Полина Садкина Инспектриса

Глава 1

Всё это было, было, было...

Свершился замкнутый крутой,

Крутилось страшное светило

Над бессмысленной суетой

— Александр Блок

Тысяча восемьсот восемьдесят девятый год. Восковой валик закрутился.

— Светочка, — голос был топлёным, ласковым, казалось, лился по коже тёплым молоком, — свет моей жизни, я даю вам слово, — Пётр поднял невесту и закружил, — внемлете ли? Клянусь! У нас будет своё гнездо, самое уютное во всем Петербурге. Мы заживем по-своему! Мы будем вместе выращивать цветы, у нас будет своя оранжерея! — Меж слов мелькало женское хихиканье. — Вы полагаете, я шучу? Вот, наша первая девочка-цветочек — орхидея! Я дарю её вам, нет, нам! Я очень люблю вас, Светочка!

Запись закончилась, игла фонографа застучала по пустому воску: «шмяк, шмяк, шмяк».

Этот ритм был единственным звуком в тёмной спальне, доходящим до женщины в твёрдом, тёмно-коричневом кресле. Лицо ее разглядеть можно было лишь от тонкого лунного освещения. Светлана сжала губы и начала шуршать по ворсу кресла ногтями крепко сжатого кулака, на котором уже отчётливо виднелись тонкие сухожилия, приподнимающие вены. Фонограф издевательски продолжал: «шмяк, шмяк», иногда твёрже, иногда мягче — «шмяк… шмя-я-як, шмяк!». Дама дрогнула лицом, отводя его вбок и откровенно морщась, плавно, почти игриво подскочила с кресла, подкралась к столику и хлопнула по фонографу; хлопок отзвучал резким: «Хватит!»

— Светлана, подай чаю! — пролетело через весь дом из кабинета Петра.

Светочка дёрнулась и поправила выражение лица на приличное.

— Сейчас! — Женщина сняла валик с мандрели и положила его в коробочку.

Направилась в кухню. Дом их был устроен на новейший лад, с просторными залами, и весь находился в полном и единоличном распоряжении Светланы. Потолки были невероятно высокими, что вроде и хорошо, но любой даме, конечно, хотелось бы повесить хоть одно кашпо, украсить хоть одну люстрочку. Тем не менее Света была довольна, что могла потянуть уставшие от готовки руки высоко-высоко, выгнуть, поводить ими в воздухе и ни разу не задеть обветшалый деревянный потолок, как в прошлом доме. Вспомнив об этом, Света решила потянуть руки просто так, потому что может, ведь, как говорила мама: «Нужно дорожить тем, что имеешь».

Вода в бульотке была уже горячая, снизу украдкой извивалась тонкая струйка огня, нагревающая воду. Светлана аккуратно подняла медную бульотку, ополоснула водою заварник, потом слила. Нужно достать чай. Табуретка стояла в углу; Света подвинула её к шкапам, встала на носочки, потянулась к полочкам. Запахло печеньем, лавровым листом и всякими крупами. Она искала железную коробочку, расписанную синими цветами, с красивой девушкой посередине, а в ней — индийский чай. В доме сегодня было особенно прохладно; Свете даже казалось, что к ним как-то зашёл ветер и бился о стены с какою-то ожесточенною яростью, что пару раз ударил и саму женщину.

Светочка насыпала чаю в заварник, залила кипятком; листья начали плавно раскрываться, оживать, выделять в воду яркие соки. Накрыла заварник тем, что первым увидела на столе — блюдцем. Залезла на табуретку, открыла шкапчик, поставила коробочку с чаем на место.

— Скоро будет, поставила настаиваться! — голосок пролетел обратно в кабинет.

— Налей побольше, Светочка, мы ждём Лидию, ты не забыла?

Света выдохнула, постучала ногтями по дубовому столу. Настучалась. Залезла на табуретку, встала на носочки… Ногу свело. Трясла ногой в поисках чая. Спустилась, подняла блюдце, насыпала чаю, залила кипятком. Бульотку — на место, блюдце — на место, чай — на место.

— Помню, — выдохнула дама, ставя табуретку на место, — что-то я замёрзла, Петь!

— Накинь шаль.

Света пробежала до спальни на цыпочках, чтобы ноги не замёрзли, достала из шкапа шаль. И чулки: ноги-то мёрзнут, да и Лидия скоро придёт, а босиком ходить — моветон. Шаль была из грубой шерсти, пощипывала шею, а чулки — голени, зато стало теплее. Она пошла обратно, уже увереннее. Подняла блюдце, присмотрелась: «Как всё-таки их так красиво расписывают?». Взяла блюдца и чашки, проскользнула в залу. Поставила чашки в блюдца, сбегала на кухню за заварником, разлила заварку по двум чашкам, потом вспомнила про свою. Перелила по одной трети с каждой, немного краснея. Залила в чашечки кипятка. Рукам от пара стало так тепло, что даже захотелось, чтобы пришло побольше гостей. Поискала конфект — не нашла. Бегала по кухне, отыскала варенье и шандру, наложила варенья в розетки. Подошла к окну, прижалась к стеклу, чтобы разглядеть улицу пониже. Лицу стало ещё холодней. Выглядывала Лидию.

— Сани едут, Петь!

Петя не ответил. Может, голос не дошёл.

Она помялась около окна, посмотрела, как женщина медленно подходит к дому, с интересом поводила пальцами по стеклу… Кто-то всё-таки ответил сразу всему дому: прожужжал дверной звонок. Света двинулась к прихожей, почувствовала приятное предвкушение гостей. Дверь открылась, в дом ввалилась тучная женщина, в прихожей сразу запахло морозной шубой и масляными духами.

— Здра-а-авствуйте! — Лидия Петровна широко заулыбалась и затряслась, щёки её потрескались и побагровели от холода так, что можно было разглядеть маленькие красные жилки. — Извольте сопроводить к хозяевам дома! — Она разразилась хохотом. — Ну а чего? Хоть одну служаночку-то надо, а то своими худю-ющими ногами бегаешь по всему дому! Давай, снимай с меня эту шубу, а то, пока поднималась, возникло ощущение, что она сто пудов весит.

— Здравствуй, Лидия, — Света кротко улыбнулась, — ну чего ты, я и одна справляюсь, зачем деньги тратить?

Шуба упала на руки Свете: «Вовсе она не тяжёлая, а если и тяжёлая, то от грехов за смерть соболят».

— А-ага! Набегаешься так — руки распухнут пуще моих! — Лидия дрогнула, согреваясь от уличных морозов. — Петенька! Ступай же к нам, чай кто пить будет? Полно тебе бумаги марать, всё одно за одну ночь всех законов не перепишешь!

— Пётр работает… — улыбнулась Света. Прозвучало это тихо и ласково.

Пётр вышел в залу: в дорогом костюме, пахнущий духами.

— Здравствуй, Лидочка! Готов к чаю с конфектами!

Света отвела взгляд:

— Ах, Пётр, боюсь, конфект у нас не осталось…

— Да я взяла! — Лидия потрепала даму за макушку.

Светочка разложила каждому по ложечке, Лидия вывалила конфекты в пустую вазу, Пётр сел за стол. Так же быстро Пётр из-за него и вышел, а дамы проболтали до вечера, съев все конфекты, варенье и даже больше. Проводив подругу, Светочка зашла в спальню. На мраморном подоконнике стояла орхидея, их с Петенькой «первенец». Она покрылась чешуйчатой корой, разрослась вширь, но совсем не изменилась. Женщина стояла и не могла налюбоваться лишь одним — заботливо политой Петром землёй. Ещё совсем немного, и бывать оранжерее.

— Света, ложись спать.

Та улеглась под бок, а Пётр крепко её обнял.

Глава 2

Первое марта. Тысяча восемьсот девяносто третий год. Лапы солнца сегодня необычайно нежно играли с лепестками орхидеи. Светлана всё еще щурилась, доставая новый валик из секретера. Она проплыла в залу, где стоял фонограф, отодвинула репродуктор и, вставив восковой цилиндр на мандрель, нажала кнопку.

— «Утро туманное, утро седое...»

— «Нивы печальные, снегом покрытые», — подпевала Светочка. — Вставай, Петруша-а!

Пётр протер глаза и поцеловал Светлану в щеку.

— Как я обожаю, когда ты поешь! — С ехидным любованием он покачал головой, точно смакуя вкусную еду.

Звук фонографа разнесся на весь этаж.

— «Нехотя вспомнишь и время былое», — Светочка уже кружилась по залу, громко смеясь. — «Вспомнишь и лица, давно позабытые!» — она игриво развернулась, указав пальцем прямо на мужа, который уже собирался выходить из дому.

Весь день Светочка ждала его с работы: протирала сервант, готовила ужин, меняла скатерти.

— «Вспомнишь обильные страстные речи...» — она почти закончила накрывать на стол, когда вошел Пётр.

— Я дома, — он держал под мышкой стопку писем за последнюю неделю. — Будь добра, приведи почту в порядок.

— Конечно! — Светочка, всё ещё в танце, сделала пару оборотов, выхватила у мужа письма и так же изящно закружилась к столу.

«Пишу сообщить, что семнадцатого числа февраля месяца партия свинины пришла испорченной».

Она вскрывала конверты: ненужные откладывала вправо, а важные — влево, на рассмотрение мужу. Попался счет из ресторана, где Пётр обедал с «нужными» людьми; Света зажмурилась и подняла голову, чтобы случайно не подсмотреть сумму.

«А чего у вас детей-то нет, Петь? Твоя женщина что, не женщина?»

Света перечитала строчки еще раз, возмущенно сложила бумагу в квадратик и кинула вправо, продолжая разбор с напускным спокойствием. Она пыталась вчитаться в суть остальных писем, но мучительное повторение того предложения засело в голове. Света зарыдала.

Через несколько минут в комнату вошел Пётр. Он помедлил, но он знал её слишком хорошо. Пётр развернул назойливый, как муха, конвертик, пробежался глазами по строчкам и тяжело вздохнул.

— Светлана, полноте. Твои слезы не наполнят детскую колыбель. Ты изнуряешь себя напрасно, и, признаться, этот вид портит мне вечер. — Он сел рядом, похлопывая её по плечу. — Займись делом, это усмиряет нервическую дрожь.

— Я за дела. Как разберешь всё, занеси в кабинет.

Мужчина ушел. Света продолжала разбирать почту, то и дело вытирая нос и промакивая глаза. Постепенно она успокоилась и даже слегка улыбнулась. Половина писем канула в мусорку, другая — легла на стол к Петру.

— Ложись, я еще работаю, — буркнул он, увлеченный чем-то в своей книге. Пётр даже не поднял глаз.

Она тихо прокралась в спальню, стараясь не отвлекать его, и решила сама увлечься кое-чем важным. Орхидеей. Её влажной землей, которую поливала не она — так сладко не она. В полной темноте спальни она могла трогать эту землю, чувствуя в сырости прикосновение его пальцев.

Но внезапно пальцы нащупали... тонкие ниточки валика для волос. Света не могла понять: её он или нет? Кто знает, сколько у неё этих валиков... Она аккуратно подняла похитителя момента и понесла прямиком к раковине, закрыв ванную на щеколду. В полумраке она отмывала валик, терла и терла его твердым мылом, нажимая на педаль подачи воды. Она пыталась наконец признать его своим, но не могла, и потому терла еще сильнее, пока пальцы не разбухли от воды, а глаза не начали неумолимо болеть.

Скрежет откуда-то снаружи заставил её вздрогнуть. Она отпустила педаль и застыла, выжимая валик. Тихо приоткрыв дверь, Света побежала в спальню, на ходу бросив валик сушиться на батарею.

Они снова уснули. Пётр крепко обнял жену, а она зарылась в его грудь, чувствуя долгожданное тепло.

Утром Света пересолила мужу завтрак.

Глава 3

Служащій не имѣетъ права на собственное мнѣніе, отличное отъ воли начальства, ибо всякое разсужденіе есть корень неповиновенія и начало разрушенія государственнаго порядка...

— Изъ Свода Законовъ Россійской Имперіи.

Двадцать шестое марта. Шершавые гипсовые стены перешептывались по длинному коридору, отражая эхо каждого шага. Строгий костюм Петра, вычищенный до блеска, впитывал свет тусклых, теплых ламп, которые висели под потолком, словно засыпающие глаза. Пётр подошел к массивной двери. На её темном дереве возвышалась табличка со строгими углами и линиями: «ДИРЕКТОР Промокаев А.А.».

Медная ручка двери под давлением широкой руки туго опустилась вниз и издала противный протяжный скрип. Пётр шагнул внутрь; черная туфля глухо стукнула по дубовому паркету-елочке.

— Дозвольте? — Из кабинета сразу потянуло густым запахом чернил, архивной бумаги и кордовской кожи.

— Входите, Пётр, — Аркадий мягко махнул рукой, давая позволение. — Я вас слушаю.

Пётр быстро поправил галстук и помял в кармане бумажку, влажную от пота рук.

— Садитесь. — Директор указал на кресло, не сразу повернув голову: он отдирал взгляд от документов медленно, словно тот был приклеен к строчкам.

Пётр уверенно уселся в холодное кожаное кресло, лизнул сухую губу и обвел взглядом кабинет.

— Я пришел к вам с неким делом, — до боли приятно ему было касаться дорогих подлокотников, что он даже на мгновение замолчал, смакуя момент. — Жена моя, Светочка, всё без дела сидит. А ум-то у неё острый: письма мои разбирает, ошибки в документах находит.

Взгляд Петра зацепился за резную статуэтку лошади на столе, уголок губы потянулся в еле заметную ухмылку.

— Нынче, я слышал, в департаментах входят в моду инспектрисы: порядки наводят, кого уволят, кому помогут. Да и надо женщине на ком-то поязвить, как-никак.

Аркадий Аркадьевич нахмурил брови. Его зрачки застыли сначала на окне, потом на раме, на шкапу, на женщине в шляпке, идущей далеко по улице…

— Да! Хорошая идея, — директор на мгновение прикусил щеку, сдерживая так и чесавшийся вопрос, но решил его не задавать. — А жалованье?

— Относительно жалованья не беспокойтесь, я беру содержание на себя. — Пётр постучал пальцем по коже кресла; кончики пальцев мягко прилипали к дорогому материалу. — А вот мне можно и повысить, верно?

— Идите, Пётр. Принесете документы Светланы, на днях всё оформлю.

Мужчина вышел широкими, громкими шагами, мечтательно задрав подбородок.

Кухня залилась паром, духом белого перца и лаврового листа. Света никогда не понимала, зачем этот лист в супе, но всегда послушно его добавляла. Пар от кастрюли пощипывал мокрые руки, пыль специй кружилась в воздухе — дышать было тяжело и вкусно, а пряная вода переливалась пузырями, издавая бурлящее рычание. Света мелко-мелко крошила перец и морковь; рука её плавно возносилась над доской и резко падала вниз, так что все звуки на кухне сливались в аппетитный ансамбль. В комнате было жарко и душно от варева, но прохладно и легко от открытого окна, откуда пробивались золотистые дневные лучи.

Её домашнее платье с расстегнутым воротом пахло мукой. Ткань колыхалась от зашедшего в гости ветра, который сегодня был в добром расположении духа. Света чувствовала, что хотя руки её и были ровно прибиты к доске ритмом работы, остальное тело окутал этот сквозняк и позволил немного взлететь. Она разлила суп по тарелкам, в которых он продолжал кипеть, источая густой пар. Приняв тарелки в обе руки, она осторожною, ровною поступью повлекла их в залу, словно несла некое хрупкое подношение. Света насыпала в тарелки немного душистого укропа, поправила сервировку и вдруг обнаружила на тумбе среди статуэток… чек. На корешке было размашисто выведено, что Светлане следует купить рабочую юбку и блузку — и даже разрешалось взять что-нибудь по своему вкусу.

Она подняла чек. Буквы поблескивали, как свежая краска. Света перечитывала распоряжение и даже хихикнула от такого неконкретного выражения, представив Петра в строгой блузке с высоким воротником. Но смех продлился недолго. Светлана опустилась в кресло и замерла, глядя в пол. Она рассматривала пылинки и ворс ковра, пытаясь понять: «Зачем вам, Светлана, вдруг понадобилась такая одежда?».

Пётр в это время сидел за небольшим берёзовым столом, где лежали мятые стопки бумаг и коробка с перьями, на которые с самого верха тускло светила керосиновая лампа, качаясь от резких движений мужчины и накладывая свет то на одну сторону, то на другую. Он плотно прижал ноги к полу и наклонился почти вплотную к столешнице, воодушевленно переписывая самые важные, по его мнению, новые законы и правила фабричного порядка. Он дико раскрывал глаза, впитывая в себя слова и знаки, блаженно поджимал губу, а затем резко опускал голову к новой книжке в черном кожаном переплете. Судорожно, но ровно и чётко он вносил туда сухие правила, стараясь не выпустить ни одной буквы из головы. Мертвый свет газового фонаря пробивался сквозь занавески, окрашивая мужчину в нездоровый желто-зелёный цвет.

Глава 4

Двадцать седьмое марта. Швейцар распахнул дверь доходного дома. Снег ещё держался по углам улиц, покрытый грязной коркой льда, а воздух уже нагрелся, стал тёплым, влажным и по-весеннему бесстыдным. Светлана в платье цвета разбавленного молока, казавшемся слишком уж хрупким для весенних луж, и в широкой шляпке, страусиное перо на которой игриво извивалось от ветра, вышла за порог и как следует втянула густой аромат улиц.

Она сделала первый шаг. Запечённый снег под тонкой подошвой лайкового ботинка хрустнул, зазвенев и рассыпавшись на маленькие пузырчатые стёклышки. Даму это раззадорило; она выпрямила спину и направилась к салону мадам Жюли, то и дело разбивая хрустальные корки. Они лопались, выскакивали из-под туфли, точно живые лягушки, очнувшиеся от весеннего тепла.

Стоило ей завернуть на главную улицу, как тут же стало по-хорошему больно от звуков и красок. Мальчишка лет двенадцати бегал от панели к панели, покрикивая: «Дамы, журналы! Модные журналы! Почти бесценок, пять копеек!» Поодаль те самые дамы, пёстрые и по-своему громкие, вовсю перешептывались и язвительно гоготали. Мужчина во фраке курил у входа в кабак, что-то бормоча под нос и нервно потирая ногу. Извозчик рявкал на лошадь, ругал её, но так ласково, словно домашнюю собаку. У калачной грудастая баба зазывала прохожих, расписывая вкус выпечки; да так сладко зазывала, что и Светлане вдруг захотелось домашних пирожков. Она повернула голову, над женщиной уже возвышался салон — розовый, с резьбой, позолотой и широкими витринами, за которыми красовались самые бархатные экземпляры.

Светлана опустила ручку-лапу и вошла. Её встретили звон колокольчика и безмолвная тень швейцара. Она едва кивнула, позволяя мужчине снять накидку. Его руки почему-то показались тёплыми, какими-то по-домашнему добрыми — Светлана даже вздрогнула, широко раскрыла глаза от испуга за собственную мысль.

— Мадам, всё в порядке? — тактично спросил швейцар, бережно встряхнув её пальто.

Светлана опомнилась, и лицо её тут же сделалось задумчивым и важным.

— У мадам Жюли безупречные швы, это видно даже отсюда. Она у себя? Передайте, что пришла супруга господина Точилова.

Швейцар испарился за тяжёлой портьерой, оставив женщину среди высоких зеркал и блестящих журналов. Тонкими нотками поверх пудры и текстиля пробивался дорогой табак, оставшийся от бесконечно долго ожидавших здесь супругов. Она села на диван, который был так мягок, что она ощутила себя кусочком масла на пышной булке — тающим и уходящим куда-то глубоко. Светлана листала журнал на столике, будто ей и впрямь это несказанно интересно, а сама продолжала гадать о назначении костюма.

Штора отодвинулась с характерным звуком колец — скользящих, застревающих, бьющихся друг о друга.

— Мадам Точилова! — Пожилая женщина с седой причёской вошла внутрь; она была настолько же высокомерна, насколько и любезна. — Ваш супруг вчера прислал нарочного. Пётр Николаевич весьма заботлив: он просил подготовить для вас нечто особенное для визитов. И он прав — вы сегодня излишне бледны. Этот шёлк цвета «изумрудного льда» вернёт вашим щекам благородный румянец, вот увидите.

Жюли два раза звонко хлопнула в ладоши. Помощницы вынесли манекен, на котором был выстроен костюм — чёткий, почти мужского кроя, из тяжёлой, негнущейся ткани. Светлана зашла в примерочную. Девушки бесшумно помогли ей раздеться, снимая привычное платье, пока не оставили её в одном корсете.

Облачившись в обнову, дама увидела в зеркале кого-то строгого, властного, мрачно-изумрудного. Костюм настолько сковывал грудь, запястья и бёдра, что она казалась совсем плоской и бесформенной; свободны были только кисти рук под пышными рукавами.

— Идеально, — выдохнула модистка, встряхнув кистями так, будто сама и шила, и переодевала Светлану. — Вы теперь само совершенство.

Когда её наконец одели обратно в её вещи, она стала жадно вдыхать и выдыхать, благодаря воздух за само его существование.

Светлана поспешно подала Жюли чек и дежурно попрощалась, прихватив коробку с костюмом; она даже не стала проверять сумму. Накидка упала на плечи, скрывая дрожь в руках, но не то странное оцепенение, которое осталось после примерки. Швейцар, распахнувший тяжёлую дверь, едва успел склониться на прощание — так стремительно она пролетела мимо. Ей нестерпимо хотелось всё же купить тех пышных пирожков, съесть их прямо на улице, как совсем юная девица, но пришло осознание: чек она уже отдала.

Женщина бродила меж домов и лавок, впитывая тепло и звенящие разговоры. Рассматривала прилавки: высокие кожаные ботинки и фетровые шляпки, ожерелья с переливчатым жемчугом и кольца с внушительными камнями. За одним из окон, под табличкой «Лавка живого товара», сидел маленький сиам. Он смотрел на неё глазами, которые блестели ярче всяких камней. Так хотелось прижать его к груди и отнести домой, лелея и защищая, словно котёнок сидел вовсе не за витриной, а прямо на дороге, в картонке — продрогший и голодный.

И тут же, будто прошло всего мгновение, она оказалась дома, в кабинете Петра.

— Петенька, дорогой мой… — она вбежала внутрь.

Пётр опешил, но тут же вернул себе форму.

— Так! — крикнул он, плавно указав рукой на кресло поодаль от рабочего стола. — Садись.

Света юркнула в кресло, приподняв подол. Ощутив разительный контраст с мягким салонным диваном, она невольно сжалась, убрав руки на колени. Кресло было твёрдым, потрёпанным и пахло орехом.

— Петя, мне ведь так одиноко, так тоскливо сидеть дома совершенно одной, — мурчала Светлана, едва сдерживая жалобные слёзы. — Мы можем завести кота? Я видела на витрине…

— Одиноко? Светочка! Знаешь, кого надо завести, чтобы было не… — Пётр выпрямился и рывком указал на пустую комнату под детскую. Он тут же осёкся и замолчал, опустив руку на стол. — Не будет тебе одиноко, Светочка. Я тебе место нашёл, пристроил. Теперь ты инспектриса. К маю направишься в Паровку, наведёшь порядки.

— Хорошо, Петь! Я с радостью помогу, с великой радостью! — Брови её скривились, кончики опустились почти до глаз, которые блестели, предвещая горькие слёзы. — Только котёнка, пожалуйста, котёнка!

— Никаких котов! Ты работать будешь, за делом следить. Куда кота? Све-е-ета-а! Приди в себя.

Губы Светланы сразу стали тоньше нитки, рот вжался в зубы, а брови туго выпрямились. Она вышла из кабинета, демонстративно отвернувшись от мужа. Слёз не было, но плечи больно сжались, а в груди поселился глухой голод.

Света не «расправлялась» до самого утра, и ни мокрая земля орхидеи, ни тёплые объятия не могли успокоить напряжённое тело. Ночью ей приснилось, что оказалась она глубоко беременной, слабой, разбухшей, а Пётр пинал и пинал её живот, шипел и дрожал, пока не родила она трёх слепых и кривых сиамских котят — грязных, в обволакивающей липкой жидкости.

Глава 5

Шестое мая. Холодная вода коснулась босой ноги. Света брезгливо вытерла её о ковёр, не прекращая умываться. Набирала в ладони ледяную воду и, совсем не задумываясь о чистоте, резво плескала в лицо. Брызги летели под умывальник, собираясь там пятнами разных размеров: они медленно росли, искривляясь и сливаясь друг с другом. Света убрала ногу с педали — на стопе остались легкие вмятины. Клапан захлопнулся с глухим механическим звуком. Она небрежно вытерла пол, волоча ковер ногой по плитке, и прошла в залу, закрыв дверь тяжелым толчком.

На обитом плотной тканью локотнике кресла уже лежала форма. Пётр проснулся гораздо раньше, всё подготовил и теперь совершенно расслабленно читал газету. Увидев густую черную жидкость в чашке мужа, женщина невольно передернулась, на мгновение представив эту горечь на языке. Сразу захотелось заесть гадость чем-то мягким и легким — так вспомнились те самые пирожки.

Светлана отстранённо прошла мимо Петра прямиком на кухню. Она открыла дверцу тяжелого ледника, и на неё сразу дохнуло густым холодом и сомнительной свежестью. Достала яйца. Воду в поддоне уже пора было сливать, но дама заметила это так не вовремя, что тут же предпочла забыть.