R. One Капитан Баккарди

8. Осколок «Уроккрови»

приблизительно 1989

🎵Alphaville- Forever Young

https://music.yandex.ru/track/203667?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/345b71a92983cb6467167ee29aaac67c/?r=wd

На уроках труда пахло стружкой, олифой и металлом. Мальчишеский вольер: верстаки, молотки, шурупы и ощущение, что здесь дозволено чуть больше, чем в обычном классе.

Мой тёзка — Андрей Орлов, жестокий шутник с вечной потребностью быть центром внимания. Он искренне считал класс труда своей сценой. Мог щёлкнуть по уху, выдернуть стул, испортить вещь — всё ради смеха одноклассников.

Я хотел поступить правильно: «Хватит», «Отстань», «Мне не смешно». Он только ухмылялся. Отличник-тихоня был для него не человеком, а инвентарём.

Переломный момент случился, когда он сломал офицерскую линейку, подаренную отцом. Линейка треснула с хрустом и горьким привкусом обиды. Будто сломали не пластик, а что-то более важное. Он засмеялся. Я — нет.

Через пару дней в моём кармане появился тяжёлый латунный стержень размером с кулак. Он не торчал, но усиливал удар. Я сжимал стержень в кулаке, проверял, как лежит. Особой ярости не было, только расчёт: раз слова не работают, остаётся другое. Я носил стержень с собой, выжидая момент.

На очередном уроке труда Орлов, как обычно, запустил в меня чем-то — то ли тряпкой, то ли обломком рейки. Повод незначительный, но этого хватило.

Я встал. Подошёл. Сжал стержень в кулаке и ударил его в лицо. Мы вместе рухнули на пол, я оказался сверху. Пару раз глухо приложил его головой о доски. Без крика, без киношной драматургии. Просто последовательность заранее продуманных действий.

Кровь выступила мгновенно. Яркая, неестественно красная, словно нарисованная. В мастерской стало тихо. Кто-то сказал: «Ты чё, с ума сошёл?»

Учителя, разбор полётов, вызов родителей — всё это происходило где-то на периферии. Важно было другое: никтоза меня не заступился. Никто не сказал: «Он достал его».

Зато на меня стали смотреть по-другому. Не как на тихого отличника, а как на человека, у которого «что-то щёлкнуло». Со мной старались не связываться, но списывать у меня хотели все. Пара пацанов после этого всегда вставали рядом, если намечался конфликт. Они никогда не говорили, что «держат мою спину», но я это понимал. Им первым отдавал готовые домашки — так у меня появился свой маленький «охранный холдинг».

Я не ощущал это как победу. Скорее — как открытие. Я узнал, на что способен. Что насилие работает лучше любых разговоров. И вместе с этим появилось мерзкое чувство, будто внутри меня живёт кто-то, кому это нравится.

С тех пор я не выношу вида крови — ни по телевизору, ни своей. Не из-за страха перед дракой. Просто хорошо помню, как однажды был тем, кто держит стерженьи решает, что делать дальше.

9. Осколок «Скотобойня»

Лето 1992

🎵Pnk Floyd - Another Brick In The Wall, Part 2

https://music.yandex.ru/track/2774891?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/fa1830b24ce06108cfe5ac7246fe3b85/?r=wd

До шестнадцати лет я вообще падал при виде крови .

В школе на «Основах медицинских знаний» отключался первым, когда показывали плакаты с кровотечениями. Сосед по парте уже ловил меня автоматически.

Любой намёк в кино — и я смотрел в пол, пока сцена не заканчивалась. Любой анализ крови из вены превращался в мини-спектакль: медсестра, нашатырь, я в горизонтальном положении, с ощущением, что тело отключилось раньше, чем я успел испугаться.

После истории со школьным стержнем это стало раздражать. Не из-за жажды героизма, а просто по-человечески. Неудобно ведь падать в обморок от кино.

Летом у бабушки я придумал дурацкий план: если я так боюсь крови значит, надо посмотреть на неё поближе.

Скотобойня стояла на окраине городка: невысокое здание, запах чувствовался ещё на дороге.

Бабушка только перекрестилась и сказала:

— Ты смотри там, не упади.

Никакого особого ощущения или романтики внутри я не почувствовал. Это было обычным местом, где делают то, что нужно. Люди заняты работой, никому нет до тебя дела. Запах сильный, шум глухой, мухи ленивые.

Я постоял. Потом ещё. И ещё чуть-чуть. Минут через пять организм сказал что-то вроде: «Ну ладно. Будем считать, что это нормально».

Тогда мне стало по-настоящему страшно: если я могу привыкнуть даже к этому, значит, во мне нет никакой «естественной защиты» — только то, что я сам приму за норму.

И всё.

Без откровений, без тошноты, без просветлений.

Вышел — голова не кружится. Солнце светит.

Бабушка спрашивает:

— Как?

— Да нормально, — говорю.

Странно, но с того лета я перестал реагировать на кровь почти двадцать лет. Не осмелел, просто ничего не чувствовал при виде неё. Кино? Легко. Ужасы под ужин шли нормально.

Я не стал храбрее. Внутри словно щелкнули выключателем. А включился он уже во взрослом возрасте — внезапно, без предупреждения. Сейчас снова сдаю кровь в положении «лёжа» и фильмы с красными эффектами пропускаю. Жизнь вернула всё на место.

Но там, в той скотобойне, я совершил одно достижение: я туда всё-таки зашёл — и не упал.

10. Осколок «Фундамент.Дом, который не крепость»

(начало–середина 90-х)

🎵Кино - Время есть а денег нет

https://music.yandex.ru/track/40696655?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/81e184cb172c495c51d5450a3d30a961/?r=wd

Если бы кто-нибудь зашёл к нам на пять минут, то решил бы, что всё у нас отлично. Книжный шкаф под потолок, ковёр, телевизор, сервант с хрусталём. На кухне аккуратные баночки, полотенце со смешной курицей. Приличная семья инженеров, едва перешагнувших сорокалетний рубеж.

Но нужно было просто посидеть дольше.

Минут через десять, где-то между вторым и третьим глотком чая, из мамы начинали сыпаться фразы, как из надорванного пакета с крупой.

— Да без моейквартиры где бы ты был, а? — говорила она отцу, помешивая борщ. — Тоже в общаге свои «идеи» обсуждал бы.

Квартира была отдельным персонажем в нашей семье. Её купили родители мамы с Сахалина ещё в начале семидесятых, в эпоху, когда это ощущалось орденом почёта. Квартира упоминалась везде: в паспорте, в ЖЭКе и в каждом семейном споре.

Слово «икра» звучало как фамилия. В начале восьмидесятых с Сахалина прилетали посылки, и я словно попадал в сказку. Я любимый внук, и это не обсуждалось.

В посылках лежали жестянки с красной икрой, тушёнка, какие-то загадочные консервы, а главное — джинсы и куртка аляска. Я ходил в ней по двору, как маленький посол капитализма: капюшон, мех, карманы, в которые помещалась половина моего детства.

Родителям тоже доставались подарки: дефицитная кофточка, японский калькулятор, какой-нибудь китайский (тогда это значило качественный) термос. Сахалин казался очень далёкой, но доброй планетой. Прилетела посылка — значит, нас там помнят и любят.

А зимой 1982 года родители и вовсе сорвали джекпот — путевка на Кубу. Знакомые крутили у виска: «Полмашины отдали, с ума сошли?» Но они вернулись загорелыми, с кучей друзей и магнитофонными катушками с «Битлз». Они рассказывали истории, которые пахли морем и свободой.

Долгими вечерами родители собирались с новыми друзьями и рассматривали слайды: папа в белой рубашке на фоне пальм, мама смеётся. На одной стене нашей свердловской квартиры висело это тёплое море, на другой — ковёр, а посередине пыталась устроиться наша реальность.

Потом бабушка с дедушкой уехали на западную Украину. Дед умер в восемьдесят шестом, и посылки закончились. Сахалин превратился в забытое слово, как имя дальнего родственника, который давно не звонил.

Зато квартира осталась. И вместе с ней — мамина уверенность, что отец женился на ней по расчёту.

— Ты думал, что, — говорила она, — женишься, и всё? Квартира, сахалинская мама с дефицитом, вот это всё? А в итоге пашешь сторожем. Как твой отец, царство ему небесное, в гараже.

Отец молчал. Садился на табуретку, ставил локти на стол и смотрел в свою кружку, как в телескоп. Он у нас вообще предпочитал говорить коротко и нечасто. В его биографии когда-то значились институт, перспективы, заводские проекты. В начале девяностых перспективы испарились, как наш абрикосовый джем из арендованного гаража. Остались «экстенсивные подработки» — так он называл их с усталой иронией.

— Экстенсивные работы, — объяснил он мне однажды. — Это когда сил тратишь много, а толку мало. Но зимой снег сам себя не уберёт.

Днём он был инженером на заводе, где задерживали зарплату. Вечером надевал старую куртку — иногда ту самую, с Сахалина: жизнь любит иронию, и шёл сторожить или снег кидать в детском саду. Его вид с метлой или лопатой в руках никак не вязался с образом человека, который вез меня в Ленинград на день ВМФ, чтобы посадить в поезд с учёными, отправлявшимися в экспедицию.

Мама, впрочем, объясняла всё просто.

— Мужчина должен обеспечивать семью, — говорила она. — А не ходить с лопатой за копейки. Пока я тебя кормлю, — это уже мне, — я решаю, как тебе жить. Ясно?

Фраза «пока я тебя кормлю» у нас дома была чем-то вроде Конституции. Её цитировали по любому поводу: от оценки моей успеваемости до выбора кружка. Мама озвучивала её спокойно, без крика, но всякий раз будто щелкала по носу.

При этом бедности как таковой я не помню. Питались мы нормально, иногда даже экзотично. В отдельном углу памяти стоит вид пирамиды из банок китового мяса одна из удачных «схем». Что-то обменяли, и в доме вдруг появилось двести или триста консервных банок. Полтора года мы ели китовое мясо с картошкой, в супах, просто так. Оно было тёмным и жёстким, с привкусом океана и чуть ржавой жести. Тогда это казалось просто особенностью меню. Сейчас — почти символом эпохи.

Другие схемы были менее удачными. Абрикосовый джем в банках, сложенных штабелями в арендованном гараже, казался началом семейного бизнеса. Потом гараж открыли — от джема осталось только эхо. А вместе с ним долг и мамин сухой смех: «Ну вот, бизнесмены…».

Вязаные джемперы, которые знакомые забрали «на продажу» и уехали вместе с деньгами в отпуск, вошли в семейный фольклор как анекдот: «Поехали в Сочи в наших свитерах». В одном из таких джемперов, из партии «на продажу», я пошёл первого сентября 1993 года в университет. Сел за парту, а на крышке выцарапано: «Нам по 27 лет…».

Также в комнате какое-то время стоял маленький пресс. Отец работал в кооперативе с армянами, точнее, «на армян», как он говорил. В пресс-форму заливали полистирол и выдавливали значки. Комнату наполнял запах жжёного пластика, и мы старательно делали вид, что ничего необычного не чувствуем. Я пробовал помогать, наваливался на рычаг, но получались кривые значки с перекошенными буквами. Пресс мы прятали от чужих глаз, как неприличный секрет. Инженеры-металлурги с высшим образованием тайком давили пластмассовые медальки: в этом была своя доля юмора, пусть и горького, почти смолистого.

— Учись, сынок, — говорили родители. — Твоя задача — учиться.

Слова звучали правильно, как из учебника. Но летом 1990-го я пошёл разнорабочим на стройку и за пару недель заработал половину отцовской зарплаты. Не за доклад на конференции, не за измерения прозрачности атмосферы, а за простое «подай-принеси». Мир чуть-чуть перекосился, как те значки под прессом. Знания оставались важными, но лопата выглядела убедительнее.

Дом при этом выглядел аккуратным, почти образцовым. Сестра бегала по коридору, вцепляясь пальцами в ковёр, телевизор показывал «Поле чудес» или новости про реформы. За стенкой соседи ругались куда громче, чем у нас, и на их фоне мы выглядели почти благополучно.

Только для меня этот дом никогда не был крепостью. Ведь в крепости защищают от внешних врагов, а с нами главный враг сидел за одним столом, усталость, обида и бесконечное «пока я тебя кормлю». Всё остальное кит, джем, пресс, дворницкая лопата — лишь декорации.

Со стороны наш дом выглядел нормально. И в этом аккуратном, но утратившем устойчивость доме я всё чаще вспоминал «Курьера» и его тихий совет: мечтай о чём-нибудь великом.

11. Осколок «Астрономия»

Выпускной класс. 1992-1993

🎵David Bowie - «Space Oddity»

https://music.yandex.ru/track/362085?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/6a66400c6ef96ff63492cd2f9e62775e/?r=wd

Выпускной класс начался с новости, от которой весь 11-«А» сперва притих, а потом ожил: астрономии не будет. Учитель ушла в декрет, замену не нашли, программа — бог с ней, а дети и так перегружены. Но предмет числился в расписании, так что «астрономию» оставили. И вести ее поручили мне.

Неофициально, конечно. Никто не вручал указа с печатью школы … Просто однажды классный руководитель сказала:

— Ты же всё равно звёзды любишь. Вот и веди. Нам главное — чтобы было. А ты ладный парень, справишься. Экзамены сам примешь.

Так я стал единственным учеником, который преподавал предмет собственному классу и принимал экзамены. Звучит смешно, но тогда это казалось серьёзным назначением. Я даже старался держаться строго, как настоящий преподаватель: говорил «садитесь», «открыли тетради», «солнце это обычная жёлтая звезда спектрального класса G2V», а мои одноклассники делали вид, что записывают. Весь пафос рушился, когда кто-то спрашивал:

— А можно выйти?

Или когда девчонки на задней парте хихикали, что у «учителя» тетрадка вся в наклейках, а ручка обмотана изолентой.

На экзаменах я сидел за учительским столом с видом человека, который видел в жизни две экспедиции и одно солнечное затмение, и точно знает о настоящей ответственности. Внутри, конечно, умирал со смеху, но сохранял невозмутимый вид .

Главный удар по моей мнимой солидности нанёс учебник, тоненький советский том «Астрономия», рассчитанный на шестнадцать академических часов. Он намекал на место астрономии в современном мире. Я не любил учебник за легковесность, но знал его почти наизусть.

И вот однажды беру учебник, а на обложке поверх большого синего слова «Астрономия» аккуратно пририсована буква «Г».

Гастрономия.

Осмысление заняло секунды три.

Сначала — обида. Потом — смех. А следом возникло странное чувство. Будто кто-то неизвестный, обладающий школьным ясновидением, предсказал сюжет моей будущей жизни. Словно он знал, что лет через двадцать я буду готовить курицу терияки и ризотто, участвовать в вечеринках национальных кухонь и покупать специи в оптовых количествах, а звёзды станут чем-то вроде старых фотографий: дорогими сердцу, но утратившими былое значение.

На уроке я старательно прикрывал пальцем букву «Г», но одноклассники всё равно замечали и ухмылялись:

— Ну что, товарищ гастроном, когда контрольная?

А я отвечал:

— На следующей неделе. Приготовьтесь.

И каждый раз мысленно спрашивал: кому из нас к ней нужно лучше готовиться — им или мне?

12. Осколок «Значки»

1989

🎵The Velvet Underground, Nico - Sunday morning

https://music.yandex.ru/track/8386?utm_source=web&utm_medium=copy_link

https://rutube.ru/video/7f4dafb6ba8170b1be2a46b62c520392/?r=wd

Вечером пресс в комнате выглядел как странный зверь. Днём он просто занимал место, а ночью оживал: загоралась лампочка под абажуром, на столе появлялась коробка с полистиролом, а рядом — пачка лавсановых «золотинок». Следом возникал запах жжёного пластика, который въедался в шторы.

Отец сидел сбоку, чуть вполоборота, как токарь у станка. Клал в форму кусочки пластика, сверху — золотистый кружок, опускал рычаг. Пресс вздыхал, чмокал, и через пару секунд рождался очередной значок — круглый, блестящий, с надписями «Montana», «Adidas» или «Puma» на боку новой экономической реальности.

Часть значков получалась идеальной: ровные края, читаемые буквы. Их складывали в коробку — они отправятся к заказчикам. Другая часть выходила кривой: с пузырьком, замятием по краю или смазанной буквой. Эти падали в отдельную кучку — на переплавку.

Я смотрел именно на вторую .

— Это брак, — говорил отец. — В печку.

Брак мне нравился больше. В нём было что-то живое. У идеального значка сразу ясно, где верх и низ. А к бракованным приходилось приглядываться: каждый по-своему уникальный — как люди.

Однажды вечером, пока отец отходил на кухню, я взял пару таких «уродов», повертел в руках. С одного боку — небольшой облой, буква «d» в «Adidas» слегка хромает, но в остальном всё сияет. В школе, на расстоянии вытянутой руки, дефект никто не увидит.

— Эти всё равно в переплавку? — спросил я, когда отец вернулся.

— Конечно, — махнул он рукой. — Хлам.

Слово «хлам» прозвучало как разрешение.

Через пару дней я уже сидел за тем же столом, только вместо пресса передо мной лежали паяльник, коробочка с булавками и горстка «брака». В комнате царил поздневечерний полумрак, окно чёрное, как выключенный экран. Отец ушёл на смену сторожем, мама укладывала сестру, а я устроил свой маленький цех.

Паяльник шипел, пахло канифолью. Я прижимал булавку к обратной стороне значка, заплавлял каплю пластмассы, ждал, пока схватится. Получалось не очень аккуратно, но надёжно. Лицо «Montana» чуть перекошено, булавка припаяна не по центру, зато блестит значок, как магазинный.

Я не знал тогда слов «маржа» и «ликвидность». Я думал проще: в киоске такой значок стоит три рубля, бракованный можно отдать за рубль. Кто станет приглядываться к буквам на значке, если он сверкает на куртке?

Утром я шёл в школу с коробочкой, тихо позвякивающей в портфеле. Казалось, будто несу что-то запрещённое — как магнитофонные «битлы» с Кубы, только в масштабе восьмого «А». На перемене достал коробку, выложил значки на парту, как фокусник колоду карт.

— Это чё? — спросил первый клиент.

— Значки. Почти фирма. Рубль штука.

Никто особо не всматривался. Ребята брали значки в руки, водили пальцем по золотинке, смеялись: «О, Montana, как у двоюродного из Тюмени» и доставали деньги. Рубль это было не так уж мало, но три всё равно никто бы не отдал. А тут скидка, ещё и выбрать можно.

Через пару дней спрос подсказал мне, как перейти на следующую ступень капитализма.

— Слушай, — сказал один одноклассник, — дай десять штук за пятёрку. Я у младших раскидаю.

Я задумался, посчитал в уме и понял, что могу раздавать значки по оптовой цене .

— Ладно. Но только тебе.

Так у меня появился первый дилер.

Значки распространялись по школе: висели на куртках, спортивных кофтах, сумках. Где-то там, под этими куртками со значками, родители ругались про квартиры, лопаты и «женитьбу ради метража». А поверх этих взрослых забот сверкали логотипы «Adidas»-а.

За пару недель я выручил больше, чем на стройке за те полмесяца, и уж точно больше, чем отец получал за работу сторожем. Я тогда не знал слова «цинично». Просто удивлялся: как выходит, что взрослый человек с лопатой и дипломом приносит домой меньше, чем восьмиклассник с коробкой брака?

Тогда это выглядело невинно: ребёнок сидит вечером за столом под лампой, рядом — паяльник, банка с водой, на паре пальцев ожоги. За стенкой мама гремит кастрюлями и твердит что-то про «учиться надо».

А я уже учился. Просто предмет назывался не «Физика» и не «Астрономия», а «Основы капитализма». И строился на бракованных значках.

— Ты чего замечтался, пират? — трясет меня за рукав Юра.

И правда, чего это я? Я же тут, в «Эрикосе». Собирался блеснуть для всех. Пафосным флером перед Мариной, чтобы хоть как-то компенсировать

разрыв между джуном и сеньором. Перед Анной, чтобы доказать, что я не просто

«парень с рынка».

— Ну что, — сказал я, — давайте вас как-то каталогизируем. Мы же отдел 1С, нам положено вешать ярлыки. Кто-то хихикнул. Мне это понравилось.

— Вот Марина, — кивнул я в её сторону. — Это у нас Арвен. Снаружи строгий интерфейс, внутри — чёрный ящик, где происходит магия. Марина коротко посмотрела на меня, уголки губ дрогнули, и она спрятала улыбку в пластиковый стакан. Я надеялся, что она поняла отсылку. В этом была наша отдельная, чатная история, которая здесь, при всех, не стоила ровно ничего.

— А Анна… — я перевёл взгляд. — Анна — это стенд Эльвинг. Свет, отражённый от чего-то большего, чем весь наш офис. Опасная для статистов, но очень полезная для сюжета.

Имя «Эльвинг» большинству, конечно, ни о чём не говорило, но звучало достаточно по-толкиновски, чтобы произвести впечатление. Анна подняла бровь, будто оценивала, насколько новый «ярлык» соответствует её рыночной стоимости. Лёша сделал вид, что ему всё равно, и залпом осушил половину бокала с мартини.

Шутка прокатилась по комнате и растворилась в общем гуле. Я чувствовал себя королём этой маленькой вселенной: раздаю роли, разливаю алкоголь, задаю тон.

И тут я почувствовал на себе взгляд.

Наталья сидела за своим большим столом у входа — тем самым, за которым днём принимала клиентов. Стол не сдвинули: он оставался границей между «офисом» и нашей импровизированной столовой.

Наталья не бегала за стульями и не рылась в пакетах. Просто сидела, скрестив руки на груди, и смотрела.

А это — Наталья.

Руководитель отдела продаж. Формально — наш начальник. Фактически — человек, который держал офис в руках, как штурвал. Наш сержант. Чуть старше нас, но молодая, «своя». Не из «офисной вольницы», как нас называли, а из компании, где все «на ты» и остаются после работы. Её авторитет не нуждался в подтверждении ни мартини, ни остроумными сравнениями.

— А я? — спросила она.

Без улыбки, повышения голоса. Короткий вопрос, брошенный как вызов.

По-прежнему стоял шум — кто-то наливал, кто-то смеялся, магнитофон тихо шипел. Но для меня всё это на секунду ушло в фон.

Этот вопрос не вписывался в затеянную мной игру. Не был флиртом, как с Анной. Или подмигиванием, как с Мариной. Это была «проверка связи»: ты вообще понимаешь, с кем говоришь?

Я понял, что заготовок на неё у меня нет. Ни одна эльфийская принцесса не подходит по масштабу. Вся моя пиратская бравада, книжные цитаты и рыночные шутки показались незначительными, как бумажные коробки 1С на стеллажах.

Слово вырвалось из горла, обойдя мозг, который лихорадочно листал каталог с пустыми обложками. Оно пришло откуда-то из солнечного сплетения, где хранились настоящие коды доступа:

— Галадриэль, — сказал я.

Звуки затихли. Или мне так показалось.

Это не было продуманным ходом, пикапом или попыткой произвести впечатление. Скорее инстинктивное признание: такое имя достойно тех, кому можно доверить кольцо — и заодно свою судьбу.

Наталья чуть склонила голову, словно рассматривая меня под другим углом. Уголки губ едва заметно дрогнули, не в кокетливой улыбке, а скорее в задумчивой оценке: «Интересный кадр, запишем».

Я тогда был уверен, что удачно блеснул. Пират нашёл эффектное сравнение и красиво поставил точку в импровизированном спектакле.

Только позже понял, что в этой сцене роли распределились иначе

Конец ознакомительного фрагмента.