рукоятки револьвера сбила замок. Крышка откинулась. Внутри ровными пачками лежали зелёные банкноты и золотые монеты, тускло блеснувшие в лучах заходящего солнца.

— Наша взяла, — тихо сказала Сара, и в её голосе прозвучала не радость, а холодная решимость. Завтра утром половина этих денег появится в карманах вдовы Стилл, чей дом сгорел на прошлой неделе, и семьи Бёрнсов, чей сын болен и не может работать. А остальное уйдёт на еду для детей приюта.

— Свяжите их, — распорядилась предводительница, пряча деньги в седельную сумку. — Аккуратно. И рот им завяжите, чтобы до вечера не докричались.

Они работали быстро и молча. Через десять минут дилижанс стоял пустой, кучер и охранник сидели связанные под деревом, а три всадницы уходили на восток, в сумерки, которые сгущались над прерией, как чёрное покрывало.

В городе, в особняке на холме, мэр Мейсон Хейл сидел у камина и терзал жилетную пуговицу. Он был толст, но не рыхл — скорее массивен, как старый дуб, и эта массивность вкупе с водянисто-голубыми глазами и неприятной, всегда чуть влажной улыбкой делала его похожим на ожившую куклу из дешёвого балагана.

Шериф только что доложил: дилижанс ограблен, охрана связана, деньги исчезли. Снова.

— И что, — прошипел мэр, — никто не видел лиц?

— Они в масках, мистер Хейл. И все на лошадях. Один всадник был на белом коне. Возможно, это женщина, судя по сложению, — неуверенно добавил шериф.

Мэр отставил бокал с виски и встал. Его маленькие глазки сузились.

— Женщина, — повторил он, и вдруг внутри него, где-то в глубине жирных складок, шевельнулось что-то совсем не похожее на гнев. Что-то липкое и жаркое, отчего он тотчас же снова сел и приказал:

— Найди её. Найди их всех. Я хочу видеть эту… всадницу в моём кабинете. Живой.

Он не договорил, но почему-то представлял совершенно отчётливо, как бандитка стоит на коленях перед его креслом, и её длинные ресницы трепещут, и он медленно, очень медленно развязывает её платок.

Мэр сглотнул и отхлебнул виски.

Пещера скрывалась за водопадом, который никто не смог найти — только они трое. Лошади вошли по пояс в холодную воду, затем нырнули в узкий проход, и через минуту оказались в сухом и просторном гроте, освещённом парой керосиновых ламп.

В пещере пахло сыростью, кожей и порохом. В углу стоял деревянный сундук, набитый одеждой, консервами и лекарствами. На каменном выступе лежали карты и тетрадь с именами.

Предводительница скинула шляпу и платок. Рыжие волосы, длинные, чуть вьющиеся, упали на спину, и в тусклом свете ламп они загорелись как пламя. Кожа её, белая и тонкая, казалась фарфоровой, но на скулах горел румянец от быстрой скачки. Она устало улыбнулась — той тёплой, почти детской улыбкой, которую никогда не показывала в городе.

— Ну, давайте считать.

Люси и Сара высыпали деньги на плоский камень. Золото зазвенело, бумажные банкноты зашуршали. Они пересчитали их дважды, чтобы не ошибиться.

— Тысяча восемьсот семьдесят долларов, — выдохнула Сара. — На три сотни больше, чем мы думали.

— Значит, вдове Стилл пойдёт не сто, а двести, — сказала предводительница, садясь на ящик и обхватывая колени руками. Её длинные ресницы опустились, скрывая зелёные глаза, и в этот миг она выглядела не как грозный разбойник, а как девятнадцатилетняя девушка, которая очень устала и очень хочет домой, в маленький домик у озера, где её ждёт горячий чай и любимая собака.

Но в кармане её куртки лежал сложенный листок — список из восьми семей, которым завтра нужна будет еда, одежда и лекарства. И она знала: завтра они всё это получат.

— Завтра, девочки, начинаем раздачу, — сказала она. — А сегодня — отдых.

Люси потянулась и зевнула. Сара начала упаковывать деньги обратно в сумку.

Предводительница взяла лампу и подошла к выходу из пещеры, где вода падала сплошной стеной, скрывая их убежище от всего мира. В её зелёных глазах отражались блики, и она подумала о том, как странно устроена жизнь: её, сироту из приюта, судьба сделала охотницей за богатыми.

Но охота только начиналась.

Глава 2.

Озеро встретило её тишиной.

Луна ещё не взошла, но небо над водой уже посерело, переливаясь из сиреневого в глубокий синий, и в этом беззвучном переходе было что-то родное, успокаивающее. Джоан спустилась с седла у самого берега, и белая лошадь, которую она называла просто Сноу, ткнулась мордой ей в плечо — мол, хорошо поработали, хозяйка.

— Знаю, знаю, — прошептала Джоан, проводя ладонью по гладкой шее. — Сейчас напою тебя и отдохнём.

Домик стоял в двадцати ярдах от воды, прижавшись спиной к трём старым дубам, которые росли так тесно, будто обнимали его. Стены из грубо обтёсанных брёвен посерели от времени, но крыша была крепкой, а ставни — свежевыкрашенными в тёмно-зелёный, цвет лесной тени. У крыльца цвели жёлтые подсолнухи — посаженные собственноручно и политые в каждую засуху.

И едва копыта Сноу коснулись мягкой травы двора, как из-за двери раздался сначала глухой рык, а потом радостный, полный нетерпения лай.

— Тише, тише, моя хорошая, — засмеялась Джоан, отворяя калитку.

На крыльцо вылетела собака. Большая, лохматая, чёрная с подпалинами, она была помесью овчарки и неизвестно кого, но весила, наверное, под семьдесят фунтов, и когда вставала на задние лапы, доставала Джоан до плеча. Звали её Гроза — за то, что умудрилась разнести полдома, погнавшись за мышью.

Гроза прыгнула, облизала Джоан подбородок, потом принялась обнюхивать седельные сумки — не принесла ли хозяйка чего вкусного.

— Деньги не едят, дурында, — сказала Джоан, обнимая собаку за шею. — А вот завтра привезу тебе баранью кость от миссис Бёрнс. Договорились?

Гроза согласно тявкнула и, получив свою порцию ласки, побежала к озеру — проверить, не забрёл ли кто на их территорию.

Джоан расседлала Сноу, отвела в маленький загон, где уже была свежая вода и охапка сена, и только после этого вошла в дом.

Внутри было тепло и уютно, как в раковине, которую волны никогда не тронут. Печь, сложенная из камня, ещё хранила жар утра, и воздух пах хлебом, сушёными травами и чуть-чуть — льняным маслом, которым Джоан протирала кисти. На столе, накрытом вышитой скатертью (работа Сары, она вышивала по вечерам), стояла глиняная кружка с полевыми цветами — простыми, бело-жёлтыми, собранными у самой воды.

В углу, на самодельном мольберте, сохла начатая картина: закат над прерией, одинокий всадник на тёмном коне, и облака, похожие на паруса. Джоан не считала себя великой художницей, но её пейзажи покупали — в антикварной лавке мистера Пенна в городе. Не за дорого, но на муку, крупу, масло и краски хватало. А больше ей и не нужно было.

Она развязала сумку, вынула железную коробку с деньгами — оставшейся долей от сегодняшнего налёта — и спрятала её под половицей у печи. Там же лежали другие коробки, поменьше, с надписями: «Стиллы», «Бёрнсы», «Сиротский приют». Каждая семья получала ровно столько, сколько нужно, чтобы выжить. Ни долларом больше — потому что лишние деньги портят даже бедняков, как говорила Джоан. Но и ни центом меньше — потому что голод не шутка.

Она переоделась: сбросила пыльные ковбойские штаны, куртку, сапоги, натянула мягкое льняное платье цвета утреннего неба, распустила волосы — рыжая грива упала на плечи, скрыв тонкую талию почти до пояса. В зеркале (маленьком, мутноватом, но единственном на весь дом) на неё смотрела девушка с фарфоровой кожей, зелёными глазами и таким выражением лица, будто она знает про всех тайны, но никому не расскажет.

Она усмехнулась собственному отражению и пошла ставить чайник.

На рассвете, когда туман над озером был такой густой, что лодку можно было вести на ощупь, послышался топот двух лошадей. Гроза сначала зарычала, но сразу узнала запах и вместо лая радостно завиляла хвостом, едва не сбив крыльцо.

Люси Уолш соскочила с лошади первой, даже не дав той остановиться.

— Джоан! Ты не поверишь! — закричала она на весь лес. — Вдова Стилл уже встала в шесть утра и нашла на крыльце мешок! С деньгами и запиской: «На новый дом». Она плакала, и я чуть не разревелась вместе с ней, хотя я вообще не плакса, ты знаешь!

Люси была миловидной блондинкой с волосами цвета спелой пшеницы, которые всегда выбивались из-под любой шляпы, и глазами такими голубыми, что казалось, в них отражается небо даже в пасмурный день. Она работала в салуне, умела усмирить пьяного ковбоя одним словом, а трезвого — одним взглядом, и при этом обожала печь пироги и сплетничать, как самая обычная девчонка.

Сара Кендал подошла спокойнее, но улыбалась во весь рот — редкое зрелище, потому что в банке она привыкла к серьёзному выражению лица.

— Всё прошло гладко, — сказала Сара, обнимая Джоан. — Шериф и его люди прочесали западную дорогу, а мы пошли восточной. Никто нас не видел. И знаешь что? Я думаю, мы можем провернуть следующее дело уже через неделю. Мистер Хейл заказал из Чикаго партию оружия для своей охраны. Оружие стоит бешеных денег. А охрана ему не нужна — он просто хочет запугать город.

— Оружие мы не берём, — напомнила Джоан, пропуская подруг в дом. — Оружие стреляет. А мы не убийцы.

— А кто сказал про оружие? — Люси уже стягивала сапоги в сенях, оставляя их в лужице у порога. — Мы грабим деньги, на которые он это оружие покупает. Без денег — нет оружия. Всё честно.

Джоан задумалась на миг, потом махнула рукой:

— Поговорим вечером. Сейчас — завтрак.

Она накрыла на стол — свежий хлеб (свой, испечённый вчера), масло, мед, и, главное, то, что Люси с таинственным видом вытащила из своей перемётной сумы: яблочный пирог. Ещё тёплый, с золотистой корочкой, посыпанный сахарной пудрой, от которой у Джоан закружилась голова.

— Ты что, пекла его в пять утра? — спросила Сара.

— В четыре, — гордо поправила Люси. — Я встала, замесила тесто, яблоки порезала, и пока солнце встало, пирог уже был готов. Джоан, давай чай, я умираю от голода. И расскажи, как ты вчера доскакала. Я видела, ты чуть не слетела, когда объезжала тот камень у ручья.

— Не чуть не слетела, а ловко увернулась, — улыбнулась Джоан, разливая по кружкам крепкий травяной чай. — Сноу умнее меня.

Они сели за стол — три подруги, три разбойницы, три хранительницы чужих жизней. Гроза устроилась у ног Джоан и положила морду на колени, выпрашивая кусочек пирога. Люси тайком сунула ей корку — за что получила благодарный взгляд чёрных глаз.

— Знаешь, — сказала Сара, жуя с наслаждением, — я иногда думаю: а что бы мы делали без тебя? Ты нас нашла, ты нас собрала, ты нас ведёшь. Я бы до сих пор пересчитывала чужие доллары и делала вид, что меня устраивает, как старый Хейл обдирает бедняков.

— А я бы до сих пор разносила виски и улыбалась пьяным рожам, — добавила Люси, слизывая сахарную пудру с пальца. — И никому бы не было дела до того, что внутри у меня всё кипит.

Джоан промолчала. Она смотрела в окно, где над озером поднималось солнце, разгоняя туман, и думала о том, что у неё никогда не было семьи — только приют, только холодные стены и чужие, равнодушные спины. А теперь вот — Люси и Сара. Они не сёстры по крови, но сёстры по духу. И они готовы умереть друг за друга — она знала это так же твёрдо, как знала, что завтра солнце взойдёт снова.

— Доедайте, — сказала она, вставая. — Нам ещё нужно раздать остальное семьям Бёрнсов, Харперов и завезти лекарства в приют. Работы на весь день.

Люси вздохнула с преувеличенной печалью:

— Работа, работа… А я хотела ещё один кусок пирога.

Сара рассмеялась и отрезала ей половину того, что оставалось.

Через час они уже скакали в сторону города — не как разбойницы, а как три обычные девушки: одна в скромном платье (Сара), другая в ярком, с кружевами (Люси — она любила наряжаться), третья — в старой кожаной куртке и бриджах, с рыжими волосами, спрятанными под шляпу.

Деньги перекочевали в холщовые мешки и были аккуратно разложены по сёдлам.

Первой они навестили вдову Стилл — та уже принялась рубить брёвна для нового дома, несмотря на свои пятьдесят лет и больные руки. Увидев девушек, она прослезилась снова, но виду не подала — только вытерла лицо подолом фартука и сказала:

— Когда-нибудь я узнаю, кто это делает. И тогда я поставлю ему свечку в церкви каждый месяц до самой смерти.

— Поставьте лучше три, — улыбнулась Люси. — За всех добрых людей.

Потом были Бёрнсы — отец семейства лежал с поломанной ногой (несчастный случай на шахте), мать растила четверых детей и работала на трёх работах. Джоан оставила им двести долларов, лекарства от аптекаря, с которым у неё была тайная договорённость, и мешочек леденцов для малышей.

— Ты ангел, — прошептала миссис Бёрнс, сжимая руку Джоан. — Ангел в человеческом обличье.

— Я всего лишь человек, — тихо ответила Джоан. — Который не может смотреть на чужую боль.

Последним был приют — то самое место, где её саму оставили в корзине у порога. Она не вошла внутрь. Стояла у ворот, смотрела, как Люси передаёт смотрительнице свёрток с деньгами, и чувствовала, как в груди поднимается что-то горькое и сладкое одновременно. Смотрительница была другой — не той, что в её детстве, добрее. Но запах казённых стен не изменился.

— Поехали, — сказала она резко, натягивая поводья.

К вечеру они вернулись в домик у озера, усталые, пропахшие пылью и лошадиным потом, но с лёгкими улыбками на лицах.

Люси тут же вытащила остатки пирога — она предусмотрительно завернула его во влажную ткань, чтобы не засох.

— Чайник ставь, — скомандовала она. — Я сегодня напрыгалась, как кузнечик. Хочу сидеть, пить чай и чувствовать себя праведницей.

— Ты всегда себя чувствуешь праведницей, — поддела Сара, разливая чай по кружкам.

— Потому что я праведница! — Люси гордо вздёрнула подбородок. — Я, между прочим, сегодня спасла мир. По кусочку. Яблочный пирог тоже часть спасения, между прочим.

Джоан засмеялась — тем редким, настоящим смехом, который слышали только эти две девушки. Смехом, в котором не было ни горечи, ни усталости. Только радость от того, что есть дом, есть подруги, есть пирог, и никто сегодня не умер от голода.

Они сидели за столом, три разбойницы, три сестры, пока за окном темнело озеро и звёзды зажигались одна за другой, как маленькие надежды в большом, несправедливом мире.

Гроза спала у печи, вздрагивая во сне — наверное, гналась за зайцем. Сноу и две другие лошади мирно переступали с ноги на ногу в загоне.

А на столе дымились кружки с чаем, лежали крошки от яблочного пирога, и в этом простом, почти забытом уюте было больше счастья, чем во всех особняках Твин-Форкса, вместе взятых.

— За нас, — сказала Джоан, поднимая кружку.

— За нас, — повторили Люси и Сара.

И чокнулись, как пьют настоящие друзья — без вина, без тостов, без лишних слов.

Глава 3.

Город Твин-Форкс просыпался медленно, как старый пьяница после долгой попойки — с головной болью, скрипом и нежеланием шевелиться. Пыль висела над главной улицей ровным золотистым маревом, и солнце, только-только перевалившее за крышу банка, выжигало из воздуха последнюю утреннюю свежесть. Было душно, пахло конским навозом, жареным луком из закусочной мистера Доббса и — сегодня особенно — деньгами.

Джоан Морисс не любила это чувство. Когда в воздухе витал запах зелёных банкнот и золотого песка, всегда случались неприятности. Либо кто-то умирал, либо кто-то кого-то обворовывал. Впрочем, сегодня второй вариант её вполне устраивал — если, конечно, обворовывать будут они.

Она шла по тротуару в скромном сером платье, надетом поверх поношенных ботинок, и чувствовала себя овцой среди волков. Волками были местные торговцы, которые завышали цены дважды в неделю — по вторникам и пятницам, — и шериф, который закрывал глаза на махинации мэра, и сам мэр, чья белобрысая физиономия мерещилась Джоан в каждом заляпанном окне.

— Джоан! — окликнули её с крыльца банка.

Сара Кендал стояла, прислонившись к перилам, и делала вид, что поправляет причёску. На самом деле её пальцы нервно теребили заколку — признак того, что случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Зайди на минуту, — тихо сказала Сара. — Есть разговор.

Джоан огляделась по сторонам, привычно отмечая, кто и где стоит, кто куда смотрит, у кого руки в карманах, а у кого на револьверах. Ничего подозрительного. Она кивнула и вошла в банк.

Внутри пахло деревом, чернилами и старыми бумагами. Джоан ненавидела этот запах — он напоминал ей о приюте, где бухгалтерские книги пахли точно так же, и каждый ребёнок был всего лишь строчкой в графе «расходы».

— Ну? — спросила она, когда Сара заперла дверь служебной комнаты.

Сара достала из кармана сложенный листок и протянула Джоан.

— Вот. Я переписала из его чека. Имя, подпись, сумма.

Джоан развернула бумагу и прочитала: «Николас Харрис. Снято со счета: двенадцать тысяч долларов».

Она подняла бровь. Ирония, холодная и колючая, как первый осенний ветер, шевельнулась где-то под рёбрами.

— Я проверила. Он из Нью-Йорка, приехал три дня назад. Купил ранчо «Белая грива» в пятнадцати милях к северу, и теперь собирается строить отель в городе. Самый большой отель в трёх округах, как он сказал мистеру Келли.

— А деньги снял для чего?

— Для оплаты подрядов. И, думаю, чтобы показать, что он не пустозвон. Он хочет, чтобы в городе знали — у него есть средства.

Джоан прислонилась к стене и сложила руки на груди. Двенадцать тысяч — это больше, чем они добыли за последние три налёта вместе взятые. С такими деньгами можно построить новый приют. Или школу. Или купить ферму для каждой семьи, которая живёт в лачугах у восточной окраины.

— Расскажи о нём, — попросила она. — Всё, что запомнила.

Глаза Сары загорелись тем особенным блеском, который появляется у женщин, когда речь заходит о действительно красивом мужчине.

— Высокий, — начала она, и в её голосе послышалась та самая нотка, от которой Джоан всегда хотелось усмехнуться — но только не над Сарой, никогда над Сарой. — Выше шерифа на полголовы. Плечи — как перекладина. Волосы чёрные, густые, чуть вьются. Глаза… — она запнулась, подбирая слово. — Глаза такие голубые, что, когда он на тебя смотрит, кажется, будто он видит тебя насквозь. Но не страшно, а… приятно.

— Приятно? — Джоан не удержалась от улыбки. — Сара, ты влюбилась в клиента?

— Ничего подобного! — Сара вспыхнула, но не обиделась. — Просто он… другой. Не такой, как эти местные бычки, которые только и умеют, что плевать сквозь зубы и хлопать дверьми. Он говорил со мной. По-настоящему. Спросил, как меня зовут, сколько я работаю в банке, нравится ли мне моя работа. И улыбался так, что у меня подкосились колени.

— У тебя никогда не подкашиваются колени, — заметила Джоан. — Ты слишком умна для этого.

— Вот и я думала, что умна, — вздохнула Сара. — Он не просто красивый. Он... обаятельный. С чувством юмора. Когда мистер Келли спросил, не боится ли он вкладывать деньги в город, где каждую неделю грабят дилижансы, этот Харрис рассмеялся и сказал: «Мистер Келли, если кто-то решит ограбить меня, я скорее пожалею этого беднягу, чем себя». И он не хвастался. Он сказал это легко, будто между делом.

Джоан задумалась. Двенадцать тысяч. Красивый. С чувством юмора. Это всё, конечно, замечательно, но деньги пахнут одинаково — независимо от того, кому они принадлежат. Богатому плантатору из Нью-Йорка или толстому мэру. А бедные семьи Твин-Форкса не станут есть его улыбку.