Полная версия:
Алексей Петровка Не сезон
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Света, — сказала она. — Какой номер был у записи в журнале?
Света не подняла головы. Карандаш хрустнул — она перекусила его почти пополам. Щепка прилипла к нижней губе, и она смахнула её тыльной стороной ладони.
— Ты про какую запись?
— Про ту, которой нет.
Света поджала губы. Пальцы её сжались на обломке карандаша, и она положила его на стол, рядом с чашкой. Чай качнулся, плёнка лопнула. По поверхности пошли круги — маленькие, частые. Зоя смотрела, как они гаснут.
— Зоя, не надо.
— Она была. Я помню.
— Ты много чего помнишь. — Света взяла чашку, поднесла к губам, но не отпила. — Ты помнишь, что у меня поясница болит каждый вечер? Помнишь, что зимой без шапки нельзя в кочегарку ходить? Помнишь, как у Петровны из четвёртой палаты сын приезжал и привозил ей те самые конфеты, что она любит, а она их не ела, потому что говорила, что уже не те времена?
Зоя ждала. Света поставила чашку обратно. Плёнка снова начала затягиваться — тонкая, серая.
— Бумага помнит сильнее, чем люди, — сказала она. — Но не тогда, когда её режут.
Зоя наклонилась вперёд. Ладони легли на край стола, и под пальцами был пластик, тёплый от лампы. Тёплый — и всё же по позвоночнику прошло что-то, от чего она выпрямилась.
— Ножницами?
— Лезвием.
Света сжала губы — слово вырвалось само, будто против её воли. Она тут же отвернулась к окну, но там только дождь — серый, ровный, как стена. Зоя видела, как желвак на скуле Светы дёрнулся. Раз. Другой.
— Ты видела след?
— Я видела кромку. — Света понизила голос. — Ровную такую. Бумага порезана, а не разорвана. Аккуратно так, лезвием. Кто-то очень не хотел, чтобы имя осталось.
— И ты не спросила, чьё?
Света посмотрела на неё. Взгляд был липкий, как мокрая штукатурка. Зоя отвела глаза первой — не выдержала.
— Я знала, чьё. Только не поняла, зачем. Он ничем не отличался от других. Приехал, записался, ушёл в палату. — Она сделала паузу, длинную, и в этой паузе Зоя услышала, как за стеной капает кран. Кап. Кап. Кап. — И больше не вышел.
Зоя замерла. Пальцы на пластике стали белыми. Кран за стеной продолжал капать, и каждый звук отдавался где-то под рёбрами.
— Не вышел из палаты?
— Вышел. — Света взяла карандаш, повертела его, положила. — Вышел, но не из санатория. Его вынесли. Я видела, как дверь открылась и его несли. Двое. Я думала, пьяный.
— Ты думала, пьяный?
— А что мне было думать? Зоя, я не спрашиваю. Я здесь работаю. Я вижу, но не спрашиваю.
Зоя хотела спросить, кто нёс. Хотела спросить, был ли среди них Антон. Но слова застряли — где-то в горле, тёплым комом, который не проходил. Она вспомнила конверт от Толи, вспомнила, что там написано — «Антон ждал у причала». И этот ком стал больше.
— У тебя есть копия? — спросила Зоя.
Света не ответила. Она смотрела на дверь, и пальцы её снова нащупали карандаш. Обломок был короткий, и она вертела его, как вертят спичку, — туда-сюда, туда-сюда.
— У тебя есть копия, — повторила Зоя. — Я знаю, ты снимаешь. Я видела у тебя в столе плёнку.
Это была не правда. Зоя не видела никакой плёнки. Но Света дёрнулась — плечом, коротко, как от удара — и Зоя поняла, что попала.
— Не надо про это, — сказала Света.
— Надо. Мне надо знать, что там было. Его имя. Дата. Комната.
Света долго молчала. Дождь за окном усилился — вода бежала по стеклу, и в ней отражался свет лампы. Зоя смотрела, как капли встречаются, сливаются, текут вниз. Потом Света открыла нижний ящик стола. Там, под пачкой старых направлений, лежал конверт. Она вытащила его, но не открыла. Посмотрела на Зою — и в этом взгляде было что-то, от чего Зоя перестала дышать.
— Я покажу, если ты скажешь, зачем тебе.
Зоя сглотнула. Она не могла сказать правду. Она и сама не знала, зачем ей это. Знала только, что не может остановиться. Что-то тянуло её вперёд — как тянет к обрыву, когда стоишь на краю и знаешь, что надо отойти, но ноги не слушаются.
— Он вернулся, — сказала Зоя. — Постоялец, которого вырезали. Он сел в угловую палату.
Света побелела. Конверт в её руке дрогнул — бумага шелестнула, сухо, как осенний лист.
— Не может быть.
— Может. Я сама его записала.
Света посмотрела на конверт, потом на Зою. Потом на дверь. Потом снова на конверт. Зоя видела, как она считает — что-то своё, внутреннее. Пальцы её гладили край конверта, и это было похоже на то, как гладят старую рану — осторожно, привычно.
— Запись вырезали лезвием, — сказала она медленно. — Но я её помню. Я все помню. Зоя, у меня память на имена как у собаки на запах. Меньшов. Никита Меньшов. Приехал восемнадцатого октября. Комната двенадцать.
— Двенадцать — это угловая.
— Да. И выписался он не сам. Его вынесли.
Света протянула конверт. Зоя взяла его, но Света не отпустила. Они подержали его вместе — бумага была тёплая от Светиных пальцев, и Зоя чувствовала, как дрожит Светина рука. Мелко, едва заметно.
— Я не могу показать копию, — сказала Света. — Он узнает.
— Кто?
— Тот, кто резал.
Зоя потянула конверт. Света отпустила, но в глазах её было такое, что Зоя пожалела, что спросила. Пожалела — и не отвела взгляда.
— Спасибо, — сказала Зоя.
— Не надо меня благодарить. — Света взяла чашку, поднесла к губам, отпила. Поморщилась — чай был холодный. — Лучше скажи, что ты будешь делать.
Зоя не ответила. Она положила конверт в карман халата, рядом с пустым местом, где раньше лежали записки, и только через минуту поняла, что пальцы её всё ещё сжаты — она держала воздух. Отпустила. Конверт лёг тяжело, как будто внутри был не лист, а камень.
В регистратуре было тихо. Только чай остывал на столе, и плёнка снова затянулась, серая, как озеро за окном. Света сидела неподвижно, и в полумраке лицо её казалось чужим. Зоя остановилась в дверях.
— Ты ещё здесь? — спросила Света.
— Света, а что было в той записи? Кроме имени и комнаты?
Света посмотрела на неё долгим взглядом. Взгляд этот был тёплым — и ледяным одновременно. Зоя не выдержала и перевела глаза на карту приездов.
— Не помню, — сказала Света.
— Врёшь.
— Зоя. — Света встала и подошла к ней. Ближе, чем нужно. Зоя чувствовала запах её духов — дешёвых, сладких, приторных. — Я помню, что была графа «диагноз». И что в ней было написано что-то такое, от чего я не спала две ночи. Но я не хочу это повторять. И тебе не советую.
— Мне нужно знать.
— Зачем?
— Затем, что я не понимаю, что происходит. Запись вырезали. Мужчина вернулся под другим именем. Мне платят пять тысяч за укол. Я должна понимать.
Света покачала головой. Зоя видела, как она сжала пальцы — так, что побелели костяшки. Потом разжала. Потом сжала снова.
— Понимание — это роскошь, — сказала она. — Ты знаешь, сколько здесь таких записей за годы? Я видела вещи, Зоя. Я видела, как зимой из кочегарки выносили людей в ватниках, и никто не спрашивал. Потому что спросишь — и тебя тоже вынесут.
— Ты боишься.
— Я работаю. — Света поправила халат. — Это разные вещи.
Зоя вышла в коридор. Дождь стучал по стеклу, и лампы гудели ровно. Она шла, и шаги её гулко отдавались в пустоте. Она думала о том, что Света сказала про лезвие, и о том, как Света держала конверт — так, будто он мог укусить.
У окна она остановилась. За стеклом озеро лежало серое, тяжёлое. Пар поднимался после дождя, и в этом пару что-то двигалось — или ей казалось. Она прижалась лбом к стеклу, и холод прошёл сквозь кожу — до костей.
Она провела пальцем по стеклу, и холодок пробежал по коже. На стекле осела влага. Она машинально нарисовала круг, как делала всегда, когда думала, — и тут же стёрла его, потому что круг напомнил ей пузырёк с физраствором.
В кармане лежал конверт. Она вытащила его, посмотрела на него. Он был белый, обычный, без марки. На нём не было ничего, кроме её имени, написанного карандашом. Она повертела его в руках. Лёгкий. Почти пустой. Но весил так, будто внутри был свинец.
Она открыла его.
Внутри был лист бумаги. Один. Сложенный вчетверо. Она развернула его, и бумага была холодной, как будто её держали в холодильнике.
Это была копия записи из журнала. Она узнала почерк Светы — круглый, убористый. Буквы были мелкие, но чёткие, и от них пахло старой бумагой и пылью.
«Меньшов Никита Сергеевич. 18.10. Комната 12. Диагноз: состояние после остановки сердца. Реанимация не проводилась. Выписан 21.10.»
Зоя перечитала. Остановка сердца. Реанимация не проводилась. Выписан.
Выписан.
Она повернула лист. На обороте было что-то ещё — приписка, сделанная другим почерком. Мелким, бледным. Буквы были почти стёрты, и ей пришлось поднести лист к лампе, чтобы разобрать.
«Пульс зафиксирован в 14:30. В 14:32 констатирована смерть. В 15:00 постоялец самостоятельно покинул палату.»
Зоя перечитала. Потом ещё раз. Потом ещё.
Бумага была холодная, и буквы расплывались перед глазами. Она моргнула. Буквы не стали чётче. Она перечитала ещё раз — медленно, по слогам. «Самостоятельно покинул палату». Через двадцать восемь минут после смерти.
Она сложила лист и сунула обратно в конверт. Пальцы не слушались — дрожали, и конверт не попадал в карман. Она прижала его к груди, как прижимают что-то ценное, и стояла так, пока дыхание не выровнялось.
— Зоя Макаровна?
Она обернулась. Никита стоял в конце коридора. Он был в том же сером халате, что и утром, и свет лампы падал на него так, что лицо его казалось вырезанным из камня.
— Вы потеряли.
Она посмотрела на него. Он не приближался.
— Я видел, как из регистратуры вышла женщина. Она была бледная, как бумага. — Он сделал шаг. — Это вы?
Она ничего не сказала. Пальцы её сжались на конверте — так, что бумага хрустнула.
— Вы нашли что-то, — сказал он. — Я вижу.
— Я нашла только то, что уже было.
Он подошёл ближе. В руке у него была банка с физраствором. Он держал её так, как держат книгу — бережно, двумя руками. Зоя смотрела на его пальцы — длинные, спокойные. Они не дрожали.
— Зоя Макаровна, — сказал он. — Я могу вам помочь.
— Мне не нужна помощь.
— Мне кажется, нужна.
Он посмотрел на её карман. Она почувствовала, как конверт жжётся там, — и поняла, что он знает о нём. Он знает, что она знает. И это знание было хуже, чем незнание.
— Вы хотите знать, что со мной было, — сказал он. — Я могу рассказать.
— Я не спрашивала.
— Вы спрашивали. — Он улыбнулся, но глаза остались холодными. — Не словами. Но спрашивали. Вопросы у вас на лице, Зоя Макаровна. Вы не умеете их прятать.
Она сжала губы. Во рту было сухо, и она не могла сглотнуть.
— Пойдёмте, — сказал он. — Я покажу вам кое-что.
— Я не пойду с вами.
— Зоя Макаровна, — он наклонил голову. — Я не приглашаю. Я прошу.
Она смотрела на него. Он стоял спокойно, и в руке его банка с физраствором была неподвижна. Ни капли. Ни движения. Как будто он не дышал.
— Я не пойду, — повторила она.
Он кивнул. Развернулся и пошёл по коридору. Его шаги были ровные, спокойные. Она смотрела ему вслед, и воздух после него остался другой — плотнее, холоднее. Она стояла, пока шаги не стихли, и только тогда поняла, что всё это время не дышала.
Она пошла в процедурную. Дверь была приоткрыта. Она толкнула её и вошла.
Там пахло хлоркой и мокрой штукатуркой. Она включила лампу, и свет упал на банку с ватными шариками. На краю стола стояла стеклянная банка, и в ней отражалось окно.
Она села на стул, и стул качнулся под ней. Вытащила конверт — пальцы не слушались. Посмотрела на него, и вдруг поняла, что не хочет открывать: пока она не знает, ещё можно притвориться, что ничего нет. Можно сделать вид, что запись вырезали по ошибке. Что Меньшов — просто имя. Что Антон — просто имя.
Она закрыла глаза. Она вспомнила, как он смотрел на неё в коридоре. Как держал банку с физраствором. Как сказал: «Вы не умеете их прятать».
Она сунула конверт обратно в карман. Потом вытащила. Потом снова сунула.
Она ненавидела себя за эту дрожь в пальцах. За то, что не может просто открыть. За то, что даже эта бумага — копия, снятая Светой тайком, — кажется ей чем-то опасным, живым.
Она открыла его.
Внутри был лист бумаги. Один. Сложенный вчетверо. Она развернула его, и бумага была холодной.
Она читала это уже не в первый раз. Но сейчас буквы были чётче. И приписка на обороте была чётче. Она перевернула лист. На обороте было ещё что-то. Она не заметила этого раньше — внизу, мелким почерком, почти стёртым.
«Причина смерти: остановка сердца. Тело не обнаружено.»
Тело не обнаружено.
Она перечитала. Потом ещё раз. Потом ещё.
Она перечитывала эти слова, но они не складывались в понятный смысл. Тело не обнаружено. Но запись о смерти была. И запись о выписке была. И она сама видела, как он стоял в коридоре — живой, тёплый, с банкой физраствора в руках.
Она встала. У окна остановилась. За стеклом озеро лежало чёрное, тяжёлое. Дождь стучал по стеклу, и в темноте озеро было чёрным, как уголь.
Она услышала шаги в коридоре. Они были ровные, спокойные. Она замерла.
Шаги остановились у её двери.
Она не дышала.
Дверь была приоткрыта. Та самая, из которой она только что вышла. Она помнила, что закрывала её. Она закрывала её точно, потому что привыкла.
Дверь была приоткрыта. В щели было темно. Но она видела, что с той стороны кто-то стоял.
Не слышно было дыхания. Не слышно было шагов. Но воздух там, в щели, был другой. Тёплый. Как будто человек стоял давно.
Зоя замерла.
Дверь начала открываться. Медленно. Бесшумно.
Она отступила на шаг. Пальцы её сжались на краю стола. Банка с физраствором покачнулась и упала. Она не услышала, как она разбилась.
Дверь открылась.
В проёме стоял Никита.
Впечатление
— У вас гости, — сказал Никита, и Зоя почувствовала, как стекло входит в ладонь.
Она не вскрикнула. Только сжала пальцы сильнее, и край осколка прошёл глубже, до боли, до белого звона в локте. Лучше это, чем смотреть на него.
— Никого не было.
Она поднялась, отряхнула руки. Кровь выступила на пальце, тонкая линия, и она спрятала руку в карман халата. Там, под подкладкой, лежал конверт. Бумага хрустнула, когда она сжала её.
— Я видел, как вы вышли из регистратуры, — сказал Никита. Он шагнул внутрь, но не закрыл дверь. Встал у стола, положил ладонь на край. — Вы были бледная.
— Все бледные, когда работают.
— Вы держали конверт. Он у вас в кармане сейчас.
Зоя вынула руку из кармана. Пустую. Положила её на стол ладонью вверх. Кровь на пальце запеклась — тёмная, как чернила.
— У меня тут нет ничего. Процедурная. Стерильно. Видите?
Она обвела рукой комнату. Банка с физраствором разбилась, осколки блестели в свете лампы. Жидкость растекалась по трещинам линолеума, медленно, не торопясь. Она смотрела на неё, а не на него.
— Вы смотрели мой график? — спросила она. Голос сел, и она повторила. — Вы его трогали?
— Я искал вас. Ждал. У вас было пять минут, чтобы выйти и поговорить. Вы не вышли.
— У меня работа.
— Это я понимаю. — Он наклонил голову. — Я не понимаю, почему вы прячете конверт в карман халата. Медсестра. Халат с карманами. Вы кладёте туда шприцы, вату, ампулы. Не конверты.
Зоя повернулась к раковине. Открыла кран. Вода потекла, холодная, и она подставила ладонь. Кровь смылась, утекла в слив розовыми кругами. Она смотрела на воду, на свою руку, на осколки на полу. Она не хотела поворачиваться. Она знала, что он стоит там же. Не ушёл.
— Зачем вы здесь? — спросила она, не оборачиваясь. — Вы не больны. Я видела вашу карту. Лёгкое сотрясение, ссадины. Не тот случай, когда нужен «Хвойник».
— Вы же сами выписали меня из журнала.
Она выключила кран. Вода перестала течь, и в тишине было слышно, как дождь стучит по стеклу. Она обернулась. Вытерла руки о халат. Полотенца не было. Оно висело на крючке у двери, за его спиной.
— Я записала вас на осмотр. Это моя работа.
— И вырезали меня из журнала.
Он сказал это спокойно. Как будто говорил о погоде. Зоя открыла рот, чтобы ответить, и почувствовала, как губы сжались. Она отвернулась, взяла со стола ручку, повертела в пальцах. Пластик тёплый, гладкий. Она поставила её на стол и посмотрела на осколки. Надо было собрать их. Надо было сделать так, чтобы он ушёл.
— Я не вырезала вас. Я работала день, потом была ночь. У меня нет доступа к журналу. Он лежит в регистратуре. Если там что-то случилось, это вопрос к Свете.
— Я говорил со Светой. Она сказала, что вы брали журнал.
Света. Она не ожидала, что Света скажет такое. Или ожидала. Света говорила с расстановкой и любила афоризмы. «Бумага помнит сильнее, чем люди». Зоя всегда думала, что Света имеет в виду что-то другое. Теперь она поняла. Света помнила всё. И она сказала Никите.
— Я брала журнал, — сказала Зоя. — Чтобы проверить запись о вашем брате. Вы сами сказали, что он здесь был. Я хотела убедиться.
— И что вы увидели?
Она смотрела на него. Он стоял неподвижно, глаза всё ещё открыты. Не щурился, не отводил взгляд. Ждал. И она знала: если скажет «ничего», он не поверит. Если скажет «запись вырезана», он спросит, кто.
Она открыла рот. Хотела сказать: «Там была запись. Выписан двадцать первого октября. Причина смерти — остановка сердца. Тело не обнаружено». Хотела сказать: «Ваш брат не ушёл. Его увели. Я видела, как его вели к озеру». Хотела сказать: «Вам надо уехать, пока он не узнал, что вы вернулись».
Она открыла рот. И увидела перед собой конверт. Не тот, что в кармане, а другой, который она держала вчера, — от Толи. В нём была записка: «Антон ждал у причала». И там были деньги. Она их не пересчитала. Она знала, сколько их примерно. Она знала, для чего они. Мать. Палата. Лекарства, которые не продают по рецепту.
Она закрыла рот.
— Ничего, — сказала она. Голос был ровный. — Я ничего не увидела. Запись есть, но она неполная. Диагноз. Дата. Всё.
Она опустила глаза. Взяла со стола стакан с карандашами. Пальцы дрожали, и она сжала их, чтобы он не заметил.
— У вас разбита банка, — сказал он. — Я слышал, как она упала. Звонкий звук.
— Я не бросала.
— Она упала, когда вы взяли конверт? — Он сделал шаг к столу. Ближе. Она почувствовала запах мокрой шерсти. Он стоял под дождём. Ждал, когда она выйдет. — Вы взяли конверт, спрятали в карман, и банка упала.
— Вы слышали, как она упала. Это всё. Вы не слышали, что я что-то прятала. Потому что я ничего не прятала.
Он подошёл ближе. Теперь он был у стола, рядом с ней. Она почувствовала, как его рука коснулась края стола. Он не дотрагивался до неё, но она знала, что он рядом. Она не могла отойти, не наступив на осколки.
— Вы видели ту ночь, — сказал он. — Я знаю. Вы видели, как мой брат шёл к озеру.
— Я не знаю, о чём вы говорите.
Он наклонился. Его лицо было близко. Она видела морщинки у его глаз, щетину на щеках. Он не брился со вчерашнего вечера. Она видела, как его зрачки сжимаются, когда она говорит. Он смотрел на её губы. Ждал, когда они сожмутся.
— Вы знаете, — сказал он тихо. — Вы знаете, что ему заплатили. Что ваш директор вырезал меня из журнала. Что вы подписали акт о несчастном случае.
Зоя молчала. Она смотрела на осколки у своих ног. Один был крупный, с краем, как лезвие. Она могла наступить на него. Могла поскользнуться. Могла упасть.
— Я подписала акт, потому что это была правда. Он ушёл на лёд ночью. Лёд не выдержал. Он утонул. Никто не вёл его.
— Вы лжёте. — Голос плоский, без интонации. — Вы лжёте, и вы знаете, что лжёте. Ваши губы.
Она поджала губы. Он улыбнулся. Неласково. Только угол рта дёрнулся.
— Вот. Смотрите. Вы делаете это, когда врёте. Вы поджимаете губы. Вы не злитесь. Вы боитесь.
Она отвернулась. Нагнулась за осколками. Руки должны были быть заняты. Она собрала три крупных куска, положила на стол. Жидкость растекалась по полу, блестела под светом. Она взяла тряпку, намочила под краном. Не смотрела на него.
— Вы придёте к Антону, — сказал Никита. — Вы придёте к нему и скажете, что я здесь. И он сделает с вами то же, что сделал с моим братом.
— Я не пойду к нему.
— Пойдёте. Потому что вы боитесь, что он узнает, что я говорил с вами. Что вы взяли конверт.
Она повернулась. Держала тряпку в руках, и вода капала на пол. Лицо белое, холодное. Сухие губы.
— У меня нет конверта.
— Ваш карман.
Он указал на её халат. Она посмотрела вниз. Угол конверта торчал из кармана. Белый, плотный, заметный. Она видела его. Он видел его. Она поджала губы сильнее. Не могла скрыть.
Он стоял перед ней. Ждал. Не ответа. Решения.
Зоя вынула конверт. Бумага тёплая, шершавая. Она положила его на стол, между ними. Он смотрел на него, потом на неё.
— Это не моё. Ошибка. Перепутали.
— Откройте.
Она не открыла. Стояла, положив ладонь на конверт, как будто хотела спрятать его под кожей. Чувствовала вес денег. Тяжёлый. Плотный. Они пахли типографской краской.
— Это от вашего директора, — сказал Никита. — Он платит вам за то, что вы молчите. Я знаю, сколько. Я знаю, за что.
— Вы ничего не знаете.
— Я знаю, что мой брат не умер. Я знаю, что он был в этой палате. Я знаю, что у него была остановка сердца, а потом пульс зафиксировали снова. В четырнадцать тридцать две он был жив. В пятнадцать ноль-ноль он уже был мёртв, и тело не обнаружено.
Зоя смотрела на него. В комнате было тихо. Только дождь стучал по стеклу, и вода капала с тряпки на пол.
— Откуда вы это знаете?
— У меня есть копия. Запись. С припиской.
Она сглотнула. Копия. Та же копия, что Света дала ей. Лежала в её сумке, свёрнутая, как папирус. Она не хотела, чтобы он знал, что она тоже её видела.
— Вы не должны были видеть её. Это внутренний документ.
— Я видел её. — Он не отводил взгляд. — И я знаю, что вы видели её тоже. Света сказала, что дала вам копию до того, как я успел попросить.
Света. Опять Света. Зоя не знала, злиться ей или благодарить. Она сжала конверт, и бумага помялась под пальцами.
— Я не знаю, что она вам сказала. Мой совет вам — уехать. Завтра автобус. До города. Забудьте это место.
— Я не забуду. Я пришёл сюда, чтобы найти правду. И я найду её. Вопрос только — поможете ли вы мне или будете продолжать поджимать губы.
Она почувствовала, как губы сжались. Он кивнул.
— Вот. Видите. Вы не можете перестать.
— Это не потому, что я боюсь. Это потому, что вы меня злите.
— Вы боитесь, что я скажу Антону, что вы разговаривали со мной? Что вы взяли конверт? Что вы взяли копию?
Она молчала.
— Вы не должны бояться меня. Вы должны бояться его. Он тот, кто вырезает страницы из журналов. Он тот, кто платит за молчание. Я просто ищу своего брата.
Зоя хотела сказать ему правду. Слова были готовы. Про ту ночь. Про то, как она видела, как его брата вели к озеру. Про то, как она стояла у окна и смотрела, как они идут по снегу. Про то, как она не окликнула их. Не позвала. Она думала, что это чужая игра. Она думала, что так надо.
Она открыла рот. И увидела мать. Худую, с серым лицом, в больничной палате. Услышала, как та зовёт её по ночам. Увидела счёт за палату. Увидела конверт с деньгами, который сжала в руке.
Она закрыла рот.
Она не могла сказать. Если скажет, он пойдёт к Антону. Антон уволит её. Заберёт комнату. Заберёт деньги. Мать останется одна.
Никита смотрел на неё. Видел, как она открыла рот. Видел, как закрыла. Видел, как сжала губы. Покачал головой.
— Вы знаете. И вы не говорите.
Она отвернулась. В глазах защипало, но она не дала слезе упасть. Губы побелели.
— Вы не можете заставить меня.
— Я не хочу вас заставлять. Я хочу, чтобы вы выбрали сами.
Он вынул из кармана мобильный. Старый, с треснувшим экраном. Показал фотографию. Она не разглядела. Он приблизил к ней, и она увидела. Мужчина. Средних лет. Рука сжимает запястье. На запястье шрам, старый, кривой.
— Это мой брат. Он был здесь. И он не ушёл отсюда живым.
Он убрал телефон. Зоя стояла, глядя на осколки на полу. Не хотела смотреть на него. Не хотела, чтобы он видел её лицо. Не хотела, чтобы он видел, что она узнала это запястье.
— Вы должны решить. Молчать и оставить всё как есть. Или сказать правду. Если вы не скажете, я сделаю это сам. Я пойду в милицию. Я привезу экспертов. Я вытащу вашу запись, ваш журнал, ваши акты. Тогда вам будет хуже.
— Вы не сделаете этого.
— Смогу. — Он смотрел на неё. — Я не уйду. Я буду здесь, пока не получу ответы. И вы будете жить с этим. С конвертом в кармане, с губами, сжатыми, с вопросом в голове: что он скажет Антону, когда я отвернусь?
Он шагнул назад. К двери. Она чувствовала, как конверт жжёт ладонь. Хотела выбросить его. Хотела, чтобы он ушёл.
