Павел Смолин Мусбат 79

Глава 3

Глава 3

Подъём в пять означал что в четыре уже никто не спал.

Это не обсуждалось — казарма просто начала шевелиться сама, без команды. Кто-то кашлял, кто-то шуршал снаряжением в темноте, кто-то лежал тихо но было слышно по дыханию что не спит. Я лежал и слушал этот звук — двадцать человек которые ждут.

Когда Барсуков включил свет и сказал «подъём» — все уже сидели.

Одевались молча. Это была другая тишина чем обычная утренняя — не сонная, а сосредоточенная. Каждый делал своё: проверял снаряжение, затягивал ремни, укладывал магазины. Бахтиёр зачем-то перебрал содержимое вещмешка, сложил обратно, снова перебрал. Фарид сидел на нарах уже одетый — просто сидел, руки на коленях, смотрел в стену. Довлет чистил затвор автомата — хотя чистил его вчера вечером, и позавчера тоже.

Я смотрел на них и думал что у каждого свой способ справляться с ожиданием.

Потом взял свой АКМ и начал чистить тоже. Не потому что нужно было — потому что руки должны быть заняты.

Барсуков прошёлся по казарме. Смотрел молча — на снаряжение, на лица, на руки. Нигде не остановился, ничего не сказал. Дошёл до конца, вернулся.

— Через час выдвигаемся, — сказал он. — Поесть успеете. Идите.

Столовая в пять утра выглядела иначе — меньше народу, тише, свет казался резче. Каша та же, чай тот же. Я ел и почти не чувствовал вкуса.

Рядом сел Довлет. Поставил миску, посмотрел на еду.

— Ел бы, — сказал я.

— Ем, — сказал он и взял ложку.

Через стол Бахтиёр жевал механически, не читал ничего — первый раз без книги. Смотрел в миску.

— Ты знаешь куда идём? — спросил он не поднимая взгляда.

— Нет, — сказал я.

— Я тоже нет. — Он пожевал. — Мой отец говорил что самое тяжёлое в любом деле — это когда не знаешь что будет, но знаешь что что-то будет.

— Твой отец много говорил, — сказал я.

— Он профессор, — сказал Бахтиёр. — У них работа такая — говорить.

Довлет ел молча. Потом сказал:

— Юра Савельев сегодня опять не спал. Ходил курить три раза.

— Ты считал? — спросил Бахтиёр.

— Слышал, — сказал Довлет. — Он тяжело ходит.

Больше за завтраком не разговаривали.

— — —

В шесть утра нас построили у боксов с техникой.

Колесов стоял перед строем — невысокий, плотный, с тем особым спокойствием хорошего офицера который умеет не показывать что думает. Рядом Верёвкин — прямой, аккуратный, руки сцеплены перед собой.

— Задача, — сказал Колесов. — Батальон обеспечивает блокирование объекта и подавление охраны. Объект — правительственная резиденция. Время «Ч» — двадцать один час. До выдвижения — проверка техники, получение боеприпасов, личная подготовка. Вопросы по задаче?

Вопросов не было. Никто не спросил какая это резиденция и чья — в армии не спрашивают то на что не ответят.

— Добавлю, — сказал Верёвкин. Его голос звучал чуть торжественнее обычного. — Сегодняшняя задача — это выполнение интернационального долга. Афганский народ просит о помощи. Мы эту помощь оказываем. Это нужно помнить каждому из вас.

Строй молчал.

— Разойтись, — сказал Колесов.

Я шёл к технике и думал что Верёвкин верит в то что говорит. Это было видно — не по словам, по тому как он держал спину. Человек у которого есть ответы на все вопросы. Это делало его одновременно надёжным и опасным.

— — —

День тянулся.

Проверяли технику, получали боеприпасы, чистили оружие снова. Барсуков гонял по нормативам — разборка, сборка, снаряжение магазинов. Делал это не потому что не верил в нашу подготовку, а потому что занятые руки — это лучшее от чего он мог нас защитить в эти часы.

В середине дня Фарид отошёл в сторону, расстелил куртку и встал на колени.

Несколько человек оглянулись. Потом отвернулись и занялись своим. Барсуков посмотрел — коротко — и тоже отвернулся.

Я смотрел как Фарид молится. Тихо, сосредоточенно, лоб касается куртки. Точно так же как дед Хасан касался вытертого коврика. Разные люди, разные годы, одно движение.

Он поднялся, подобрал куртку, вернулся к работе.

— Каждый по-своему готовится, — сказал Бахтиёр тихо, рядом со мной.

— Ты как готовишься?

— Никак. — Он помолчал. — Читал раньше. Сейчас не читается. — Он посмотрел на свои руки. — Наверное это и есть страх. Когда читать не можешь.

— Наверное.

— А ты?

— Я думаю, — сказал я.

— О чём?

— О том что будет. Просто думаю.

Бахтиёр посмотрел на меня с тем аналитическим взглядом которым смотрел на Верёвкина.

— Ты странный, Ильясов, — сказал он.

— Знаю.

— Это не плохо. — Он взял автомат. — Просто странный.

— — —

В восемь вечера нас накормили — по второму разу, горячим. Это было признаком что скоро. Когда кормят дважды — значит неизвестно когда следующий раз.

Я ел и смотрел на людей вокруг.

Рота была разная — узбеки, таджики, туркмены, несколько русских офицеров. Двадцать, двадцать один, двадцать два года. Большинство призывались из маленьких городов и кишлаков. Большинство никогда не были в бою. Большинство не знали что именно сегодня ночью будет написано в учебниках.

Я знал. И молчал.

Это было тяжело по-своему.

После ужина Барсуков собрал отделение у казармы.

— Слушайте, — сказал он. Негромко, как всегда. — Сегодня будет тяжело. Это не учения. Там будут стрелять. По нам. — Он помолчал. — Вы знаете что делать. Держитесь кучно. Не отставайте. Если кто упал — кричи. — Ещё пауза. — Всё.

— Всё? — переспросил Бахтиёр.

— Всё.

— А слова про интернациональный долг?

Барсуков посмотрел на него.

— Верёвкин уже сказал, — ответил он. — Я добавить нечего не имею.

Бахтиёр кивнул. Это было правильным ответом — в том смысле что другого ответа и не требовалось.

— — —

В двадцать один ноль-ноль колонна тронулась.

Я сидел в БТРе — третий справа, между Довлетом и молчаливым узбеком с густыми бровями. Двигатель гудел, броня вибрировала. Через щели — тёмный Кабул, редкие огни, силуэты домов. Потом огней стало меньше, потом совсем не стало — выехали за город.

Никто не разговаривал.

Довлет сидел неподвижно. Бахтиёр — я видел его через двух человек — смотрел в пол. Фарид — глаза закрыты. Спит или молится — не разобрать.

Я знал куда мы едем. Тадж-Бек, дворец на холме к югу от Кабула. Охрана — около двух тысяч человек. Нас — сто пятьдесят четыре плюс спецназ КГБ.

В учебнике это занимало полстраницы.

Здесь — бронированная коробка, темнота, запах солярки и людей, и рядом Довлет который жуёт что-то даже сейчас.

— Довлет, — сказал я тихо.

— Да.

— Ты всегда что-нибудь жуёшь?

— Нет, — сказал он. — Только когда жду.

— А что помогает?

Он подумал.

— Жевать, — сказал он серьёзно.

Я почти засмеялся. Не засмеялся — не время — но почти.

Колонна остановилась. Двигатели заглохли один за другим.

— Приготовиться, — сказал Барсуков.

— — —

Первые секунды были тишиной.

Мы стояли снаружи — холод, темнота, силуэты деревьев. Дворец наверху холма, освещённый прожекторами. Красивый — я отметил это почти машинально. Большой, светлый, колонны. Не то что я ожидал по фотографиям из учебника.

Потом всё началось сразу.

Свет погас — кто-то вырубил электричество в точно запланированное время. В ту же секунду — очереди справа, далеко, потом ближе, потом совсем близко. Трассеры в темноте — красные нити, злые, короткие. Крик команды. Барсуков уже бежал и орал что-то, все двигались, и я двигался тоже — тело Рината знало как бежать с оружием, ноги несли сами.

Склон был крутой и тёмный. Я бежал и скользил на мёрзлой траве и думал о том что сейчас главное — не упасть, всё остальное потом. Слева мелькнул Довлет — бежит ровно, как будто по плацу, только быстрее.

Очередь прошла справа — щелчки по камням, фонтанчики в темноте. Я упал, перекатился за камень — небольшой, но лучше чем ничего. Рядом с грохотом упал кто-то ещё. В темноте не разобрал кто.

— Вперёд, не залегать! — Барсуков где-то справа.

Я встал и побежал.

Это был не героизм — это был расчёт. Лежать на открытом склоне хуже чем бежать. Движущуюся цель труднее взять. Нужно добраться до стены. Академия генштаба, второй курс, тактика малых подразделений.

Работало. Это было неожиданно важное открытие.

Стена — тёмная, каменная. Я влетел в неё плечом, прижался. Рядом — Довлет, ещё двое. Сердце колотилось так что казалось слышно снаружи. Я дышал и считал — раз, два, три — старый способ успокоиться который придумал не я, но который работал.

Правее — вспышка. Граната или РПГ. Потом один крик, короткий, и тишина.

Я выглянул из-за угла.

Дворец горел — одно крыло, рыжий огонь в окнах, дым. Внизу по склону шли БТРы, молотили из пулемётов по периметру. Со стороны главного входа — плотные автоматные очереди, близко.

— Ильясов! — Барсуков возник из темноты, схватил за плечо. — Живой?

— Живой.

— Второй вход. Боковой. За мной. — Он уже двигался.

Я пошёл за ним.

— — —

Второй вход — низкая дверь в боковой стене, уже вышибленная кем-то. Внутри темнота, запах дыма, где-то глубоко — очереди, глухие, сквозь стены.

Барсуков впереди — плечом к стене, ствол вперёд. Я за ним. Ещё двое следом.

Узкий коридор. Двери по бокам, закрытые. Под ногами что-то хрустело — стекло. Где-то наверху — бегущие шаги, кричали что-то на фарси.

Барсуков шёл быстро. Я повторял его движения и понимал что делаю это не только из памяти Рината — из своей тоже. Движение по зданию под огнём — это входило в практические занятия на третьем курсе. Инструктор Харченко, коренастый мужик со шрамом через всю щёку, говорил: здание любит тех кто движется. Стоишь — мишень. Двигаешься — охотник.

Дверь в конце коридора открылась сама — выскочил человек в форме, без оружия, руки вверх, что-то закричал.

Барсуков остановился — доля секунды.

— Сдаётся, — сказал я. — Не стреляй.

Барсуков оглянулся. Коротко, быстро.

— Вяжи.

Я связал афганца своим ремнём — руки за спину, быстро. Тот стоял смирно, смотрел в пол. Молодой — лет восемнадцать, не больше. Трясся немного.

— Сиди здесь, — сказал я ему. По-русски, он не понял — но понял интонацию.

Мы пошли дальше.

— — —

Снаружи, через фасадный выход, бой был в полном разгаре.

БТРы у подножия холма — один горит, рыжий огонь, черный дым. Стрельба со всех сторон. Прожектора уже погашены или разбиты, темнота нарушается только вспышками и трассерами.

Я прижался к колонне и огляделся.

Довлета нет — не вижу. Фарида нет. Бахтиёра нет. Видел Барсукова — кричит что-то в рацию. Видел бойцов которые перебегали от укрытия к укрытию. Видел на земле — двоих, неподвижных.

Один лежал неудобно, боком, рука вывернута.

Я посмотрел на него одну секунду. Потом отвернулся.

Первый убитый которого я видел не на картинке.

Я выдохнул, навёл ствол в сторону откуда шли вспышки, начал стрелять. Короткими очередями, по три патрона — не думал, просто работал. Это тоже было из академии: в бою думать некогда, автоматизм должен работать сам.

Работал.

Время шло кусками — то тянулось когда лежал и ждал, то пропадало когда двигался. По учебнику штурм занял около сорока минут. Поверить в сорок минут было невозможно — казалось и дольше и короче одновременно.

Потом стрельба стала реже. Потом — редкие одиночные где-то далеко.

Потом тишина.

Относительная тишина — горел БТР, трещало и лопалось в огне, кто-то кричал медиков. Но бой кончился.

— — —

Я сидел на ступенях у входа во дворец.

Небо начинало светлеть — тот предрассветный серый который ещё не рассвет. Было очень холодно. Я сидел и смотрел вниз по склону и ни о чём не думал — просто смотрел.

Рядом опустился Довлет. Живой — это слово пришло само, и с ним стало чуть легче.

— Нормально, — сказал он.

— Нормально, — согласился я.

Помолчали.

— Юра, — сказал Довлет.

Я уже знал что он скажет.

— Видел, — сказал я.

— Там лежит. — Он смотрел вниз по склону. — Мы с ним в одном автобусе ехали. Из Ашхабада. Он хотел на механика.

Я не нашёл что ответить. Ничего подходящего не было.

— Буду знать, — сказал я наконец.

Глупо. Но Довлет кивнул — как будто это был правильный ответ.

Из дворца вышел Бахтиёр. Живой, с ободранным коленом, без шапки. Тетрадь торчала из кармана — сунул впопыхах наверное ещё до выхода. Посмотрел на нас, сел рядом. Помолчал.

— Я думал, — сказал он тихо, — что знаю как это будет. Читал. Слышал. Отец рассказывал про войну — теоретически. — Пауза. — Не знал.

— Никто не знает, — сказал я.

— Ты знал. — Он посмотрел на меня. — В коридоре — ты сказал Барсукову не стрелять. Ты увидел что афганец сдаётся. Я бы не увидел.

— Повезло, — сказал я.

— Ты уже во второй раз говоришь что повезло, — сказал Бахтиёр. — Люди которым везёт обычно не замечают что им везёт. Ты замечаешь.

Я не ответил.

Бахтиёр вынул тетрадь — не открывая, просто держал в руках.

— Не пишется? — спросил я.

— Нет. — Он убрал тетрадь обратно. — Потом. Когда — не знаю.

Фарид появился последним — со стороны западного крыла где горело сильнее. Гимнастёрка порвана на плече, лицо в саже. Сел прямо на землю напротив нас.

Мы смотрели на него.

Он смотрел на дворец. Дворец дымил. Огонь в западном крыле уже почти догорел, только тлело.

— Сколько наших? — спросил Фарид.

— Считают ещё, — сказал я.

Он кивнул. Опустил голову. Что-то сказал тихо — я не разобрал языка. Долго молчал.

— Верёвкин доволен, — сказал вдруг Бахтиёр.

Мы посмотрели на него.

— Вон стоит, — кивнул Бахтиёр.

Я повернул голову.

Верёвкин стоял чуть в стороне, у стены. В руке — планшетка. Писал что-то — быстро, сосредоточенно. Лицо — да, Бахтиёр был прав — удовлетворённое. Не злорадное, не жестокое. Просто — задача выполнена, теперь документация.

— Донесение, — сказал я.

— Наверное, — сказал Бахтиёр. — Он хороший человек?

— Не знаю, — сказал я.

— Я тоже не знаю. Это странно — не знать хороший ли человек который рядом.

Довлет посмотрел на Верёвкина. Потом отвернулся.

— Плохое место, — сказал он.

— Верёвкин?

— Он. — Довлет пожал плечами. — Плохое место в жизни — когда радуешься когда другие умерли. Даже если правильно умерли.

Никто не возразил.

Рассветало над Кабулом. Дворец Тадж-Бек дымил. Где-то внутри, за тяжёлыми дверями, лежал Амин. Операция «Шторм-333» выполнена — это я знал точно, из своей памяти, из учебника. Пункт первый нашей войны закрыт.

Барсуков появился через полчаса. Собрал роту — или то что от неё осталось — у восточной стены.

— Потери роты, — сказал он. Голос рабочий, без интонации. Достал мятую бумагу. — Убитые. Рядовой Савельев Юрий Андреевич.

Довлет рядом со мной не пошевелился.

— Рядовой Назаров Бахром Исмаилович.

Кто-то в строю тихо выдохнул.

— Рядовой Курбанов Алишер.

Пауза.

— Раненые: рядовой Петренко, рядовой Исмоилов, рядовой Ташматов. Эвакуированы.

Барсуков сложил бумагу. Убрал в карман.

— Остальные живые. — Он посмотрел на строй. — Это хорошо.

Больше не сказал ничего. Развернулся, пошёл к офицерам.

Я стоял и смотрел ему в спину.

Три человека. Три из нашей роты. А всего — семьдесят девять. Это двадцать шесть таких вот списков, двадцать шесть раз «остальные живые».

Рядом Фарид опустил голову и что-то сказал тихо — по-узбекски или по-арабски. Я не разобрал слов. Понял интонацию.

Довлет стоял прямо, смотрел прямо, лицо без выражения. Потом повернулся ко мне.

— Ты говорил — выучится.

— Говорил.

— Не выучился.

Я не ответил.

Довлет кивнул — как будто это был ответ — и пошёл в сторону казармы.

Солнце вставало над Кабулом — бледное, далёкое, зимнее. В городе начинался обычный день: люди шли, открывались лавки. Они уже знали что ночью что-то случилось — или узнают скоро.

Я смотрел на это утро.

Семьдесят девять — это больше не была цифра из учебника.

Это были три имени в мятой бумаге в кармане Барсукова. И ещё шестьдесят шесть таких же бумаг, в других карманах, в других ротах.

Это был первый день.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.