Рамиль Гайсин Следующий

Глава 1

Глава 1. Миша и драконы двора

Утро пахло нагретым асфальтом и чужим мороженым.

Миша стоял у края песочницы и щурился на солнце. В правой руке он сжимал пластмассовый меч — ярко-синий, с золотой рукоятью, немного облезшей у гарды. Мама говорила, что он старый и надо выбросить. Миша не выбрасывал. Потому что меч был настоящим. Просто это не каждый мог увидеть.

Двор Миша знал наизусть. Каждую трещину в плитке. Каждый куст, за которым прятались драконы, — в обычной жизни их звали Барсик, Рекс и Зефир, и принадлежали они жильцам третьего и пятого подъездов. Каждое окно, за которым жили принцессы, — в особенности одно, на втором этаже третьего подъезда, где в розовых занавесках иногда мелькала Катя. Катя была на год младше Миши и никогда не соглашалась быть принцессой. Она говорила, что хочет быть пиратом. Миша решил, что это тоже нормально. Принцессы-пираты, наверное, бывают.

Сегодня была суббота. Значит — время великих дел.

Миша торжественно вошёл в песочницу, воткнул меч в песок — чтобы всем было видно, что территория занята, — и вытащил жёлтое ведёрко и зелёный совок. Новые. Мама купила в прошлые выходные. Они блестели так, что хотелось зажмуриться.

План был грандиозный. Миша строил замок. Не просто горку из песка, а настоящий замок — с башнями, рвом и тайным ходом под левой стеной. Рыцарь без замка — это просто человек с мечом. А у рыцаря должна быть крепость.

Он набрал первое ведро. Утрамбовал. Перевернул. Поднял — и вот она, первая башня, ровная и гордая. Миша выдохнул с таким видом, словно только что водрузил флаг на вершину горы.

— Хорошо, — сказал он себе.

Рыцари всегда сами себе говорили «хорошо». Он где-то это вычитал. Или выдумал — не важно.

Он потянулся за совком, чтобы прокопать ров.

— Эй.

Голос пришёл сверху. Миша поднял голову.

Их было трое. Старшие мальчишки — лет по восемь, наверное, а может, и все девять. Огромные. Один — в красной футболке, долговязый, с чёлкой, залипшей на лбу. Двое других чуть помладше, но тоже смотрели так, будто весь двор им должен.

— Слышь, малой. Нам нужна эта песочница.

Миша обвёл взглядом замок. Потом — мальчишек. Потом — снова замок.

— Она занята, — сказал он спокойно.

— Кем? — ухмыльнулся долговязый.

— Мной.

Долговязый переглянулся с приятелями. Те захихикали.

— Ты видел? — сказал он им. — Малышня ещё и разговаривает.

— Я не малышня, — сказал Миша. Голос немного дрогнул, но он успел его поймать. — Я рыцарь. И это мой замок.

— Рыцарь? — Долговязый шагнул в песочницу, прямо в башню. Башня рассыпалась. — Ой. Не уберёгся, рыцарь.

Это было нарочно. Миша это понял сразу — по тому, как парень поставил ногу точно на середину. По улыбке.

Что-то горячее поднялось у Миши внутри — от живота к горлу. Он знал это чувство. Это было то самое, что бывает, когда несправедливо. Когда большие обижают маленьких просто потому, что могут.

— Эй! — сказал Миша.

— Чего?

— Верни. — Миша указал пальцем на своё ведёрко, которое долговязый уже держал в руках. — Это моё.

— Было твоё. — Парень подбросил ведёрко. Поймал. — А теперь наше. Нам крепость строить.

— Отдай!

Миша сделал шаг вперёд. Это был смелый шаг — он сам это понял и немного удивился себе. Его колени слегка тряслись, но ноги всё равно шли.

Долговязый посмотрел на него с ленивым интересом — так смотрят на муравья, который зачем-то идёт прямо на сапог.

— Или что?

Или что.

Миша набрал в лёгкие побольше воздуха. Есть один способ, который всегда работает. По крайней мере, так он думал. Богатырский клич. Громкий. Такой, чтобы услышали во всём дворе. Чтобы вздрогнули. Чтобы поняли: тут стоит рыцарь, и просто так он не уйдёт.

— А-А-А-А!!! — закричал Миша.

Крик получился настоящий — звонкий, высокий, такой, что голуби на козырьке подъезда испуганно захлопали крыльями и разлетелись.

Долговязый моргнул.

Потом засмеялся. Тихо сначала. Потом громче. Двое других подхватили.

— Ты слышал? — сказал долговязый, вытирая слёзы. — Орёт, как в мультике!

Это было хуже, чем если бы они разозлились. Злость — это серьёзно. Смех — это когда тебя не считают за человека.

Долговязый шагнул к Мише и просто толкнул его в плечо — не больно, небрежно, как отодвигают стул. Миша пошатнулся и сел в песок.

— Иди домой, малышня. Не мешай взрослым.

Они отошли к дальнему краю песочницы, забрав ведёрко и совок. Начали что-то строить — громко переговариваясь, смеясь, будто Миши уже не существовало.

Миша сидел в песке и смотрел на свой меч.

Синий. Облезший. Пластмассовый.

Не светится.

Он понял это как-то по-новому — не так, как понимают слова, а так, как понимают что-то важное, от чего становится холодно в груди. Меч не светится. Крик не помог. Башня разрушена. А он сидит в песке, и никто даже не смотрит в его сторону.

Миша посмотрел на окно второго этажа третьего подъезда. Розовые занавески. Катя, наверное, дома. Или нет.

Он потянулся за мечом. Поднял. Сжал рукоять.

Не выбросил.

Слёзы подступили к глазам — горячие, предательские. Миша изо всех сил моргнул, чтобы удержать их. Рыцари не плачут при драконах. Такое правило.

Тень упала на песок.

Кто-то стоял рядом.

Глава 2

Тень была длинной и тонкой.

Миша поднял голову.

Рядом с песочницей стоял мальчик. Лет десяти, наверное. В очках с круглыми стёклами — одно стекло чуть треснутое, заклеенное полоской скотча. В руках — потрёпанный блокнот в клетку, обложка вся в карандашных пометках и стрелках. На плече — рюкзак, из кармашка которого торчали три линейки разной длины и транспортир.

Мальчик смотрел не на Мишу. Он смотрел на жёлтое ведёрко, которое долговязый держал в руках. Смотрел долго — с таким видом, с каким обычно смотрят на задачу, написанную на доске: не сразу, но понятную.

Потом вздохнул. Негромко, но отчётливо. Как будто сам с собой договорился.

Перевёл взгляд на Мишу.

— Это твоё ведро? — спросил он.

Голос был ровный. Без жалости — и это почему-то не обидело. Просто вопрос.

— Моё, — сказал Миша. — И совок тоже.

Мальчик кивнул. Посмотрел снова на долговязого. Пожевал губу. Что-то черкнул в блокноте — быстро, не глядя на страницу. Потом поправил очки и шагнул в сторону песочницы.

Миша вскочил.

— Ты куда?

— Попробую кое-что, — сказал мальчик.

И пошёл.

Миша смотрел ему вслед. Этот в очках был ненамного старше. Тощий. Без меча. Без ничего — только блокнот и три линейки. Долговязый его сломает одним взглядом.

Но что-то в походке мальчика было такое... Он шёл так, будто уже знал, чем это закончится. Спокойно. Как будто не к хулиганам шёл, а к доске с задачкой.

Миша, не думая, побежал следом.

Долговязый заметил их, когда они подошли вплотную. Поднял голову, смерил взглядом — сначала очкарика, потом Мишу.

— Чего ещё?

Мальчик в очках чуть помялся. Почесал нос. Потом сказал — немного не в ту сторону глядя, будто разговаривал не с долговязым, а с его ухом:

— Вы крепость строите?

— Ну.

— А зачем ведро наверх поставили?

Долговязый прищурился.

— Башня это.

— А, — сказал мальчик. — Просто оно тяжёлое, а песок тут влажный. Скоро съедет. Вместе с башней.

— Не съедет.

— Может, и не съедет, — согласился мальчик, без спора, без торжества. — Но вон та стена правая уже наклонилась. Видите? Если добавите ещё — упадёт первой.

Долговязый покосился на правую стену. Один из его приятелей тоже посмотрел — и на всякий случай отодвинулся.

— И чего? — спросил долговязый, но уже не так уверенно.

— Ничего, — пожал плечами мальчик. — Просто если ведро вниз поставить, будет устойчивее. Я читал про это. Там где нагрузка — там основание должно быть, а не верхушка.

Долговязый смотрел на него. Потом на стену. Потом снова на мальчика.

В этом взгляде было что-то похожее на неловкость — как будто он хотел возразить, но не мог придумать как.

— Слушай, — сказал мальчик, и голос его стал немного тише, почти доверительно, — у меня в рюкзаке лопатка складная есть. Нормальная, не игрушечная. Отец с турпохода привёз. Да, не новая, но все же. Ею стены ровнее выходят, чем совком. Хотите — меняю на ведро и совок? Они всё равно маленькие, вам неудобно.

Долговязый помолчал.

Посмотрел на совок в своей руке. Посмотрел на лопатку, которую мальчик уже достал из рюкзака — складную, с деревянной рукоятью, явно настоящую.

Пожал плечами.

— Ладно.

Взял лопатку. Сунул совок и ведёрко обратно — небрежно, будто они ему и не были особо нужны.

Мальчик в очках поднял ведёрко с земли, отряхнул от песка. Повернулся к Мише и протянул.

— Держи.

Миша взял. Ведёрко было тёплым от чужих рук. Родное.

— Спасибо, — сказал Миша.

Мальчик кивнул — коротко, деловито. Потом отвернулся, потому что не знал, куда деть взгляд.

Миша смотрел на него и пытался понять, что только что произошло. Никакого крика. Никакого меча. Просто слова — про ведро, про стену, про лопатку. И всё. Они отошли в сторону.

— Как ты это сделал? — спросил Миша.

— Что?

— Ну... они же вредные были. А ты поговорил — и всё.

Мальчик помолчал. Поправил очки.

— Им просто нужно было, чтобы им не уступили, а предложили что-то лучше, — сказал он. — Люди редко спорят с тем, что им выгодно.

Миша не до конца понял, но кивнул — с уважением.

— Ты умный.

— Я много читаю, — сказал мальчик. И добавил, глядя в сторону: — Это не одно и то же, наверное. Но помогает.

Он сел на край песочницы. Открыл блокнот. Стал что-то рисовать — похоже на схему, с квадратиками и стрелками.

— Ты тут живёшь? — спросил Миша.

— Через дом.

— Тогда почему я тебя не видел?

— Я обычно дома сижу.

— Зачем?

Мальчик поднял взгляд. Посмотрел на Мишу с лёгким удивлением — будто вопрос был неожиданным.

— Думаю, — сказал он просто.

— О чём?

— Сейчас — про вечный двигатель. Но пока не получается.

Миша сел рядом. Подумал секунду.

— Я Миша.

— Коля.

Они помолчали. Во дворе было тихо — только где-то за домом гулял ветер и гнал по асфальту сухой тополиный лист.

— Коля, — сказал Миша серьёзно, — а ты умеешь делать так, чтобы вещи светились?

Коля посмотрел на него. Потом на меч.

— Есть несколько способов, — сказал он осторожно. — Светодиоды, например. Или фосфорная краска, она в темноте светится.

— Мне нужен меч, который светится, — сообщил Миша. — Настоящий.

Коля некоторое время молчал. Потом открыл новую страницу в блокноте и написал вверху: «Светящийся меч. Варианты».

— Расскажи, что именно тебе нужно, — сказал он. — Я запишу.

Миша просиял.

Солнце грело песок. Голуби вернулись на козырёк подъезда. За домом протяжно мяукнул Барсик — дракон из третьего подъезда, рыжий и вредный.

Мир снова был правильным.

Почти.

Потому что Коля писал про меч, а думал о другом. В самом низу страницы, под списком вариантов, почти случайно вывел карандашом слово — и не стал стирать.

«Украли».

Глава 3

Глава 3. Украденный чертёж

Коля вёл записи с четырёх лет.

Сначала каракули — кривые линии, которые он называл «машинами» и «мостами». Мама смеялась и вешала их на холодильник. Потом каракули стали схемами. Схемы — чертежами. Чертежи — расчётами с проверками.

Сейчас ему было десять, и у него было четыре заполненных блокнота, два недозаполненных и один новый — в твёрдой синей обложке, для самых важных идей.

Самой важной идеей был рычажный механизм.

Не простой рычаг — такому учили на уроке, это неинтересно. Коля придумал систему: составной рычаг с переменным плечом, поднимающий груз в семь раз тяжелее приложенной силы. Считал три вечера. Проверял дважды. Потом ещё раз — привычка: ты отвечаешь за то, что подписал.

В левом нижнем углу первой страницы — всегда дата и имя. Двенадцатое марта. Николай Зарецкий. Привычка с семи лет, с тех пор как прочитал про патенты.

Неделю назад на перемене Коля работал в классе — дорисовывал детали, пока все были в коридоре. Петя Самохин зашёл раньше остальных. Увидел блокнот, спросил: что это? Коля объяснил — охотно, он любил объяснять, когда человек слушал. Петя слушал внимательно, задавал вопросы, попросил посмотреть поближе.

Коля не видел, как тот достал телефон.

Не видел — потому что смотрел в окно и рассказывал про плечо рычага, и думал, что формула красивая, и не думал ни о чём плохом. Потому что не умел думать о плохом, когда говорил про физику.

Урок труда был в пятницу сдвоенным — два часа подряд, последними в расписании.

Кабинет пах деревом и олифой. Задание: придумать механизм, облегчающий ручной труд. Нарисовать, объяснить принцип.

Коля сдал первым. Положил четыре страницы на стол Константину Палычу и вернулся на место. Достал новый блокнот. Начал следующую идею — про противовесы.

Он не смотрел на Петю.

Он вообще редко смотрел по сторонам, когда думал.

Именно тогда Константин Палыч начал разбирать сданные работы вслух.

— Самохин, — сказал учитель, и голос стал тёплым. — Подойди к доске.

Петя встал. Чинно подошёл.

Константин Палыч прикрепил листы к доске.

Коля поднял взгляд — привычно, механически.

И похолодел.

Его чертежи. Все четыре страницы — его линии, его расчёты, его стрелки. Только в левом нижнем углу стояло другое имя. Пётр Самохин. Тринадцатое марта.

— Блестящая работа, — говорил Константин Палыч. — Составной рычаг с переменным плечом — это выше школьной программы. Самохин, ты меня удивил.

Петя скромно опустил голову.

Коля смотрел на доску.

В ушах зашумело. Что-то горячее поднялось от живота к лицу. Он открыл рот.

И закрыл.

Вот в чём была его беда. Не в том, что не знал что сказать — знал. Слова были готовы, точные, с датой в углу. Но стоило представить, что все повернутся и будут смотреть — что-то внутри сжималось и переставало работать.

Он ненавидел это в себе.

— Зарецкий.

Коля вздрогнул.

Константин Палыч держал его черновики — запасные страницы, которые Коля тоже сдал.

— Ты тоже рычажный механизм нарисовал?

— Да, — сказал Коля. Голос вышел тихим. — Я…

— Понятно. — Учитель положил листы, не развернув. — Подсмотрел у Самохина и решил, что тоже сможешь? Бездарный подражатель. Учись у лучших.

Засмеялось несколько человек. Негромко, но Коля услышал каждого.

Он смотрел в парту.

Дерево старое, исцарапанное. Кто-то вырезал «МИШ+ЛЕН». Кто-то нарисовал ракету. Коля смотрел на эти царапины и пытался дышать ровно.

Двенадцатое марта, думал он. У меня написано двенадцатое. У него — тринадцатое. Разница в один день. Это доказательство. Факты работают лучше, чем слова.

Но чтобы сказать это вслух, нужно поднять голову.

А голова не поднималась.

После первого часа прозвенел звонок — промежуточный, между двумя частями сдвоенного урока. Константин Палыч объявил, что кто сдал и кому не нужны уточнения — могут идти. Несколько человек тут же вскочили и выбежали. Остальные остались — кто доделывал, кто хотел спросить про оценку.

Коля остался. Не потому что было что доделывать. Просто сидел.

Время шло. Урок продолжался вокруг него — кто-то что-то спрашивал у учителя, кто-то переписывал с доски. Коля сидел и смотрел в парту, и думал про двенадцатое марта, и чувствовал, как внутри что-то остывает и твердеет — не злость, а что-то хуже. Ощущение, что сам виноват. Что надо было не показывать блокнот. Что надо было не краснеть и говорить вслух. Что надо было быть другим.

За окном послышались голоса. Те, кто ушёл после первого звонка, стояли во дворе — смеялись, что-то обсуждали. Их слов Коля не слышал. Только смех.

Именно в этот момент открылась дверь.

Глава 4

Глава 4. Дерзость в кожаной куртке

Лев шёл по коридору, когда услышал.

Не весь разговор — обрывок. Двое из тех, кто вышел после первого звонка, стояли у окна:

— …Палыч его ещё подражателем назвал, прикинь? А тот сидит и молчит, только краснеет…

— …Самохин вообще нормально провернул. Сфоткал блокнот двенадцатое марта, тринадцатое марта — и готово, теперь его хвалят…

— …Жалко Зарецкого, конечно. Но чего молчал-то?

Они заметили Льва, примолкли. Он прошёл мимо, не останавливаясь.

Но остановился за углом.

Он простоял секунды три. Потом развернулся и пошёл обратно — к кабинету труда, из которого эти двое только что вышли. Второй звонок ещё не звенел. Значит, урок ещё шёл.

Дверь была приоткрыта.

Лев заглянул. Народу осталось меньше половины — кто доделывал работу, кто что-то спрашивал у учителя. На доске висели чертежи. У своей парты сидел мальчик в очках — смотрел в парту, никуда не торопился и явно не собирался. Как будто не знал, куда идти.

Лев вошёл.

— Прошу прощения, Константин Палыч.

Учитель поднял голову. Посмотрел на старшеклассника.

— Ты из какого класса?

— Девятый «Б». Лев Соколов. — Лев не спешил. — У меня есть вопрос по поводу работы, которая сейчас на доске.

— Это не твой урок.

— Я понимаю. Но вопрос важный, и на него уйдёт минута. — Лев посмотрел на чертежи. Потом на учителя. — Я знаком с Зарецким. Мы оба ходим на кружок физики при доме культуры — по четвергам, на Садовой. Примерно неделю назад он показывал мне этот расчёт. Ещё в феврале рассказывал про идею. У меня случайно сохранилась фотография страницы из его блокнота.

Он достал телефон. Нашёл нужное — не торопясь, без театра. Подошёл к учителю и повернул экран так, чтобы видел только учитель, не класс.

— Видите дату? Двенадцатое марта. А на работе Самохина — тринадцатое. Я вижу отсюда.

Константин Палыч смотрел на экран. Потом поднял взгляд на доску. Потом на Петю.

Тишина.

Петя Самохин перестал что-то писать в тетради. Сидел неподвижно.

— Это совпадение, — сказал он ровно, не поднимая головы. — Я работал самостоятельно.

— Может быть, — сказал Лев — без насмешки, спокойно. — Но расчёт в блокноте Зарецкого старше твоего на день. И почерк там — его. Это не моё мнение. Это даты.

Петя молчал.

Лев убрал телефон.

— Я не говорю, что Петя нарочно хотел навредить, — сказал он. — Может, перепутал, чья идея. Бывает. Но тогда, думаю, сам захочет разобраться.

Все смотрели на Петю.

Петя смотрел в тетрадь. Уши краснели — медленно, снизу вверх.

— Петя, — сказал Константин Палыч тяжело.

Долгая пауза.

— Я видел его блокнот, — сказал Петя наконец. Тихо. — Неделю назад. На перемене, когда он в классе сидел. Я… идея была похожей. Я подумал…

Не договорил.

Константин Палыч снял чертежи с доски. Молча. Положил перед Колей.

— Зарецкий. Это твоя работа. — Пауза. Короткая, но настоящая. — Прошу прощения.

Три слова. Сухих, без объяснений. Но — сказал.

Коля смотрел на листы. Взял их двумя руками. Ничего не ответил.

Лев поймал его взгляд — и едва заметно качнул головой. Хватит. Всё сделано.

Прозвенел второй звонок. Оставшиеся в классе начали собираться — молча, быстро, не глядя на Петю.

В коридоре Коля нагнал Льва.

— Подожди.

Лев остановился.

— Никакого кружка по четвергам нет, — сказал Коля. — Я там не занимаюсь.

— Не занимаешься.

— Ты это выдумал.

— Да.

Коля смотрел на него.

— Зачем? Фотография с датой — этого было бы достаточно.

— Фотографии тоже нет, — сказал Лев спокойно. — Я повернул экран так, чтобы Палыч видел его мельком. Там был скриншот из интернета. Просто текст и цифры.

Пауза.

Коля переваривал это.

— Ты блефовал, — сказал он медленно.

— Да.

— Это могло не сработать.

— Могло, — согласился Лев. — Но я видел лицо Самохина, когда сказал про дату. Он сразу напрягся — значит, знал, что дата у него неправильная. Когда человек знает, что виноват, — ему достаточно намёка на доказательство. Настоящего доказательства не нужно.

Коля снял очки. Протёр. Надел.

— Это нелогично.

— Это психология, — сказал Лев. — Другая дисциплина.

— Откуда ты про меня узнал?

— Услышал в коридоре. Двое из вашего класса обсуждали. Громко.

— И ты вернулся.

— Вернулся.

— Почему? Ты меня не знаешь.

Лев посмотрел в окно — на школьный двор, три дерева, асфальт.

— Потому что не умею иначе, — сказал он. — Когда вижу такое и молчу — физически давит. Как заноза.

— Это неэффективно, — сказал Коля тихо. — Статистически ты не можешь исправить всю несправедливость.

— Знаю. Но эту — смог.

Помолчали.

— Ты на гитаре играешь? — спросил Коля, глядя на нашивку в виде грифа.

— Играю.

— Слышал, у вас группа. На выпускном будете?

Что-то изменилось в лице Льва. Быстро — тенью.

— Должны были, — сказал он.

Коля не стал спрашивать. Умел читать паузы не хуже, чем чертежи.

— Если нужна помощь — не в музыке, в логике и доказательствах — скажи.

Лев посмотрел на него. Усмехнулся — коротко, без веселья, но без холода.

— Запомню.

Надел наушники. Пошёл по коридору. Руки в карманах, плечи чуть напряжены.

Коля смотрел ему вслед.

Подросток шёл так, будто знал, куда идёт.

Но Коля видел — по плечам, по шагу — что это не совсем правда.

Он открыл блокнот. Нашёл страницу с вопросом, написанным во время урока:

«Как доказать правду, если боишься говорить вслух?»

Ниже — свой ответ: «Нужны доказательства, которые говорят сами. Без меня».

Подумал. Дописал ещё строчку.

«Или человек, который не боится говорить. И знает, когда достаточно намёка».

Закрыл блокнот. Пошёл домой.

Глава 5

Глава 5. Запрет на искусство

Лев не любил кабинет завуча.

Не потому что бывал здесь часто — хотя бывал. А потому что здесь всегда пахло одинаково: старой бумагой, дешёвыми духами и чем-то ещё, что он про себя называл «запахом правоты». Так пахнет в местах, где люди давно решили, что они всегда правы, и с тех пор не проветривали.

Валентина Степановна сидела за столом и смотрела на него поверх очков. Очки были на цепочке. Лев всегда замечал эту цепочку — она казалась ему символом чего-то, только он не мог сформулировать чего.

— Садись, Соколов.

Лев сел. Поставил гитарный чехол у стены — аккуратно, чтобы не было повода придраться к небрежности.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвала.

— Догадываюсь, — сказал Лев.

— Выпускной через три недели. Я приняла решение по поводу вашего выступления.

— И?

Валентина Степановна сложила руки на столе.

— Группа не выступает. Это окончательно.

Лев молчал. Одну секунду, вторую. Он умел держать паузу — научился, потому что если говорить сразу, то говоришь не то.

— Можно спросить — почему? — сказал он наконец. Голос ровный.

— Потому что это неуместно. Школьное мероприятие — не место для рок-концертов.

— Это не рок-концерт. Это благотворительное выступление. Мы собираем деньги на игрушки для детского приюта на Садовой. У нас уже есть договорённость с директором приюта. Письменная.

— Мне всё равно.

— Валентина Степановна, — Лев чуть наклонился вперёд, — мы полтора месяца репетировали. Ребята из одиннадцатого класса — их последний школьный вечер. Мы хотели сделать что-то настоящее. Для детей, которым...

— Соколов. — Голос стал тверже. — Твоя группа играет музыку, которая не соответствует духу школьного праздника. Это моё мнение, и я его не изменю. Кроме того, на прошлой репетиции вы нарушили режим тишины — жалобы от жильцов соседнего дома.

— Мы репетировали в актовом зале с закрытыми окнами.

— Этого оказалось недостаточно.

Лев посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел — не как смотрят на препятствие, а как смотрят на человека, пытаясь понять.

Не понял.

— Вы просто не хотите, чтобы мы выступали, — сказал он. — Без причины. Потому что мы вам не нравимся.