Peter Feininger Беркут пробуждающий надежду

Глава

О преступности, системе тюрем и исправительных учреждениях в России и на территории бывшего Советского Союза написано и снято немало – существуют многочисленные книги и фильмы, затрагивающие как общие вопросы криминала и жизнь заключённых, так и истории отдельных людей.

Однако большая часть этих фильмов репортажей и произведений, несмотря на обилие подробностей о криминальных структурах, «мастях» и «ворах в законе», по сути является плодом воображения авторов и сценаристов.

Даже те писатели, которые сами прошли через заключение – например, Солженицын, Шаламов, Гинзбург – опирались прежде всего на свой личный опыт и зачастую лишь повторяли распространённые штампы. Поэтому, если пытаться понять настоящую психологию преступного мира только по этим книгам, это будет затруднительно, ведь они не принадлежали к этой среде.

Дорогой читатель, если тебе интересно узнать, как из подростка, мечтавшего однажды стать моряком, служить по уставу и следовать каждому приказу командира, вдруг оказался на скамье подсудимых и в итоге превратился в закоренелого рецидивиста, презирающего власть— у тебя есть редкая возможность узнать об этом прочитав мою книгу.

Эта и две следующие книги написаны человеком, который прошёл через всё это сам и знает этот мир изнутри, а не по рассказам других.

Моё детство прошло в Караганде, на улицах Майкудука где старшие ребята на собственном примере показывали нам, что такое настоящая мужская дружба и взаимовыручка. Они не терпели возле себя тех, кто был трусливым или не держал слово и часто говорили: – Если кто-то малодушничает или не умеет за свои слова отвечать – тот рано или поздно обманет и предаст! Увы, я не сумел вовремя распознать таких «друзей», и за это поплатился.

Ещё будучи подростком, я оказался за решёткой и все мои планы стать моряком рухнули. Вместо этого мне пришлось провести немало лет и на собственном опыте испытать: голод, холод, изнуряющую жару, унижения и побои – лишив заключенных всякого права считать себя человеком.

А дминистрация создала в лагере условия, в которых заключенные сами стали уничтожать себя, как пауки в банке. Эти обстоятельства привели к тому, что многие заключенные превращались в психопатов и тех, которые ради сиюминутной выгоды – будь то дополнительная порция баланды, щепотки чая или пачки махорки – были готовы выполнять все приказы администрации, вплоть до убийства сокамерников.

При таких условиях люди отчаянно теряли смысл жизни, и многие умирали …

Однако периодически в разных лагерях и тюрьмах находились и те, кто пытался идти против сложившихся порядков и поднимали волну сопротивления, за которой шла масса заключенных.

Молодёжь равнялась на таких людей, из-за чего их сурово наказывали и помещали в ШИЗО и БУР, где многие не доживали даже до тридцати лет.

Самые ценные годы своей молодости я провёл за решёткой, среди тех, кого общество осудило и считало изгоями, и как реалист – я не верил, что смогу когда-нибудь обрести свободу. Но даже если бы это произошло – мысль о том, что можно измениться и начать всё с чистого листа, казалась мне недостижимой – ведь всё пережитое неизгладимо отпечатывается в душе, формируя характер и укореняя привычки.

Осознав, что иной судьбы мне не дано, я решил не пресмыкаться перед лагерным начальством, а выбрал путь тех, кто свою жизнь в тюрьме, которая явно будет не долгой, посветил для отстаивания прав на человеческое достоинство, чтобы после меня среди заключённых осталась добрая память.

Это было нелегко в условиях, где каждый миг – это борьба на выживание, постоянно сталкиваясь с подлостью и коварством. Каждый поступок, каждое слово в таких условиях, приобретало особый вес.

Но Господь оказался милостивым, и, как сказано в Послании к Римлянам 11:33, Его пути неисповедимы…

Я смог не только обрести свободу, но и начать совершенно новую, наполненную радостью.

Теперь рядом со мной любящая жена и трое уже взрослых дочерей, которыми я по-настоящему горжусь.

Сегодня я чувствую глубокую потребность сохранить всё, что довелось испытать, чтобы память о тех, чья жизнь оборвалась слишком рано, не угасла.

Я благодарен Богу за то, что сохранил мне здравый рассудок и дал возможность изложить свои воспоминания. Быть может, среди живых ещё остались те, кто был свидетелем тех событий, и для них эти строки откликнутся в сердце.

Книга

В штрафном изоляторе

Шестые сутки пошли как я нахожусь в этой сырой и холодной камере, размерами всего два на три метра. Прямо над дверью, под самым потолком, есть небольшое отверстие, затянутое металлической пластиной, изрешечённой, как сито. Сквозь неё день и ночь слабо мерцает тусклая лампочка, из-за чего кажется, будто тебя держат в бетонном мешке.

В правом верхнем углу под потолком висит застывший кусок льда похожий на сталактит, с которого капли воды медленно скатываются вниз и падают на бетон, образуя небольшую лужу создавая монотонный, тягучий звук: буль… буль… буль…

Этот сталактит то уменьшается, то снова растёт в зависимости от того, как сильно нагрета сорокамиллиметровая труба отопления, которая проложена вдоль чуть ниже окна изнутри которого закрыто решёткой, а снаружи обшито жестяными полосами, в результате чего в камеру почти не попадает дневной свет.

Из-за отсутствия стекла в окне, ледяной ветер «свободно гуляет» через металлические полоски, издавая звук словно волчий вой и заметая в камеру снег так что бетонный пол часто покрывается коркой льда, а когда становится теплее, лед начинает таять, и тогда приходится стоять ногами в луже или лезть на «парашу» (чугунная бочка), которая стоит у двери.

Когда меня из лагерного барака привели в ШИЗО – штрафной изолятор, в козладёрке – помещении для охранников – за столом сидел опер – оперативник и оформлял на меня протокол.

Один из прапорщиков начал проводить личный обыск, приказал мне полностью раздеться и сложить всю одежду и вещи в мешок, который тут же унёс в кладовую «шнырь» – заключённый, отвечающий за порядок в ШИЗО. Взамен мне вручили специальную тюремную робу из двух частей: куртку с надписью «ШИЗО», выведенной хлоркой на спине, и штаны. Всё это было пошито из грубой вискозной ткани, тяжёлой, напоминающей брезентовый костюм сварщика. Такой материал не вспыхивал, а плавился, как пластик – специально, чтобы заключённые не использовали его для заваривания чая на огне.

Вместо обычной обуви заключённым выдавали деревянные шлёпанцы, которые нужно было носить на босые ноги, не давая ни носков, ни портянок.

Находясь в карцере облачённый в такую робу чувствуешь себя словно оказался в сыром подвале старой многоэтажки, где прорвало трубы и всё затопило ты по горло стоишь в этом зловонном месиве…

«Ну что будешь подписывать?» Не отрывая взгляда от бумаги, на котором он дописывал свое постановление, явно догадываясь моего отрицательного ответа.

Рядом со мной стоял охранник— здоровяк почти двухметрового роста, с массивным торсом, чем-то напоминающий Шварценеггера. Это было прапорщик Алибек, но заключённые называли его «Конь-Башка» – за необычную форму головы и ярко выраженные черты лица – ушей и челюсти.

Он крепко сжал мне шею, словно ожидая команды, чтобы швырнуть меня о бетон пол или стену…

Опер, встал из-за стола и сказал: «Знаю, что ты не будешь подписывать, да и необходимости в этом особой нет. Личное дело твоё я изучил, вижу, что тянешься к "блатной" жизни. Но скажу тебе щенок: я еще не таких, как ты ломал! Здесь тебе не колония для малолеток – это зона для взрослых, и не простая, а самая голодная, где все зеки под моим контролем. Ты весишь едва ли сорок кило, а вот посидишь полмесяца в ШИЗО – тогда и запоешь по-другому, сам ко мне прибежишь, и станешь мне ради заварки чая и пачку сигарет – доносить на всех».

После этого Опер, бросив взгляд на Коньбашку, негромко произнёс: «Отведи его и закрой в последнюю камеру. Пока не трогай – посмотрим пару дней, что он из себя представляет, а потом снова к этому разговору вернёмся».

Коньбашка, вывел меня из «козладёрки» и, держа за плечо, повёл по длинному коридору вдоль стен, пропитанных сыростью и затхлым запахом. Мы миновали несколько дверей, за которыми слышались голоса штрафников и нервный кашель, и приблизились к концу здания, где располагались так называемые «прогулочные дворики» – камеры без крыши, куда заключённых иногда выводили на десять минут, чтобы те могли глотнуть свежего воздуха. За очередным поворотом, в самом тупике, скрывалась ещё одна камера – в стороне от остальных, откуда с трудом доносились стоны и крики заключенных и зимой там было очень холодно.

Открыв дверь камеры, «Коньбашка» оглянулся и удостоверившись что никто из надзирателей не видит нас еще раз посмотрел украдкой за угол, где стоял Опер и не отказав себе в удовольствие, кулаком ударил меня в грудь, а затем еще раз пнул, и я залетел в камеру. Удовлетворено усмехнувшись оголив свои желтые «рандолевые» зубы, он закрыл дверь…

В камере негде было даже присесть или прилечь разве что только на бетонный пол, на котором долго не просидишь так, как сразу начинаешь ощущаешь как твой геморрой будто кто-то невидимый веревкой из толстой кишки силой вытягивают, и хотя мне только исполнилось восемнадцать, а у меня уже был геморрой размером с кулак и постоянные кровотечения – являющимся результатом моего частого пребывания в подобных помещениях.

Единственная деревянная нара на которой разрешалось лежать, запирается на день. То есть полшестого утра охранник стучит по двери камеры и будит заключенного, который встаёт с нары и как в вагоне пассажирского поезда поднимает настил, где с боку находятся петли и прикладывает к стенке, в которой находится небольшое отверстие, где охранник из коридора просовывает в петли затвор тем самым фиксирует нару и лишь только вечером в 21:00 час, охранник эту нару снова «отстегивает».

Так как в карцере заключенному днем запрещено сидеть или лежать и если охранник заметит, то заключенный за нарушение будет наказан., и первое, что ты получишь, – несколько десятков ударов дубинкой по рёбрам, после чего твое пребывание в этом «каменном мешке» может быть продлено до 45 дней. И поэтому с утра до поздней ночи мне не оставалось ничего другого, как всё время стоять у стены сжимая руками трубу отопления, и как эпилептик дрожать от холода и напряжения, и навострить уши, и слушать, стараясь не пропустить ни малейшего шороха, происходящего в других камерах и в коридоре ШИЗО, чтобы всегда быть внутренне готовым к любому развитию событий….

Кормили штрафника в ШИЗО через день по «Спартански», то есть утром. Шнырь раздавал по камерам пайку, это примерно 200 граммов «спец выпечки», то есть одна четвертая часть от 800 граммовой булки черного хлеба. А в обед получают миску баланды, это может быть «овощной суп», где в алюминиевой миске на 200 миллилитров жидкости плавает одна стружка от сухой морковки, одно колечко лука и капля растительного масла должна быть или ты получишь «уху» это рыбный суп, где плавают две головы от кильки.

На следующий день штрафник получает только одну миску кипятка и 200 граммовую пайку хлеба на целый день.

Сидельцы говорили: «Нас кормят так чтобы не жить, но, и чтобы с голоду не сдохнуть!»

В Камере ШИЗО так же запрещалось иметь при себе любые предметы, даже для принятия пищи, как например ложка или кружка. Баланду и воду штрафник получал в алюминиевой миске, которую через 20 минут надо было обязательно вернуть, обратно шнырю.

Такой метод в пенитенциарной системе Советского союза стали применять при строительстве Беломорканала, которым руководил мошенник из бывших заключенных Нафтали Френкель, который на Соловках быстро «переобулся» и стал сотрудничать с НКВД. Хотя еще первыми лицами государства, такие как Феликс Дзержинский, Ежов, Сталин и другие, будучи революционерами в царской России сами часто находились в тюрьмах и каторгах и понимали психологию заключенных так сказать изнутри и знали, как ломать людей чтобы они были послушными или медленно умирали.

Поэтому такие карательные методы, как например морить голодом, раздеть до гола и держать на морозе или при палящем солнце закрыть его в металлический бокс и т д., все это применялось в Советском союзе официально в рамках закона внутреннего порядка в исправительно-трудовых учреждениях и делалось это для того, чтобы заключенному сломать его волю, и чтобы он ощущал себя беспринципным и послушным ничтожеством.

Чем больше времени находишься в таких условиях, тем чаще в голове крутились мысли о еде, а стоит только задремать, так сразу снятся сны о вкусной домашней пищи и как будто находишься в теплой уютной и родной для тебя обстановке…

Если с чувством голода здесь, в ШИЗО, мне удавалось хоть как-то справляться, то от холода, казалось, не было спасения. Уже несколько дней меня то бросает в жар, то сильно знобит, словно во время эпилептического приступа, скулы сводит судорогой, а тело лихорадит так, что каждый сустав болит и зубы ноют. Длительное переохлаждение и постоянное напряжение пронизывают всё тело острой болью, и в какой-то момент у меня осталось лишь одно желание – отключиться от реальности. Оказавшись на грани безумия, в полубреду, я изо всех сил держался руками за горячую трубу отопления, чтобы хоть немного успокоиться и не потерять самообладание…

Я начал воображать, что нахожусь не в ШИЗО, а где-то далеко, в бескрайней пустыне под ярким солнцем. Казалось, что я стою на вершине бархана, а мимо меня неспешно проходит караван верблюдов. Я мысленно считаю каждого из них и провожаю взглядом: первый верблюд, второй, третий – и так далее…

Постепенно ко мне возвращается спокойствие: дрожь отступает, дыхание становится ровнее, и я вновь могу сделать глубокий вдох…

Фата-моргана

Вдруг до меня доносится знакомый писк, и я поднимаю голову вверх: высоко в небе величественно кружит степной орёл. Радость охватывает меня, ведь я сразу узнаю эту птицу – это тот самый беркут, что однажды видел в детстве на джайлау, в предгорьях Каркаралинска. Тогда я ездил туда вместе с моим другом-казахом, настоящим потомком этих земель, представителем среднего жуза – Аргын. Мы почти каждое лето, накануне нового учебного года, приезжали помогать его старшему брату, который жил с бабушкой и дедушкой в ауле: косили сено, пасли лошадей и наслаждались покоем природы.

Семья моего казахского друга жила в городе по соседству с нами, и наши родители тоже дружили между собой. У них было двое сыновей и маленькая дочь, которой тогда едва исполнилось три года. Мы всегда поддерживали друг друга, делились всем, что у нас было, и были вместе как в радостные, так и в трудные моменты – отмечали праздники, дни рождения и провожали близких в последний путь.

С младшим братом я учился в одном классе, а старший жил в ауле – таков был обычай у казахов: старший внук оставался с бабушкой и дедушкой, чтобы быть им опорой. Он постигал степные ремёсла и, несмотря на то что жизнь кочевников, к которым они принадлежали, со временем изменилась, уклад в аулах оставался прежним, патриархальным и традиционным.

Старший внук обучался мастерству пасти скот – лошадей, коров, баранов, занимался заготовкой сена на зиму, чинил сараи и кошары, устанавливал юрту на пастбище, охотился на дичь, защищал стада от волков и совершенствовал навыки верховой езды. Всё это помогало стать настоящим степным джигитом, защитником рода и умелым наследником большого хозяйства.

Однажды в жаркий день, когда мы уже закончили все дела на джайлау, втроём решили пойти к озеру, чтобы освежиться. В тот момент я впервые увидел необыкновенную птицу – она показалась мне поразительно большой. Кружась невысоко в небе над нашими головами, птица плавно парила с расправленными крыльями, время от времени издавая пронзительный, завораживающий крик…

Я, выросший в городской среде, с восхищением наблюдал за этой птицей, как она легко и властно парила в небе, словно была настоящей хозяйкой этих просторов. Затаив дыхание, я смотрел, как она внезапно сложила крылья и стремительно, подобно стреле, устремилась к земле. Через мгновение она снова взмыла ввысь, держа в когтях небольшого степного зайца, и, быстро набирая высоту, скрылась за горизонтом вместе со своей добычей.

– А что это за птица? – спросил я у старшего брата, который тоже с любопытством следил за её полётом.

– Это орёл, в Казахстане его называют беркутом. Такие птицы часто встречаются в наших степях и горах. Беркут свободен и горд, как и сам казахский народ, – с гордостью ответил он.

Спустя годы я всё больше начал понимать, что имел в виду этот «Сын степи», и чувствую благодарность судьбе за то, что довелось родиться именно среди этих гостеприимных, гордых и свободолюбивых людей.

Кто никогда не побывал в ауле, не видел бескрайних джайлау, не участвовал в скачках байга, не ощущал ветра Сары-Арки на коне, не был на охоте с беркутом, не наблюдал за борьбой «Казахша кюрес», не пробовал бешбармак, казы, куырдак, не лакомился свежими баурсаками, не ел курт, не пил шубат или кумыс, не слышал звука домбры и кюев акынов, не играл в асыки, – тот по-настоящему не познал ни Казахстан, ни душу казахского народа.

Трагическая смерть во время Бурана

Для нас, школьников начальных классов, суровая зима в северном Казахстане воспринималась совсем иначе, чем взрослыми. Мы радовались, когда по радио объявляли о сильных морозах и метелях: минус сорок с лишним градусов, снег, ветер и почти нулевая видимость означали отмену занятий и неожиданные каникулы. В такие дни мы собирались в тёплых подъездах пятиэтажек, придумывали истории, играли в жмурки и проводили время до позднего вечера, ведь многие родители из-за остановки транспорта оставались на работе после смены. Особенно тревожно было тем, у кого дома оставались маленькие дети без присмотра.

Отец моего друга-казаха работал начальником отдела снабжения на одном из предприятий. Как и многие мужчины того времени, он был не прочь выпить, из-за чего, как и мой отец, частенько исчезал из дома на несколько дней, объясняя своё отсутствие служебными командировками. Когда он всё же бывал дома, из-за стен доносились звуки ссор с женой. Мама рассказывала, что её знакомая, работавшая официанткой в ресторане «Орбита», нередко видела там и моего отца, и соседа, в компании сомнительных дам.

Когда их младшая дочь немного подросла, мать моего друга тоже устроилась работать на крупную пищевую фабрику. Порой она приносила домой продукты, которыми могла делиться не только со своими детьми, но и с нами.

Январь выдался особенно суровым: стужа, пронизывающие ветры и сильные метели, которые у нас называют буранами. Видимость в таких условиях падает почти до нуля – едва можно кого ни будь различить дальше вытянутой руки, а порывы ветра с такой силой сносят всё неустойчивое: крыши домов, торговые палатки, мусорные баки и прочее.

В такие дни выходить на улицу было крайне опасно, и подобная погода нередко приводила к трагедиям. Всего за несколько часов буран мог занести снегом дороги и целые населённые пункты. Общественный транспорт полностью останавливался, инфраструктура замирала, а для школьников отменяли занятия. Даже работникам предприятий зачастую приходилось оставаться на рабочих местах до окончания метели.

В тот раз, когда разгулялся буран, мать моего друга была на смене. Её не покидали тревожные мысли о детях, оставшихся дома одних, и она твёрдо решила после работы не оставаться на фабрике, а попытаться вернуться к детям несмотря на непогоду.

Начальник смены которого все звали Степаныч – человек строгий, справедливый и уважаемый за многолетний опыт на фабрике. До пенсии ему оставалось всего несколько месяцев. Его ценили за профессионализм и умение наставлять молодых сотрудников: Степаныч всегда находил время выслушать, дать совет и поддержать в трудной ситуации.

И как сам он потом вспоминал, что заметил её твёрдое намерение и пытался переубедить: «Послушай, в такую непогоду выходить крайне опасно. Видимость почти нулевая, ветер такой силы, что и взрослого человека с ног сбивает. Ты же сама видела, как сегодня днем Сергея, слесаря из соседнего цеха, буквально сдуло ветром, он ударился головой о забор и потерял сознание. Хорошо, рабочие вовремя его заметили, выстроили живую цепь и смогли оттащить обратно в тепло. Подумай о детях – что с ними будет, если с тобой случится беда?»

Она попыталась возразить: – Степаныч, я все время думаю только о детях. Прошу, пойми меня и отпусти. Ты сам отец, дедушка – ведь знаешь, каково это, когда близкие в тревоге. Я не могу остаться на фабрике, особенно сейчас, когда за окном такая метель. Со мной ничего не случится, я подготовилась, у меня есть план, как быстро и безопасно добраться домой.

– Сразу за нашим цехом тянется железная дорога, по которой отправляют продукцию фабрики. Эта ветка ведёт прямо в наш район. Я пойду вдоль рельсов, буду ориентироваться по электрическим столбам – летом не раз возвращалась так домой, знаю, после какого столба нужно свернуть, и через пару сотен метров уже буду у своего подъезда.

Степаныч не сдавался, всё ещё пытаясь убедить её остаться:– Послушай, у меня есть предложение, которое может помочь, – сказал Степаныч. – Давай я позвоню моему сыну, он живёт неподалёку, в соседнем доме. Ему недавно провели телефон, так что я могу отсюда, с фабрики, связаться с ним и попросить зайти к тебе, чтобы присмотреть за детьми. К тому же твой старший сын уже довольно взрослый и наверняка позаботится о своей маленькой сестрёнке. А муж твой, как начальник, возможно, даже приедет домой на служебной машине.

Мать моего друга хотела что-то возразить, но Степаныч продолжил:

– Подумай сама: начальство фабрики предусмотрело всё – есть горячее питание, подготовлены спальные места, чтобы работники могли переждать непогоду в тепле и сытости. Зачем тебе идти сейчас? Подожди хотя бы несколько часов, пока метель не утихнет.

«Нет, я не могу так поступить! Сыну всего девять лет, а дочь ещё совсем маленькая – недавно только начала ходить. Они не привыкли еще дома одни оставаться ночью без взрослых и не лягут спать, будут переживать и ждать меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.