Алексей Петровка Гнилой ценник

Паёк сына

Жанна стоит у машины, сжимая в кулаке ампулу. Стекло тёплое, словно его только что держали в чужих пальцах. Жанна видит, как Глеб выходит из хосписа, поправляя ремень сумки. Белые ботинки с металлическим носком ступают по асфальту, каждый шаг отдаёт глухим стуком, точно он несёт что-то тяжёлое.

— Глеб. Сынок. Стой.

Он оборачивается. Часы на запястье щёлкают — сигнал. Смотрит на неё с лёгким прищуром, как на назойливую просительницу у входа в офис.

— Жанна Валерьевна, я спешу. Оптимально было бы обсудить всё в рабочее время.

Жанна подходит ближе. В кармане халата — ампула, простыня, лист с подписью. Всё вместе давит на бедро, как чужой груз, который не снять.

— Морфий. Тот, что мы вкололи Вере Львовне. Он поддельный.

Глеб останавливается. Часы снова щёлкают. Он смотрит на неё — терпеливое объяснение, как для ребёнка, который не понял урока.

— Мы поставляем только сертифицированные препараты. Каждая партия проходит контроль. Если бы была проблема, я бы знал.

Жанна разжимает кулак. Ампула лежит на ладони, буква «М» стёрта до бледного следа, словно её тёрли пальцем.

— Эта — от вашей компании. Смотри.

Она подносит ампулу к его глазам. Глеб смотрит, не беря в руки. Металлический носок ботинка скребёт асфальт, точно он хочет развернуться, но не позволяет себе.

— Краска потёрлась. Это не показатель подделки. У нас есть документы, анализы. Могу показать.

— Покажи.

Он молчит. Часы щёлкают — ещё сигнал. Смотрит на телефон в своей руке, потом на неё.

— Я разберусь. Если есть проблема — мы компенсируем, если подтвердится.

Жанна трёт переносицу. Пальцы пахнут лимоном и ацетоном. Убирает ампулу в карман, и ложка звенит о стекло.

— Глеб. Ты слышишь меня? Это не вопрос денег. Это смерть Веры Львовны. Ей вкололи плацебо вместо обезболивающего.

Он смотрит на неё долго. Потом переводит взгляд на здание хосписа, на окно седьмой палаты, где в тёмном проёме стоит силуэт Марты. Не отворачивается, но пальцы сжимают телефон.

— Я проверю. Дам ответ до конца дня.

— Проверь. Но у меня есть доказательства. Запись разговора. Письмо с подписью.

Глеб поднимает бровь. Часы щёлкают.

— Вы записали разговор?

Жанна достаёт телефон. Экран светится, красная точка мигает. Поворачивает экран к нему.

— Отправлено Виталию. Три минуты назад. Если ты не разберёшься — разберётся он.

Глеб смотрит на экран. Челюсть сжимается, но он не двигается. Потом кивает.

— Я разберусь.

Он поворачивается и идёт к машине — тёмному седану. Жанна смотрит ему вслед. В кармане простыня шуршит, Г-образная метка на простыне жжёт бедро, как напоминание о долге. Слышит, как он открывает дверь, садится. Потом — голос, глухой, сквозь стекло:

— У нас проблема.

Стекло машины поднимается, и Жанна остаётся одна. Она выдыхает, но воздух застревает где-то в груди. В кармане ложка лежит холодная, неподвижная.

---

Глеб захлопывает дверь кабинета. В руке — коробка с ампулами, та самая партия, что ушла в хоспис на этой неделе. Ставит её на стол, открывает крышку. Стекло блестит, ампулы лежат ровными рядами, как солдаты. Берёт одну, поворачивает к свету.

Буква «М» на этикетке. Краска бледная, как будто её вытирали. Трёт пальцем — на подушечке остаётся тёмный след. Запах — сладковатый, липнет к нёбу, точно в ампуле сироп, а не лекарство.

Телефон вибрирует. Номер поставщика. Принимает.

— Перелешин. Хочу довести до вашего сведения: партия, которую вы отгрузили на этой неделе, вызывает вопросы.

Голос в трубке — низкий, спокойный, как у человека, который привык, что ему не перечат.

— Глеб Аркадьевич, рад вас слышать. Мы получили вашу заявку на проверку. Всё в порядке, могу заверить.

— В порядке? Я держу в руках ампулу, у которой стирается маркировка. Это не соответствует стандартам.

Пауза. Потом голос становится тише, почти ласковым.

— Глеб Аркадьевич. Вы помните, что у нас есть общая история? Та закупка для городской больницы, три года назад.

Глеб замирает. Часы на запястье щёлкают — он не смотрит на них.

— Это не связано.

— Всё связано, Глеб Аркадьевич. Если вы поднимете шум — у нас может найтись документ, который вам не понравится. Про компенсацию. С вашей подписью.

Глеб молчит. В трубке — тишина. Слышит, как поставщик дышит, ровно и спокойно.

— Я хочу довести до вашего сведения, — повторяет Глеб, но голос его звучит иначе. — Мы разберёмся.

— Умное решение. Партия уже оплачена. Возврат не предусмотрен. Всего доброго.

Гудки. Глеб убирает телефон в карман. Смотрит на коробку. Потом хватает её и швыряет об пол. Стекло звенит, осколки разлетаются по линолеуму, ампулы катятся, как белые жуки.

Стоит, дыша тяжело. В углу, возле плинтуса — ампула, которая не разбилась. Лежит отдельно, и на её этикетке — не «М». Другая буква. «Г».

Наклоняется, берёт её в руки. На этикетке — метка, похожая на закорючку в конце подписи. Такая же, как на простыне, что Жанна носит в кармане. Смотрит на неё долго. В голове — холодная мысль, которую он не хочет произносить вслух.

Достаёт телефон, набирает номер. Слушает гудки. Потом голос медсестры на том конце:

— Хоспис, седьмой пост.

— Это Перелешин. Соедините с Мартой.

Ждёт, сжимая ампулу в кулаке. Стекло тёплое, точно его держали в чужих пальцах. В трубке — щелчок, потом голос Марты, низкий, с хрипотцой:

— Слушаю.

— Ты знала. Знала, что партия не та.

Пауза. В трубке шорох, словно Марта отодвигает стул. Или закрывает дверь.

— Глеб Аркадьевич, я не понимаю, о чём вы.

— Ты поняла. Ты подписывала накладную, ты видела маркировку. Ты в курсе.

Марта молчит. Потом говорит тихо, и в её голосе — нежность, от которой Глебу становится скверно:

— Я в курсе, что у Веры Львовны был рак четвёртой стадии. Я в курсе, что ей оставалось две недели. И я в курсе, что вы прислали ей плацебо. Но я не в курсе, почему ты звонишь мне, а не в прокуратуру.

Глеб сжимает ампулу. Стекло трещит под пальцами, но не лопается.

— Марта. Это не для прокуратуры. У меня есть документ, который связывает меня с этой партией. И если он всплывёт — я сяду.

— А если не сядешь — ты сядешь в другое место. Вера Львовна всю ночь не спала. Она звала мать. Ей было больно так, что она грызла подушку. Ты знаешь, что такое видеть, как человек грызёт подушку?

Глеб молчит. В ухе — дыхание Марты, ровное, как у врача, который говорит диагноз.

— Я не могу вернуть её. Но я могу сделать так, чтобы эта партия не ушла дальше. Хосписа больше не получит ни одной ампулы.

— А кто получит? — Голос Марты почти шёпот. — Ты знаешь, сколько ещё больниц берут у вас препараты? Ты один держишь эту ниточку. Порвёшь — она упадёт в мусорку.

Глеб смотрит на ампулу. Метка «Г» — закорючка, как в подписи. Он трогает её пальцем, и краска слезает, оставляя бледный след.

— Я не могу вернуть её, — повторяет он, и слова падают, как осколки. — Но я могу сделать так, чтобы эта партия не ушла дальше. Хосписа больше не получит ни одной ампулы.

— А кто получит? — Голос Марты почти шёпот. — Ты знаешь, сколько ещё больниц берут у вас препараты? Ты один держишь эту ниточку. Порвёшь — она упадёт в мусорку.

— Я потяну. У меня есть рычаг.

— Рычаг? — Марта усмехается, но в усмешке — трещина. — Ты думаешь, поставщик боится твоих документов? У них на каждом углу по такому, как ты. Они просто выбрали тебя, потому что ты удобный. Ты закрывал глаза на мелочи, и они это знают.

Глеб сжимает ампулу так, что стекло трещит. Капли жидкости выступают на пальцах, липкие, сладковатые.

— Я не закрывал глаза. Я проверял.

— Ты проверял бумаги. А надо было проверять ампулы. Вера Львовна их не проверяла. Она просто доверяла.

Глеб молчит. В трубке — тишина, потом Марта говорит тихо:

— Я подпишу всё, что ты попросишь. Но не ради тебя. Ради Веры Львовны. И потому что если это всплывёт — хоспис закроют, а пациентов развезут по районным больницам, где им гарантируют то же самое. Просто дешевле.

— Я понимаю.

— Ты понимаешь? — Марта вздыхает, и в этом выдохе — усталость, которая не уходит. — Глеб. Ты не понимаешь. Ты видишь цифры и маркировки. А я вижу, как человек умирает с плацебо в вене. Это разные вещи.

Глеб смотрит на ампулу в руке. Капли жидкости стекают по пальцам, липкие, сладковатые. Он кладёт её на стол, достаёт платок, вытирает руки.

— Я приеду завтра. Привезу документы. Ты подпишешь. И мы вместе решим, что делать с остальной партией.

— Решим. — Марта повторяет, и в её голосе — не вопрос, а эхо. — Мы решим. Как решали, когда я подписывала накладную на эту партию. Как решали, когда ты сказал, что всё чисто.

— Марта.

— Не надо. — Она обрывает. — Завтра. Приезжай. Я буду на месте. Только не привози мне цветы. Вера Львовна их любила. А я теперь не могу на них смотреть.

Гудки. Глеб убирает телефон. Ампула лежит на столе, блестит под лампой. Метка «Г» — закорючка, как в подписи. Он смотрит на неё, и в голове — холодная мысль, которую он не хочет произносить вслух.

Он достаёт телефон, набирает номер. Слушает гудки. Потом голос медсестры на том конце:

— Хоспис, седьмой пост.

— Это Перелешин. Соедините с Мартой.

Ждёт, сжимая ампулу в кулаке. Стекло тёплое, точно его держали в чужих пальцах. В трубке — щелчок, потом голос Марты, низкий, с хрипотцой:

— Слушаю.

Глеб открывает рот, но слова не приходят. Он смотрит на ампулу, на метку, которая слезает под пальцами. И голос Марты повторяется в ушах: «Ты не понимаешь». Он сжимает стекло, и оно трескается, оставляя на ладони липкий след.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.