Павел Соболев Патриархат: истоки и древность

Популярный взгляд, будто охотники-собиратели, описанные в разных частях света, являют собой живой образец нашего «доисторического прошлого», в антропологии давно отвергнут. В действительности почти все эти народы имели длительную историю контактов как с европейскими колонизаторами, так и с вооружёнными силами других соседних обществ: бушмены столетиями воевали с бантуязычными скотоводами, а потом и с европейцами; хадза воевали с масаи и с датога; африканские пигмеи натерпелись от бельгийских колонизаторов, а в ещё более раннем прошлом, возможно, и от других соседей; азиатские андаманцы и батек веками терпели набеги малайцев, отлавливавших их для продажи в рабство, а индийские палияр когда-то были вытеснены в горы нагрянувшими скотоводами. Можно ли, зная всё это, утверждать, что дошедшие до наших дней культуры названных народов веками оставались неизменными? Можно ли утверждать, что эти народы всегда были такими эгалитарными и кроткими, как их описывали этнографы XX века? Вероятно, это будет сложно.

«Усмирение» или «интимидация» (т.е. устрашение) – этими терминами в антропологии описывают итоги воздействия какой-либо могущественной силы на аборигенные народы. Для многих ныне известных миролюбием собирателей сохранились описания, как их внутренние враждебные стычки прекращались только с приходом колониальных европейский администраций. Насилие, как известно, является монополией государства, но для монополизации ему приходилось сделать некоторые шаги. У бушменов !кунг в зонах активного взаимодействия со скотоводами банту и колониальными властями число внутригрупповых убийств оказывалось ниже, чем в более изолированных районах, где бушмены были предоставлены сами себе [54: 35]. Это приводило учёных к мысли, что условное миролюбие бушменов второй половины XX века стало результатом относительно недавнего периода «покоя», установленного колониальной администрацией после 1935 года: этому предшествовали многие десятилетия кровавых контактов. Исследователи парагвайских охотников-собирателей аче подчёркивают, что уровень насильственных смертей у этого народа был очень высок – выше, чем у бушменов !кунг или даже у легендарных «свирепых» яномамо. Учёные предполагают, что это различие может быть обусловлено тем, что выборка аче - единственная из трёх, которая описывает группу до плотного контакта с внешним миром. Попросту говоря, в отличие от !кунг и яномамо аче не успели испытать достаточного вмешательства «государственного уровня, которое регулировало бы уровень насилия внутри общества» [210: 165]. В этом плане интересны аборигены Австралии, папуасы некоторых районов Новой Гвинеи и аборигены Огненной Земли: именно они были теми редкими народами, кому посчастливилось столкнуться с преобладающей силой (в лице европейцев) одними из последних. При этом, совпадение или нет, но именно эти народы славились своей воинственностью по отношению друг к другу, а также ярким мужским господством по отношению к женщинам. Это может наталкивать на определённые мысли.

Анализ социальных отношений австралийского народа марту показывает, что контакт с западной цивилизацией (в лице христианских миссий и фермеров на фронтире) увеличил автономию женщин и даже привёл к возможности расторжения брака по их воле, что ещё в недавнем прошлом было просто немыслимо [313]. Аналогичное и с аборигенами Огненной Земли: если путешественники 1830-1880-х годов подробно описывали, как мужчины захватывали жён путём набегов на соседние группы, и браки по личной симпатии были исключением, то уже в 1920-х исследователи писали о совершенно ином тренде: «И юноша, и девушка имели полную свободу выйти замуж за избранника своего сердца» [193]. Нельзя не вспомнить и тайные мужские ритуалы, в которых мужчины наряжались в духов и терроризировали женщин, порой даже убивая их (о чём подробно будет рассказано в соответствующей части книги): на рубеже XIX-XX веков такие ритуалы были описаны у охотников-собирателей по всей планете, но уже к середине XX века от них не осталось и следа – как и практики воинственных набегов с захватом женщин, такие жестокие мужские ритуалы повсюду испарились в ходе контакта с западной цивилизацией.

Трудно сказать, судьба какого ныне эгалитарного народа сложилась наиболее трагично, но бушменов в XVIII-XX веках могло быть уничтожено до 200-300 тысяч человек, и расправы над ними со стороны белых поселенцев были обычным делом даже в начале XX века. Бушменов отстреливали для продажи их скелетов американским музеям, но чаще всего – за их угрозу скотоводческим фермам. На бушменов устраивали облавы с собаками, сжигали заросли вместе со спрятавшимися в них людьми, травили и без того редкие в пустыне источники воды, что обрекало бушменов на смерть. Сейчас сложно представить, что в XVIII-XIX веках в противостоянии колонистам бушмены образовывали крупные воинственные группы численностью до тысячи человек. «Их возглавлял, порой безжалостно, военный вождь, проводивший партизанские рейды… Иногда они были на лошадях и вооружены не только охотничьими луками, но и огнестрельным оружием, отнятым у поселенцев» [189: 149].

Но и до столкновения с европейцами бушмены веками участвовали в конфликте с народами скотоводов, однажды пришедшими в эти края. Было ли при этом бушменам дело до сохранения своих древних укладов? К середине XX века осталось лишь около 10% от всей популяции. Народ был почти уничтожен и загнан в угол, следовательно, полагать, что на протяжении всей своей истории, тысячелетиями, он жил именно так, как зафиксировали этнографы XX века, кажется неаккуратным предположением. У многих групп бушменов известны легенды о Цагне (Кагне) – богомоле-трикстере, главном герое их фольклора, но вот у южных бушменов !ко таких легенд нет, зато есть почтительное отношение непосредственно к самим богомолам, что может указывать, что когда-то легенды о Цагне бытовали и здесь, но были утрачены. Современной бушменологией существование когда-то в древности большой панбушменской культуры (то есть общей для всех бушменов) общепризнано [121: 84], - просто однажды большой народ был расколот на разные группы, часть из которых к нашему времени уже вовсе исчезла. Всегда ли бушмены были кротким эгалитарным народом, который застали исследователи XX века? Не могли ли длительные кровопролитные столкновения с пришельцами разрушить давнюю культуру бушменов, сохранив от неё лишь осколки?

В далёком 1916 году свидетелем умопомрачительной межгрупповой резни у бушменов !кунг стал немецкий колонист. По его словам, в ссоре из-за добытой дичи один бушмен убил другого, после чего на рассвете лагерь обидчика был атакован отрядом вооружённой родни и друзей погибшего. С яростными криками нападавшие стрелами, копьями и дубинками без разбора убивали мужчин, женщин и детей. Одна женщина с младенцем почти спаслась, но стрела вонзилась ей в бок, и та бросила ребёнка; преследователи со «звериным воем» разбили ему череп, а затем убили и мать. В конце нападавшие сожгли все хижины и оставили тела врагов на съедение гиенам. Это описание никак не вязалось с образом «безобидных людей», активно популяризированным с конца 1950 годов, и среди антропологов развязалась дискуссия, насколько реальным мог быть приведённый инцидент: одна часть исследователей принимала его за подтверждение агрессивного поведения !кунг в прошлом, а другая с различными оговорками ставила под сомнение [190]. Между тем интересно, что ещё в начале 1850-х легендарный миссионер Давид Ливингстон встретил старого бушмена, в приватной беседе признавшегося, как в былые годы (то есть ещё ближе к началу XIX века) участвовал в набеге на группу «мятежных бушменов», среди которых убил пятерых: «Двое, - сказал он, загибая пальцы, - были женщинами, один мужчиной, а двое другие - молодняком». При этом старик, очевидно, ничуть не сожалел о случившимся и даже бравировал: «я был очень ловким малым» [237: 159].

Пока некоторые антропологи XX века пытались объяснить эти старые описания кровожадности бушменов тем, что то было лишь временным их «очерствлением» под действием насилия со стороны соседних племён скотоводов и европейских колонизаторов, другой путешественник всего через пару лет после Ливингстона писал, что «среди бушменов женщина слишком часто становится злейшей причиной войны» [113: 143]. То есть речь о том, что для бушменов были характерны стычки из-за женщин и, вероятно, имели место межгрупповые набеги с целью захвата жён – практика, характерная для охотников-собирателей по всему миру до прихода любых колонизаторов (как увидим дальше, даже в 1950-х бушмены помнили, что прежде брали жён силой).

Поэтому, когда сторонники «мирного» взгляда на культуру бушменов пишут, что к середине XX века после прекращения всех потрясений те лишь «вернулись» к эгалитарным и мирным формам жизни, важно понимать, что никаких оснований для уверенности в этом нет. С таким же успехом бушмены могли не «вернуться» к этому состоянию, а оказаться в нём впервые. Нюанс в том, что просто не существует описания бушменов до колонизации, в состоянии «исходного покоя» - описания начались именно при колонизации, а значит, сразу в условиях, когда на бушменов была объявлена фактическая охота. Соответственно, просто не было периода, кроме как с середины XX века, когда бы бушмены жили без стычек с внешним миром. И именно это даёт основание сторонникам «воинственного» взгляда на культуру бушменов утверждать, что потрясения минувших столетий как раз «усмирили» их, изменили их пыл и традиции. Но и это не бесповоротно. Когда уже в 1960-е исследователь пытался узнать, почему в выяснении внутригрупповых отношений бушмены используют всё те же отравленные стрелы, что и на охоте, а не стрелы без яда (чтобы снизить риск убийства), один из бушменов дал простой ответ: «Мы стреляем отравленными стрелами, потому что у нас горячие сердца, и нам очень хочется кого-нибудь убить» [232: 125].

Пигмеи центральной Африки – другой народ собирателей, считающихся эгалитарными. Но и они веками взаимодействовали с пришлыми земледельцами-неграми, с которыми позже не только установили обмен добываемой дичи на продукты земледелия, но и стали скрещиваться – в некоторых популяциях пигмеев примесь соседей достигает 50%. В науке давно идёт спор, можно ли считать пигмеев вассалами соседей-земледельцев, или же это просто пример взаимовыгодного сотрудничества. Тот факт, что для негроидных соседей в языках пигмеев сохраняются оскорбительные названия, тоже может о чём-то говорить. В XX веке большинство групп пигмеев уже в значительной степени говорили на суданских языках и языках банту. Большой удар пигмеи получили на рубеже XIX-XX веков при бельгийском господстве, когда их тысячами угоняли на сбор каучука, а детей отправляли в зоопарки Европы. Солдаты колониальных властей не щадили маленький народ, и сколько всего пигмеев было уничтожено за время бельгийского господства, никто не знает.

Народ хадза́ Восточной Африки, который наука «открыла» одним из последних, возможно, избежал ранних контактов с европейцами, но точно веками контактировал с соседними земледельцами и скотоводами, причём с последними (особенно с воинственными масаи) контакты были настолько кровопролитными, что, по данным генетики, в конце XIX века популяция хадза даже прошла через «бутылочное горлышко», то есть значительное сокращение численности. Предания хадза сохранили память о тех событиях: «У нас было очень много людей, и наши владения простирались от Усукумских гор до склонов Ольдеани. И вот однажды к нам явились масаи. Они пришли сверху, с полуночных гор Тсаузаго. Неподалеку от Эяси масаи столкнулись с хадзапи и почти всех их уничтожили» [62: 73]. Во второй половине XX века исследователи описывали культуру хадза как эгалитарную: мужчины и женщины были равны, вождей не было. Но, как будет показано дальше, эта картина была сильно преувеличенной, что антропологи позже начали признавать. Достаточно лишь углубиться в предания самих хадза, чтобы понять, что в былые времена они были заметно другими. В 1930-е рассказы этого народа собрал Людвиг Коль-Ларсен, и из них следовало, что раньше хадза воевали не только с соседними скотоводами, но и друг с другом, причём делали это с интересом.

«С давних пор отдельные орды хадзапи воюют между собой. Так, орда, что живёт здесь, в Манголе, идёт к орде, живущей в другой стороне, в Лубиро, по приходе на место люди выбирают какого-нибудь мужчину. Он подходит к жителям Лубиро и говорит:

- Мы пришли победить вас!

Кто-нибудь из лубирцев отвечает:

- Ну что ж! Раз вы пришли, мы охотно сразимся с вами».

Предания рассказывают, как хадза убивали женщин друг друга, а также то, что некогда были мужчины, которых народ наделял ролью вождей: «Ты должен быть первым среди нас!» ликовали хадза в преданиях, одаривая нового предводителя перьями страуса. О культурном герое по имени Индайя говорили «это он был нашим первым вождём». И да, хадза, как и охотники-собиратели по всему миру, враждовали из-за женщин [62: 135].

В русскоязычной науке о хадза писала главным образом Марина Бутовская, и в ранних её статьях народ этот представал именно как эгалитарный. Лишь в более поздних работах учёная признавала: «сегодня следует пересмотреть конвенциальные представления об обществах бродячих охотников-собирателей как об обществах в высшей степени эгалитарных и не проявляющих интереса к богатству» [31], а в книге «Антропология пола» 2013 года открыто использовала термин «лидеры» применительно к обществу хадза, отмечая, что лидерство в некоторых случаях подчёркивается обладанием несколькими жёнами, а также то, что, вопреки стереотипу, лидеры порой всё же могут принимать решения за всех членов группы или устанавливать определённые правила поведения в рамках своей группы (с. 122).

Южноиндийские собиратели палияр (палиян), славящиеся своим миролюбием и равенством полов, также давно говорят на тамильском языке – языке своих соседей-земледельцев. Археология показывает, что около 3 тысяч лет назад пришлые народы стали теснить палияр из исконных мест в непривычные им горы [286], что почти наверняка означает конфликты в древности. К тому же, как отмечают антропологи, у палияр удивительным образом отсутствовали инициации и деление на половозрастные группы, что является общей чертой почти всех человеческих обществ, и это также можно расценивать как утрату народом своей исконной культуры.

Другой эгалитарный народ Азии - филиппинские аэта (агта), миролюбие которых и равенство полов часто упоминаются. Важным оказалось, что аэта не жили изолированно или независимо от соседских народов, как считалось в науке до 1980-х. Поздние исследования установили, что аэта плотно взаимодействовали с земледельческими народами не просто веками, но и тысячелетиями: более 5 тысяч лет назад Филиппины стали заселять австронезийские народы, что в итоге привело к тому, что современные аэта также говорят на их языках и имеют от 10 до 30% примеси их генов, что указывает на экстремальную плотность контактов. Считается, что уже около 3 тысяч лет назад аэта отошли от своего чисто охотничье-собирательского образа жизни и перешли на симбиотическую связь с новыми соседями, наладив с ними обмен. Мало того, испанские хронисты середины XVIII века описывали, что некоторые аэта даже сами занимались земледелием [204: 216]. Но самое интересное, что жители окрестных городов очень боялись аэта: испанские записи полны упоминаний о том, что аэта не были тихонями, а воевали с горожанами, угрожали им и убивали (с. 202-207). Разные записи гласили: «они, несомненно, убийцы, которые беспокоят всю округу», «бедные жители Касигурана, угнетённые и напуганные этими дикарями или исчадиями ада... [Убийства], это бесконечная история...». Местные филиппинцы так боялись аэта, что даже всегда ходили «с щитами, копьями и стрелами, куда бы они ни пошли». Таким образом, картина умиротворённого народа, описанная в последние полтора века, могла быть очень далёкой от реальности былых столетий.