Пограничник 41-го

Пётр Петрович Африкантов
Пограничник 41-го

Записано со слов Африкантова Петра Андрияновича его сыном Африкантовым Петром Петровичем.

Пролог

Героем этих записей является пограничник Африкантов Пётр Андриянович. Он 22 июня ровно в 4 часа, стоял на посту, охраняя западную границу СССР, а после окончания войны, стал участником Парада Победы на Красной площади.


Африкантов Пётр Андриянович. Саратов, 1985 год.


В этих записях вы не найдёте описания героических поступков солдата, всевозможных бросков и взятий укрепрайонов. Всё это, конечно, было в его военной жизни, но в нашем повествовании это не самое главное. Главное заключается в простом вопросе, как солдат, получивший тяжелейшую рану в первые два часа войны, которая его почти обездвижила, сумел выжить в этой мясорубке? Там, где был он, не было никаких медсанбатов и санитаров, там никто и никаким транспортом не отправлял в тыл на излечение. Там, столкнулись грудь в грудь на низком берегу неизвестной речушки русские и немецкие пограничники.




Дом в деревне малая Крюковка Татищевского района, откуда был призван на службу в погранвойска П.А. Африкантов. Четыре года не приходили в этот дом от солдата письма. В деревне его считали погибшим. Фото. 1966 г.


Там не были слышны разрывы снарядов и бомб, там нечего было бомбить, потому как кроме столбов (знаков), обозначавших границу СССР, больше ничего не стояло. А драка была не на жизнь, а насмерть. В этом побоище были только слышны отборные ругательства, которые вряд ли найдёшь в словарях мира, лязг штыков, удары прикладов и стоны умирающих. Там не было криков «Ура», там русские и немцы убивали друг друга молча и остервенело. Убивали кулаком, прикладом, штыком, каской, топили в речке, обливаясь своей и чужой кровью. А когда под рукой ничего не было, хватали противника за горло. Вода в речке порыжела от крови. Солдаты вермахта содрогнулись от увиденного – такого сопротивления они не встречали на границах оккупированных ими государств Европы. Здесь, на этих метрах низкого берега, резалась насмерть горстка пограничников с чужеземцами.

Участник событий рассказывает не о всей границе, охраняемой 86-м пограничным отрядом, а только о том крохотном её участке, на котором он был в дозоре.


Справка


Африкантов Пётр Андриянович родился 12 июля 1920 года в деревне Малая Крюковка Татищевского района Саратовской области в крестьянской семье. Русский. В армию призван осенью 1940 года Татищевским РВК. Участник Великой Отечественной войны с 22 июня 1941 года на Западном фронте и партизанского движения в Белоруссии.

В июне 1941 года – красноармеец, стрелок 17-й пограничной заставы «Скродске» 86-го Августовского пограничного отряда пограничных войск НКВД Белорусской ССР. В первый день войны в бою на заставе был тяжело ранен и захвачен в плен. Совершил успешный побег и вступил в ряды партизан.

С 16 октября 1943 года – командир отделения партизанского отряда имени Ф.Э. Дзержинского партизанской бригады имени Ф.Э. Дзержинского Лидского партизанского соединения. За время пребывания в отряде лично взорвал три вражеских эшелона и три железнодорожных моста. В составе отряда в июне-июле 1944 году участвовал в разгроме  немецких гарнизонов в Берёзовке и Вересково, во взрыве железнодорожных рельс  под станцией Гавья.

С августа 1944 года  – шофёр 54-й Отдельной истребительно-противотанковой  артилле -рийской бригады  РГК   (полевая почта 71424).


Вот так кратко и деловито гласит документ, присланный мне по электронной почте сегодняшними энтузиастами-следопытами, которые своим огромным трудом продолжают добывать сведения о воинах-пограничниках, принявшими первый бой с немецкими захватчиками. Я назову их имена. Это Владимир Анатольевич Тылец из Минска и Александр Васильевич Попов из Саратова.




Полковник погранвойск Владимир Анатольевич Тылец из г. Минска и Александр Васильевич Попов из г. Саратова по крупицам восстанавливали боевую биографию героя-пограничника.


А всё началось с небольшого рассказа «МИ» второй октавы», в котором я описал одну партизанскую историю, рассказанную моим отцом. Этот рассказ был напечатан в журнале «Молоко» за 2015 год №5, из которого А.В. Попов и узнал о Петре Андрияновиче. В то время он уже знал Владимира Анатольевича из Минска, так как занимался поисками своего родственника, тоже пограничника.

С полученной информации из рассказа и начался поиск.

В первую очередь они нашли меня, сына Петра Андрияновича, и попросили прислать номер отряда в котором служил на границе мой отец. Но, ни я, ни моя сестра Анна Петровна не могли им ничем помочь. Память не сохранила дат, названий, номеров застав, фамилий. Отец в рассказах о военных летах, конечно, всё называл, но мы этого не запомнили и не записали. Нам казалось, отец будет жить вечно и его всегда можно будет об этом спросить.

Но получилось по-другому. Умер этот жизнерадостный, подвижный с ясными голубыми глазами, всегда чисто выбритый и непременно улыбающийся человек. Умер, и оказалось, что мы ничего точно о его боевых делах и службе в армии не знаем и не помним. А тут приходит письмо, к нам, не помнящим и мало знающим, от следопытов, в котором незнакомые люди просят нас помочь хоть чем-нибудь, в поиске свидетельств о боевом прошлом Петра Андрияновича, чтобы им можно было хоть за что-нибудь зацепиться, чтобы оживить память о герое-пограничнике. Тут-то мы ближайшие родственники и поняли весь трагизм положения. Мы стали судорожно перебирать всё, что у нас имелось из бумаг, надеясь, что где-то может быть что-то и завалялось.


Зацепка

И эта, завалявшаяся зацепка нашлась. В старых бумагах увидели характеристику на Петра Андрияновича, выданную ему из части полевая почта 71424. Документ был рукописный хрупкий, жёлтый, а вот печать части оказалась не на сгибе письма, а в центре полосы и хорошо читалась. По ней следопыты и вытащили ту информацию, что я разместил в начале письма в рамке. А потом у меня был телефонный разговор с Александром Васильевичем Поповым. В этом разговоре я узнал, что мой отец отважно воевал.




При помощи этой служебной характеристики, выданной солдату в части п/п 71424, следопыты смогли найти другие документы.


«Да вы знаете, Пётр Петрович, – восклицает он, что ваш отец лично взорвал три вражеских железнодорожных моста и пустил под откос три эшелона, не считая других дел. Ваш отец – герой, а вы об этом ничего не знаете!»

Да! Мне было стыдно и больно. Стыдно больно и сейчас. Чтобы, как-то оправдать свою нелюбознательность, опираясь на присланную мне информацию и на воспоминания отца, я и начну свой рассказ. Пишу от его имени.


Немного о границе

Наш 86 – й пограничный отряд охраняет границу по Сувалкскому выступу до города Граево. Это 139 километров пресечённой местности. В отряде двадцать застав. Каждая из них имеет участок охраняемой границы. В деревне Скродске расположена моя 17 – я застава. На заставе сорок человек пограничников. На других заставах может быть и больше. Всё зависит от протяжённости охраняемого участка.

Наш пограничный отряд образован только в сентябре 1939 года, а я призван на границу осенью 1940 года. Можно сказать, начало моей воинской службы почти совпало с его рождением и основанием застав. До меня на границе уже было много чего сделано, но и моему призыву тоже досталось.

Граница была совершенно новая. Ведь мы знаем из истории, что СССР в 1939-ом году присоединил Западную Украину и Западную Белоруссию. Отсюда и новая граница. Чтоб её обустроить нужно время. А что такое основание




Африкантов Пётр Андриянович в форме рядового стрелка-пограничника. Май 1941 года.


заставы? Отвечаю тем, кто не имеет представления о службе на границе. Граница на карте обозначается линией. Но, это на карте, а на земле она выглядит по-другому. Наш участок границы считается труднодоступным. Это значит, что границу перерезают, овраги, речушки, есть возвышенные и низменные места, заболоченные участки и труднопроходимые лесные чащи.

Мы, под руководством командиров продолжаем обустраивать границу: прорезаем пилами и топорами лесные дебри, расширяем просеки, оборудуем дозорные тропы и




Полковник Гурий Константинович Здорный. В начале войны командовал 86-м Августовским пограничным отрядом.

За успешное освоение нового участка границы он был награждён орденом Ленина. Начальник штаба отряда капитан И. А. Янчук за хорошую организацию оперативно-служебной деятельности и боевую подготовку личного состава был награждён орденом Красной Звезды.


полосы, в опасных местах ставим дополнительные заборы из колючей проволоки, устраиваем секреты; в то же время ходим в дозоры, несём службу в секретах, тайно наблюдая за вверенным участком границы, учимся стрелять, окапываться, маскироваться, преодолевать полосу препятствия, изучаем материальную часть оружия и боеприпасов.

Примерно за две недели до начала войны, когда запахло порохом, мы в срочном порядке отрыли в полный рост окопы и ходы сообщения между ними. И, как говорится, не пожалели об этом. Ведь ходить в дозоры – это одно, а вести бой с превосходящим по вооружению и численности противником – дело совсем другое, нужно где-то укрываться. Тут-то наши окопы нам и пригодились. Сколько спасли они солдатских жизней! При их помощи мы задержали

 



Карта расположения 17-ой заставы 86-го пограничного отряда со штабом в деревне Скродске. Красными линиями со стрелками обозначены границы охраняемого участка.


противника на границе не меньше, как на два часа. Немцы отводили на прорыв нашего участка границы всего 15 минут.

Здесь надо сказать ещё вот о чём: ещё до появления наших окопов, через границу переходили отдельные разведчики с той стороны. Каких из них мы задерживали, а кого и нет. Разумеется, они видели, что граница не имеет оборонительной полосы, и докладывали об этом своему начальству. Немецкие военные это учли в своих расчётах, но на практике просчитались. Окопы к их наступлению были готовы.


Раннее утро

Раннее утро 22 июня 1941 года выдалось вполне летним. На границе каждые сутки неспокойно, много перебежчиков. А в эту ночь с 21 на 22 июня особенно. Я несу охрану государственной границы СССР в тот момент, когда немцы через несколько минут начнут переходить границу и пойдут в атаку на наряд пограничников. Но, ни я, ни мои товарищи об этом ещё не знаем. Мы не знаем, что мы первыми примем бой с фашистами. Наши наряды усилены. То и дело вижу фигуру младшего замполита. Он нервничает, часто глядит на часы и ударяет по голенищу сапога зелёной веткой.

Вдруг в небе что-то загудело. Это самолёты. Гуд приближается. Вот он уже над нами. Вглядываемся в небо. Бомбардировщики. Гуд их моторов заполнил всё окружающее пространство. Казалось, что в небе нет ни одного метра, где бы, не летел немецкий самолёт. Было очень рано, и они были видны не совсем чётко. Бомбардировщики мне кажутся зловещими тенями на просыпающемся небе среди крон деревьев.




В городе Августове находился штаб 86-го пограничного отряда. В настоящее время это город в Польше.


Самолёты пролетели и улетели, затем на той стороне мелкой речушки, по которой проходит в этом месте граница, кто-то плюхается в воду.

Здешние речки не похожи на Саратовские. Они низменные, питают окружающие торфяники и болота, часто соединяют болота между собой, потому узкие, мелководные, с топкими берегами. Воды, в этой речушке, что перед нами – не выше колен, зато тины предостаточно.

Нарушитель, весь в водорослях и тине кричит по русски: «Сейчас на вас нападут немцы, это война!!! Слышите! Это Война!».

Он, судя по одежде, польский крестьянин. С него течёт со свинцовистым отблеском грязь, а храбрец быстро и возбуждённо говорит, что немцы с минуты на минуту пойдут в атаку, у них приказ, солдаты ждут обозначенного часа, их много!

Этого крестьянина и других перебежчиков сразу уводят на заставу. Такие перебежчики, были и вчера, и позавчера. К ним за последние дни мы привыкли. Но к огромному количеству перелетевших через границу самолётов, привыкнуть нельзя.


Начало войны

Я стою на посту и изо всех сил вглядываюсь в противоположный берег мелкой речушки. Её берег порос низкорослым, по пояс, кустарником, за ним высокий лес. Оттуда только что, перебежал через границу поляк. Пока всё тихо. В голове кружатся мысли: «А может быть, этот поляк и правду говорил про войну? Только другие перебежчики говорили то же самое, но война не начиналась. Лучше б они и не перебегали, стоишь и нервничаешь, всё время ждёшь нападения». Внутренне сосредоточиваюсь. Минуты кажутся часами и вот оно началось.

На противоположный берег, выходят немцы, их немного. Они не торопясь, спускаются к воде, переходят речушку и движутся в нашем направлении.

Немцы не стреляют. Мы не стреляем тоже. Слышен голос политрука: «Не стрелять! Это провокация. Немцы сейчас повернут назад. Кто выстрелит в немецкого солдата – враг народа». В руках у него пистолет. Мучает вопрос – провокация это или нет? Возможно, политрук прав, такие провокации уже были. Немцы по два, три человека уже приближались к нашей границе и, не переходя её, уходили. Так те не переходили рубеж, а эти перешли. Почему политрук приказывает не стрелять? Чего он ждёт? Возможно, есть какой-то приказ сверху, о котором мы не знаем, или не хочет стать причиной военного конфликта?.. Нервы на таком пределе, что любой треснувший сучёк может стать сигналом к атаке. Что ж, раз нельзя стрелять – будем драться так.

Мы, с винтовками, наперевес, как по команде, выбегаем немцам навстречу и сталкиваемся с ними грудь в грудь, завязывается драка. Её ещё нельзя назвать рукопашным боем.




Рукопашная. Реконструкции боя на участке 86 –го пограничного отряда. (Битва оружейников. Пулемёты. Фильм 8.) Скриншот.


Мы просто пытаемся прикладами винтовок и собственными телами вытолкать непрошеных гостей со своей земли. Немцы пятятся, такого напора они не ожидали. У прибрежной кромки воды выталкивание переходит в кровавую рукопашную.


Дерёмся мы и немецкие пограничники; я узнаю их по форме. Мы нередко встречались с ними, будучи в нарядах, и издали приветствовали друг друга, а сейчас мы приветствуем их прикладами, штыками и кулаками. Бьём тех, кто стоит на ногах, кто бьёт нас. Кто ползает по земле в полуобморочном состоянии без каски – не в счёт; не в счёт и те, кто бросил карабин и пытается перебраться на другую сторону речки, судорожно хватаясь за прибрежную траву и склонившийся к воде кустарник. Они уже не бойцы. Воинственный арийский дух их оставил.

Да – мы отчаяннее. Да – мы напористее. Да мы сплочённее и злее и наши приклады и штыки чаще достигают цели. Раз захотели рукопашной, то получите, мы – не против. Отражаю удары прикладом: один удар, второй, третий. Немец обнаглел и потерял осторожность. Делаю выпад штыком. Немец оседает и падает лицом в землю.

Никому не хочется умирать в этом лязге металла о металл, но кому-то придётся. Здесь драка на равных, кто кого. Вижу, как рыжий детина в каске топит нашего пограничника, окуная его голову в речную жижу. Немец настолько здоров, что наш пограничник против него, выглядит подростком. В ту же секунду прыгаю с берега фрицу на спину и одновременно бью прикладом в шею и, по всей видимости, ломаю «гансу» шейные позвонки. Он моментально выпускает жертву и тут же, я сам, оглушённый, падаю в ржавую воду рядом с верзилой.

Вода охлаждает мою голову и приводит в чувство. Я ощущаю, как кто-то хватает меня и тащит на берег. Вот я уже на берегу. Мир вокруг меня какой-то странный. Он глухонемой. Я вижу, но ничего не слышу. Перед глазами мелькают, топающие сапоги, вижу валяющиеся тела немецких солдат. Один из немецких пограничников катается по земле, обхватив голову руками; другой, с окровавленной головой, стоит на коленях, подняв руки на уровне плеч, и просит пощады. Он что-то лопочет, но я его не слышу. Слух ко мне ещё не вернулся. Один фриц сидит на земле и пытается одеть очки. Он подслеповато щурится и чему-то меланхолично улыбается. Вот он их одел; а в очках вместо стёкол торчат одни осколки. Жалкий и смешной этот воин великого фюрера.

Наконец слух мой прорезается. Я окончательно прихожу в себя и, покачиваясь, встаю, но мне уже не приходится участвовать в драке. Я вижу, как несколько немецких вояк торопясь выбираются из речки на ту сторону. Другие остались в ней навсегда.

Я смотрю вслед немцам, и думаю: «Зачем они шли? Что это за вылазка такая? В чём её суть?». Это были вопросы, на которые не было ответа. Для нас же стычка закончилась довольно успешно. У наших бойцов есть разбитые носы, кто-то проверяет челюсть, на месте ли она, кто-то прикладывает широкие листья подорожника ко лбу и глазам. Ефрейтор показывает вкровь разбитые пальцы кулаков, а младший политрук ходит между нами и крутит головой, потирая шею. Двое наших не могут передвигаться самостоятельно. Они сидят на земле и, превознемогая боль, смеются. Это, наверное, нервное. Один лежит и стонет. Кто это, никак не могу определить, всё лицо залито кровью. Напрягаю память, но никак не могу ничего вспомнить.


«Отходим!» – командует политрук. Кто-то суёт мне в руки винтовку и спрашивает: «Ну, как, очухался!? Вижу, что очухался, а мог бы и того…, – и тут же весело добавляет, – А тот боров в речке плавает к верху задницей». Мы подхватываем двоих наших, забираем лежачего и уходим. Но не успели мы отойти, а побитые немцы, выбраться на противоположный берег речушки, как на тот берег, высыпают немецкие автоматчики. Их не меньше роты, они начинают по нам стрелять. Мы быстро занимаем оборону в окопах и начинаем вести ответный огонь. Бьём прицельно, не торопясь.

Окопы… окопы… Тогда, когда мы их рыли, то недоумевали – зачем нам окопы да ещё в полный профиль? За нами стоит батальон, эксадрилья. Если немцы нападут, то через несколько минут подойдёт подмога и от нападавших, только полетят клочки по закоулочкам. Однако всё пошло совершенно не так.

Мы ещё не знаем, что немецкой военщиной атакованы сразу все заставы нашего отряда и не знаем, что в Скродске на нашей 17-й заставе идёт бой, что порваны линии связи и что здесь идёт не просто разведка боем, а самое настоящее глобальное наступление немецких батальонов. Так началась Великая Отечественная война на вверенном мне участке границы моей Родины.


Нас отцы – командиры научили хорошо стрелять и это сказывается. «Каждая пуля в цель»,– говорили они. И наши пули летят в цель. Мы видим, как падают немецкие солдаты; ими уже усеян весь берег, но они, не взирая на потери, лезут и лезут. Немцы уже совсем рядом. Мы начинаем закидывать их гранатами.

Наступление противника выдыхается, некоторые фрицы прячутся за трупы, другие лежат среди убитых и не шевелятся, выдавая себя за мёртвых. Обнаруживаю такого фрица и тут же всаживаю мнимому трупу в голову пулю. Вижу, как после выстрела немец дёргается и затихает.


Мы уже выдержали несколько атак, патроны и гранаты на исходе. У меня осталось несколько винтовочных патрон, две гранаты я бросил в атакующих, одна осталась. С одной гранатой много не повоюешь.

У немцев автоматы. Противник буквально засыпает нас свинцом. У нас появились раненые и убитые. Младшего политрука не видно. Нами никто не командует, мы воюем сами. Понимаем, что одними винтовками нам немцев не остановить, нужен пулемёт.

Пулемёт и патроны на заставе. Мы отступаем к заставе. Она не близко. Немцы идут за нами по пятам. Вот и застава, входим и видим пустые, избитые пулями помещения. Полы устланы битым оконным стеклом и пулемётными гильзами. Ясно, что на заставе шёл бой.

На столе стоит пулемёт «максим», но без затвора. Ствол его ещё тёплый. Значит бой был совсем недавно. Почему бойцы бросили пулемёт – непонятно; возможно в него попал осколок от гранаты или мины; возможно, пулемётчик с оставшимися патронами остался прикрывать отход товарищей, а как только стрелять стало нечем – вывел пулемёт из строя.

Ясно одно – пограничники с заставы отступили, но в каком направлении они пошли, неизвестно. Атаковавшие здание заставы, подразделения немцев, по всей видимости, их преследуют. Надо срочно принимать решение. Пулемёта у нас нет, и теперь не будет, патронов тоже. Главное сейчас, это оторваться от немцев.


Ржаное поле

Мы, человек десять, не более, отступаем по ржаному полю, рассеявшись и огрызаясь редкими выстрелами из винтовок. Офицеров среди нас нет.

Поле, шириною с километр, увешано тяжёлыми колосьями ржи. Она по грудь, стебли мешают идти, вяжут ноги. За полосой, на взгорке, виднеется кустарник. Мы все, оставшиеся в живых, норовим как можно быстрее перебежать полосу ржи и укрыться в этом кустарнике за бугром.

Нашему отступлению мешают белополяки. Рядом стоит деревня, и они с чердаков ведут по нам прицельный огонь из винтовок. Стреляют неважно. Но вот с крыши забил и пулемёт. Откопали где-то и его. Пулемёт – это плохо. Надо снять пулемётчика. Я умею отлично стрелять. Это никуда не денешь, рос в семье охотников и этому меня учил ещё дед Илларион, а застава приучила к трёхлинейке. Из неё я могу стрелять быстро и из любого положения.

По пулемётчику бью с колена. Тщательно выцеливаю изрыгающий пламя ствол и нажимаю курок. Выстрел, пулемёт смолк и больше уже не начинает стрелять. Понятно, это был пулемётчик-одиночка. У него не было замены, но белопольские винтовки продолжают бить. Опаснее их всё же немцы; обученные и натренированные они наступают нам на пятки.

И вот, неожиданно сзади заговорил уже не польский, а немецкий пулемёт. Это самое опасное. Своей прицельной дальнобойностью он не оставляет нам шансов выйти из этой ржи живыми. Я бегу, оглядываюсь назад, и вижу, что нас, бегущих, становится всё меньше и меньше. И тут очередь скашивает передо мной полоску ржи. Колосья не падают на землю, а виснут на соседних растениях. «Это конец…» – мелькнуло в голове. Я знаю, что сейчас пулемётчик возьмёт чуть ниже и всё. «Падай!» – буквально завопил весь мой организм. Но упасть я не успел.

 

Везение первое

Пламенем ожгло ноги выше колен. Я упал, но не потерял сознания. Это меня спасло. Несколько пуль вонзились в толстые места ног выше колен. Если б я потерял сознание, то наверняка бы истёк кровью. Кровь ушла бы быстрее, чем я успел бы очнуться и принять меры. Везением было и то, что я во время нападения фашистов на границу был в наряде, а стало быть, находился в полном боевом снаряжении. Это очень важно. У меня есть и винтовка, и граната, и медицинский пакет. Я разрываю пакет и начинаю перебинтовывать ноги. Бинтов для такого ранения не хватает, тогда я снимаю нательное бельё, разрываю его на полосы и наматываю полосы выше бинтов, кровь останавливается.

От потери крови, теряю силы, падаю в рожь, понимая своё безвыходное положение. В голове мелькает: «Выползу ли я с этого поля на одних руках? Если не смогу ползти, то сумею ли перекатываться?» – вопросы и вопросы, а немцы после пулемётного обстрела пойдут в атаку, и будут добивать нас раненых. Пробую ползти. Тело от пояса и ниже, как мешок набитый ватой и песком. Руки устали и перестали слушаться. Пытаюсь перекатываться. Неимоверная боль в ногах, а до заветного бугра ещё далеко. Хотя, что меня ждёт за этим бугром, я тоже не знаю.

Вдруг немецкий пулемёт смолк. Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на поле. По нему идут вразрядку немцы и короткими очередями достреливают раненых пограничников. Я опускаюсь на землю и ползу, цепляясь за растения.

Немецкие автоматчики подходят всё ближе и ближе. Я понимаю, что они подойдут ко мне быстрее, чем я доползу до этого бугра. Проверяю винтовку и обнаруживаю в ней один единственный патрон. Мелькнула мысль: «Как будто специально для себя оставил. Но нет. Так не пойдёт. Это называется – застрелиться за свой счёт. Такого не будет. Одного автоматчика я заберу с собой на тот свет, а вот другой меня обязательно добьёт, только уже своим патроном и за счёт своего рейха».

Глаза заливает пот, в прогал полёгшей ржи, где я только что прополз, вижу, как немецкий автоматчик стреляет в спину пограничнику. Передёргиваю затвор винтовки и, стреляю в автоматчика, почти не целясь, тот падает.

Второй автоматчик, после моего выстрела, приседает и двигается ко мне перебежками. Нащупываю в подсумке гранату и тянусь к ней рукой.


Везение второе

Мысль о том, как лучше использовать оставшийся боеприпас прерывается из-за заработавшего русского пулемёта «максим» на взгорке, куда я и полз. Очередями он прижимает немцев к земле и заставляет замолчать немецкий пулемёт. От радости у меня на глазах наворачиваются слёзы. Этот пулемёт дарит мне надежду на спасение. И вот оно, это спасение. – Два солдата от пулемёта «максим», ползут мне навстречу, я их вижу. Это не пограничники. Солдаты уже рядом. Они подхватывают меня под руки и ползком тащат в направлении своего пулемёта.

Боль в ногах неимоверная. Наконец, вот он этот бугор, вот пулемёт, около которого хлопочут два бойца, и рядом тот кустарник, о котором я мечтал на поле. Только радоваться было рано.

Вытащившие меня бойцы и пулемётчик вдруг стали сниматься с позиции. «Ты вот что, – говорит старший пулемётного расчёта, – Мы тебе помогли, а дальше ты уж сам, как можешь. Нам надо задание выполнять. У нас приказ». После этих слов солдаты подхватывают пулемёт и исчезают за кустами.


Везение третье

«Вот тебе на, – думаю я, – кому я здесь нужен? Немецкие автоматчики скоро поймут, что русский пулемёт сменил позицию и ринутся сюда. Надо что-то делать?». Оглядываю местность. На ржаном поле уже не видно пограничников, только блестят каски немецких солдат.

Рейтинг@Mail.ru