Павел Чекалин Последний день в мае

– Да, уже начинается обед, – ответила воспитательница, принимая мою руку, чтобы удобнее подняться.

Когда мы вернулись в помещение, дети уже кушали. Они сидели в общей столовой за небольшими квадратными столиками по четыре человека и с аппетитом уплетали суп со вторым блюдом, постукивая ложками. Кроме этих звуков, царила полная тишина, что являлось прямым следованием известного принципа: «Когда я ем, я глух и нем», к которому ребят старательно приучали.

Кроме Инны и Владилена, за ребятами присматривали ещё несколько женщин, которые также присутствовали на прогулке.

Но особенно удивило меня то, что дети, окончив обед, сознательно приступали не только к уборке своего места, но и самостоятельному мытью посуды за собой, и уже после отправлялись готовиться ко сну.

Когда ребята окончили свои дела, довольная нашим трудом Арина Андреевна осмотрела собранные и расставленные кроватки, позвав нас с Владиленом в свой кабинет.

Покинув группу и спустившись на первый этаж, мы добрались до её рабочего помещения. Это была небольшая комнатка с компактным окном и лампой, которая обеспечивала хорошее освещение. В комнате не было ничего лишнего – только самое необходимое: письменный стол, стул, небольшой шкаф, раскладная кровать и портрет Железного Феликса, который украшал недавно покрашенную стену.

На столе находились тетради с множеством заметок и записей, пара сложенных книг по педагогике, несколько карандашей и перьевых ручек.

Едва Арина Андреевна вошла в комнату, она тут же открыла шкаф, достав из него купюры, пересчитав которые, она обратилась к нам:

– Товарищи, вы очень помогли нам, и я считаю, что будет неправильно с моей стороны, если помимо обычной благодарности, мы не оплатим ваши труды. Возьмите эти деньги, тут по двадцать пять рублей каждому.

– Прошу меня простить, но я не могу принять, – начал Владилен, – давайте лучше вручим всю сумму Ярославу. Он лицо в городе новое, и такая сумма ему не помешает. Что скажешь, друг?

– Честно, не знаю… уместно ли это? Ведь трудились мы вместе, а получает лишь один, – ответил я.

– Так правильно, не сомневайся, – продолжил философ, – Арина Андреевна, чтобы никого не обидеть, а также поступить более честно, давайте передадим всю сумму Ярославу.

– Воля ваша, Владилен Владимирович! Прислушаюсь к вашему голосу разума, который еще ни разу не подводил, – согласилась воспитательница, с улыбкой вручив мне всю сумму, – прошу принять, Ярослав, и добро пожаловать в Москву!

– Благодарю вас, Арина Андреевна! – ощутив прилив радости, ответил я, взяв купюры.

– Вот и славно! – воскликнула она, увидев согласие, – Владилен, по поводу ремонта беседок, мы с вами свяжемся чуть позже.

– Разумеется, Арина Андреевна! – согласился Сухарев, кивнув головой – я уведомлю комсомольскую организацию и мы примемся готовиться и ждать звонка, а сейчас нам пора. До свидания!

Во дворе нас встретила Инна, которая, едва Сухарев появился перед её глазами, встретила его нежной улыбкой, и, взявшись за руки, они отправились в сторону выхода, а я последовал за ними.

Гуляя по окрестностям вместе с ней, Сухарев становился спокоен, и мне показалось, что в такие минуты его переставали волновать сложные философские вопросы об устройстве и развитии человеческого бытия. Находясь рядом с возлюбленной, он был просто счастлив, а меня радовало, что юноша не замыкается на своём предмете, и, встречаясь с этой девушкой, он направляет полученные знания во благо окружающего его коллектива.

Вскоре пришло время прощаться, и я, оставив их наедине, задумался о том, какие цветы купить завтра для Ани и будет ли это уместно с моей стороны.

Спустя пару минут Владилен вернулся с абсолютно счастливым лицом, и мы принялись ждать автобус до дома.

– Вы очень красиво смотритесь вместе, – произнёс я в его сторону.

– Спасибо, она чудесная, и мы вместе еще со школы, – добавил философ, не скрывая улыбки.

– Вы уже построили совместные планы на будущее?

– Конечно! – обрадовался товарищ, – когда я окончу учёбу, то непременно сделаю ей предложение, а до той поры мы договорились сосредоточиться на получении профессии.

– Уверен, у вас получиться чудесная семья, – ответил я.

– Благодарю! – весело промолвил Сухарев, – вы же завтра с Аней собрались в поэтический клуб?

– Да, но не переживай, я обязательно провожу её до дома после собрания…

– В этом я не сомневаюсь, Ярослав, – прервал меня Владилен, – я хочу заранее тебя предостеречь, что публика там встречается своеобразная, иногда и не советская вовсе, а лишь конспирируется под пролетарских авторов, и не со всеми стоит вести общение. Поэтому прошу быть внимательнее и в случае чего оградить Анюту от всяких болтунов. Хорошо?

– Разумеется! Я стану держать ухо востро, и если что, сразу огражу твою сестру.

Постояв в тишине некоторое время, мы дождались автобуса и, заняв излюбленные места, пустились в сторону общежития.

4.

На следующее утро я вновь поднялся по армейскому распорядку, опередив Сухарева.

Конечно, до нашей встречи с Аней оставался целый день, но я уже сейчас с трудом находил себе места, ожидая этого момента. Меня необъяснимо тянуло к этой девушке, и хотя дома, у меня находилось несколько одноклассниц, с которыми мы ладили очень хорошо, но они не вызывали у меня таких эмоций, которые я испытывал на протяжении недели.

Чтобы хоть как-то ускорить время, я отправился на местный стадион и, совершив пробежку с зарядкой, чтобы успокоить мысли, я получил обратный эффект, чувствуя, что при беге я невольно ускорялся и всё куда-то спешил, поэтому, проведя там около сорока минут, я побежал готовиться к посещению клуба.

Когда я вернулся, то сразу попросил у коменданта утюг, разогрев который, я помчался в комнату готовить одежду к выходу.

– Ничего себе! – удивился только, что проснувшийся товарищ, – ты прямо с утра решил готовиться?

– Так точно! Чтобы никуда не спешить и всё успеть, решил подготовиться к выходу заранее, – доложил я, – Владилен, скажи, а как общаться с писателями, если меня спросят о чём-либо? Просто я не хочу показаться на их фоне…

– Расслабься! – с улыбкой перебил меня философ, – они такие же люди, как и ты, просто сочиняют истории и не более. Гораздо интереснее, что, по слухам, сегодня в их сообщество намеревался явиться сам Уваров!

– Кто таков? – спросил я, одновременно разглаживая рубашку.

– Столичный критик, – ответил товарищ, поднявшись на зарядку, – у него даже колонка в литературной газете есть. Причем он может написать такую разгромную статью, что писательская карьера отдельного человека гарантированно подходит к концу. Такое хоть и бывает редко, но случается, так, что сегодня вы с Анютой еще увидите представление!

– А как он выглядит? Он старый или молодой?

– В этом всё и дело, Ярик! – возбужденно воскликнул философ, – он никогда до этого в свет не выходил! А ещё ходят слухи, что он работает по адресу Большая Лубянка строение номер два. Тебе знаком этот адрес? – улыбчиво окончил товарищ.

– Это штаб-квартира НКВД, – ответил я, складывая одежду, – мне еще на дембеле политрук говорил, чтобы я на учебе не упустил возможность хоть раз посетить эту площадь. Может, дойдём как-нибудь?

– Почему бы и нет? Но сперва мы прогуляемся на Красную площадь и, конечно же, в метро, – согласился философ, – увидев его, ты точно потеряешь голову.

– Хорошо, а теперь, пока у нас есть время, расскажи мне еще что-либо из философии, – попросил я.

– Ох! Всегда пожалуйста, – ответил друг, отправившись к стопке своих тетрадок, чтобы начать лекцию.

***

В пятом часу вечера я добрался до таксофона. Набрав полюбившийся набор цифр, который выучил наизусть еще впервые минуты после получения, я вновь услышал этот нежный голос и, узнав, что меня уже ожидают, моментально купил букет роз и отправился в дорогу.

По словам Владилена, Аня пока ещё проживала с родителями в выделенной государством квартире, которые, имея ученые степени, занимались селекционным выращиванием растений в одном из подразделений ботанического сада Московского государственного университета.

Сев на автобус, я довольно скоро добрался до соседнего района и, выйдя на улицу, отправился по указанному адресу.

Их квартира располагалась в прекрасном пятиэтажном доме, который находился неподалёку от станции метро, на пересечении улиц. Фасад здания был украшен яркими цветочными композициями, а по периметру строения цвели молодые яблони.

Войдя в подъезд, я очаровался его архитектурным устройством: он имел опорные колонны, напоминавшие мне о Древнем Риме, а также просторные арочные окна, наполняющие помещение солнечным светом, проникающим с городских улиц. Квартира Сухаревых находилась на пятом этаже, и, поднимаясь по лестнице, я с удовольствием рассматривал цветущие фиалки, которые украшали подоконники. Поднявшись до квартиры, я выдохнул и постучался в дверь. Она отворилась практически сразу, и перед моими глазами предстала радостная Аня. Сегодня ее рыжие волосы были уложены в аккуратную причёску, состоящую из волнистых локонов, ниспадающих мягкими волнами. На ней красовалось синее платье с светлым воротничком и рукавами, доходящими чуть выше локтей. На её тонкой шее переливалось небольшое серебристое колье с цветочными узорами, а на ножках красовались аккуратненькие туфельки.

– Добрый вечер, входи скорее! – ласково произнесла Аня, видя, что я молчу.

– Добрый! – ответил я, оторвавшись от созерцания, и протянув букет. – Ты просто чудесно выглядишь! Прими, пожалуйста, цветы, они для тебя.

– Спасибо! Они невероятно красивые! – обрадовалась девушка, приняв розы. – Обожди, пожалуйста, минутку, я их поставлю в вазу и вернусь.

– Конечно, можешь не спешить, – произнёс я, приходя в спокойствие.

Она вернулась почти мгновенно. Прихватив небольшую сумку с лёгкой курткой, Аня подала мне руку, и мы отправились на улицу. Доехав до Тверского бульвара, я помог ей выйти из автобуса, и мы неспешно двинулись по тротуару вдоль зданий, исполненных в классическом стиле, продолжая наше знакомство.

– А ты не возражаешь, что мы держимся, словно настоящая пара? – произнес я, ощущая переплетение пальцев рук.

– Нет, мне понравилось общаться с тобой, почему не побыть с приятным человеком, – ответила Аня, на секунду сжав сильнее.

– Согласен, но разреши узнать: сделала ли ты какую-либо запись после матча? – поинтересовался я, любуясь спутницей.

– Да, но в ней говорилось не совсем о футболе. А вот мы и на месте! – воскликнула девушка, указав на адрес на рашётчатой ограде.

Дом писательских собраний практически не выделялся среди остальных строений, потому как скрывался за пышными кронами деревьев, высаженных плотным строем по всей площади сада. Лишь оказавшись у входа, я удивился, что стены имели яркие золотистые цвета, а стиль сталинского ампира придавал ему особенность, которая, если бы не листва перед ним, заставляла бы засматриваться всякого прохожего.

Внутреннее содержание удивляло не в меньшей степени, его светлые коридоры, исполненные в тёплых тонах, и просторные окна арочной формы, открывающие вид на вечереющую столицу, заставляли моё воображение разыграться и невольно выдумывать истории, которые могли происходить в этих стенах.

Поднявшись на второй этаж по мраморной лестнице, мы оказались в просторном светлом зале. В помещении находилось много круглых столиков, за которыми сидели люди, образующие полукруг перед прямоугольным столом в центре. Перед ним выступал один из литераторов, зачитывая свежий стих, а другие, слушая его, и делая пометки в блокнотах, тихонько обсуждали произведение. Присев за свободные места перед парой товарищей, мы с Аней стали невольными слушателями их беседы.

– Никуда не годится, слишком серьезный и, признаюсь, материалистический стих, – раздраженно начал долговязый молодой человек с короткой тёмной прической, – таких сейчас пруд пруди, а литература должна развлекать читателя, но про это, похоже, все позабыли.

– Полно тебе, Леонид Валентинович, по мне так он довольно содержательный, про труд, товарищество, освоение страны… – не успел окончить его более крупный, лысый коллега.

– Нет, Виталий Николаевич, – перебил его первый литератор, перечеркнув что-то в блокноте, – именно об этом сейчас все работы, а чтобы увлечь читателя, придать ему атмосферу уюта и теплоты, разгрузить после рабочего дня, никто и не думает! Все подсовывают ему вновь про труд, подвиги, словно он не имеет права переключиться и задуматься о высоком, но более приземленном! Скажем, о любви, мечтах, личном уюте, комфорте. Про это и надо писать!

– Тут я с тобой не соглашусь, – ответил безволосый, дополняя речь жестикуляцией рук, – мы пролетарская интеллигенция, а значит, обязаны поддерживать труженика, чтобы он не мечтал об абстрактно высоком, а приближал мир, где коллектив, в масштабе государства, станет основой развития общества. Получается, говорить следует о конкретном, о том, что не только понятно и близко всем, а не только тебе, но и поддерживает рабочего в тонусе, не вгоняя его в пустые рассуждения.

– Постой… Ты считаешь, что мое произведение об одиноком мечтателе пустое?! – возмутился Леонид.

– К сожалению – да, – простенько ответил Виталий, кивнув головой, – оно у тебя воспевает его так, словно он против коллектива, а его фантазии придают ему особенность. А ты возьми, да и отправь его на производство, чтобы его мечтания послужили окружению! Пусть он выучится на инженера, и применит абстрактное из головы, в конкретный труд.

– Простой труд?! – возмутился Леонид, сверкнув глазами, – тогда он станет таким как все, а это…

– Простите, а о чем вы говорите? – вмешалась Аня, делая пометки у себя в тетрадке.

– Об абстрактном и конкретном в литературе, Анна Владимировна, – ответил лысый мужчина, – добрый вам вечер, ребята! Вы сегодня с кавалером?

– Да, это Ярослав, – ответила Аня.

– Здравствуйте, – произнёс я, – у вас занимательная беседа, разрешите я добавлю от себя, как представитель солдатского коллектива.

– А вы сами литератор?! – вмешался Леонид, схмурив брови.

– Нет, просто мы в армии любили почитать все вместе, – ответил я.

– Тогда как вы можете рассуждать…! – начал худой литератор, но был схвачен за правую руку Виталием.

– Прошу, продолжайте! – перебил он, – я изучаю мнения рабочих в городе и крестьян в селе, но с военным говорю впервые.

– Признаюсь, правы вы, Виталий Николаевич, – продолжи я, переводя рукой с одного автора на второго, – литература должна служить и помогать коллективу. Мы в армии, когда вместе читали Островского, после в лёгкую проделывали марш броски на десятки километров, чувствуя насколько силён Корчагин, и что мы, живущие после трудов таких людей, должны стать ещё сильнее. А если бы читали упадническую историю, то и на пятом километре языки на плечо повесили.

– Браво! – обрадовался Виталий, – слышал, Лёня, что новое поколение говорит?! Вот и пиши так!

– Посмотрим, что Уваров скажет! – обидчиво ответил второй писатель, – он в литературе понимает куда больше!

В это мгновение дверь распахнулась, и за моей спиной раздался раскат приближающихся сапог, который заставил окружение смолкнуть и заострить внимание на госте. Внезапно чья-то рука по-армейски рухнула мне на плечо, и раздавшийся молодцеватый баритон заставил меня обернуться.

– Товарищ, разреши упасть рядом? – произнёс молодой человек, в классическом костюме. У него были стройные скулы, голубые глаза, выбритые виски, и зачёсанные назад светлые волосы. – Всюду занято, а мы с тобой, похоже, родственные души.

– Конечно, товарищ, падай рядом! Ярослав Мельников, – ответил я и протянул руку, когда он сел.

– Рад знакомству, а я…, – начал гость, но его перебил Леонид.

– А вы кто будете?! Новый литератор?! – воскликнул он, усмотрев конкурента.

– Нет. Уваров я, Анатолий Александрович, – ответил гость, глядя на меня и Аню. – Но вы про меня и так наслышаны, уважаемый Леонид Валентинович.

– Ах! Как я мог вас не признать, дорогой товарищ Уваров, – хвалебно продолжил стройный литератор. – Давно хотел увидеть вас! Как вы в прошлом месяце этого писаку Андреева, этого антисоветчика, в своей колонке вздули, загляденье! Ему и на глаза стыдно показываться, потому как…

– Вздувать в мои привычки не входит, – отрезал Уваров, ударив пальцем по столу. – А раскритиковал я товарища Андреева за ошибочное представление об отдельных моментах правления Ивана Грозного. Не присутствует он, потому как вторую неделю работает в государственном архиве, чтобы составить новый план написания, и художественно передать ту эпоху.

– В архиве?! – восхитился Леонид. – Неужели вы обладаете таким влиянием?!

– Виталий Николаевич, – переведя внимание, продолжил Уваров. – Ваша работа пока читается, она хороша, но дайте нам еще пару недель, мы вернем рукопись с комментариями.

– Конечно, Анатолий Александрович, – кивнул крупный литератор, и вернулся к прослушиванию поэта.

Уваров также замолк. Сложив на стол блокнот, он занёс в него мои инициалы. После, обведя их, молодой человек обернулся к Ане, заставив девушку оторваться от просмотра.

– Анна Владимировна, – начал критик, достав бумаги из тёмной папки, – ваши стихи также рассмотрены, но я бы добавил… конкретики. Сейчас у вас героиня боится выходить в мир, словно до этого не жила в нём. Лучше опишите, как она попадает в новый коллектив, и становится его частью, трудясь наравне с остальными людьми. Как вам такое?

– Очень интересно, товарищ Уваров! – улыбнулась Аня, – вы сейчас вернёте черновик обратно?

– Так точно, – ответил Анатолий, передав ей листы, – копию я сделал для себя, а вы держите оригинал, к нему отдельно прилагаются мои комментарии. Поразмыслите ещё и пришлите вновь.

– Конечно! Обязательно ознакомлюсь с ними и…, – не успела окончить мысль Аня, как послышался голос Леонида.

– А как же я?! Почему им двоим похвалы, а я в пролёте?! – возмутился литератор, широко расставив руки.

– Прошу умерить пыл, Леонид Валентинович, – громче проговорил Уваров.

– Умерить пыл?! – приподнялся автор, стукнув кулаками по столу, и заставив умолкнуть коллектив, – почему остальным всё?! Овации, дачи, премии, а мне только ваши наставления да отписки, мол переделывай?! Не хочу воспевать ваших рабочих и их рутину! Я желаю говорить о высоком, потому как я творец, а они…! – осекся Леонид Валентинович, увидев, что и Анатолий Александрович занял в позу.

– Прошу продолжайте, – спокойно ответил критик. – Кто же они?

– Пыль… – промямлил творец, опустив глаза

– Громче. Чтобы все слышали! – приказал Уваров.

– Пыль! Безликая масса, живущая по указке! Кто вы такой и как вы смеете критиковать меня?! Вы всех подхалимов публикуете, участки выдаёте, а мне только перепиши! – завопил Леонид Валентинович, залившись слезами.

– А теперь сел и успокоился! – приказал Анатолий, и перевёл внимание на коллектив. – Товарищи, прошу продолжать собрание, у человека нервный срыв.

Авторы приступили к обсуждению текста нового чтеца, а Уваров и Леонид, вернувшись на места, некоторое время переглядывались. Их лица сильно отличались: если литератор стал подобен спелому томату, то Анатолий, обратившись первым к нему, сохранил спокойный взгляд и улыбку.

– Леонид Валентинович, ответьте честно, вы ради чего пишете?

– Чтобы…, – всхлипнув, продолжил он, – я хотел стать значимым автором, человеком со статусом…

– Значит, литература вам не нужна? – опередил его критик.

– Нужна, мне нравится писать, но я делаю это…

– Продолжайте, – произнёс Анатолий.

– Плохо… – подняв лицо к потолку, признался творец, – не старательно и не для искусства, товарищ Уваров.

– Вы хотите, чтобы я вам помог создать произведение? – поинтересовался гость.

– Да! Очень хочу, товарищ Уваров! Я готов на любые вызовы ради книги! – качая головой, ответил автор, – помогите мне, пожалуйста.

Уваров вздохнул, и, достав из своей тёмной папки справку, он аккуратно нанес на ней сведения, а после передал литератору.

– Направление в колхоз? – удивлённо прочёл Леонид с улыбкой на лице. – В Подмосковье?

– Развейтесь в поселке, пообщайтесь с крестьянами и поработайте руками, – ответил Анатолий, собирая бумаги. – А там и вдохновение придет. Машина ожидает вас внизу, Леонид Валентинович. Ступайте и получите черновики, завтра выезжаете.

– Спасибо, товарищ Уваров! – вскочив со своего места, воскликнул писатель. – Товарищи, до свидания! Простите меня и до новых встреч!

Он покинул зал, и Анатолий, откинувшись на спинку кресла, посмотрел на нас с Аней, сохранив радостный, но утомленный вид.

– Пора домой Анна Владимировна, уже поздно, – обратился критик к девушке.

– Да, припозднилась… – согласилась спутница, начав собирать вещи.

– Мы вас довезем, – ответил парень, переведя взгляд на меня, – Ярослав, а тебя по какому адресу?

– Общежитие номер три, – донёс я.

– Сделаем, – произнес Уваров, резко поднявшись на ноги и повысив голос. – Товарищи литераторы! Я благодарю вас за этот чудесный вечер, и за зачитанные отрывки, они очень хороши! Уверен, я буду не в меньшем восторге, когда ознакомлюсь с ними самолично, а сейчас прошу меня извинить, но мне пора, – окончил он и, кивнув нам в сторону двери, удалился широким шагом под общие аплодисменты.

***

На улицу уже спустился мрак, и, проследовав до ограды, мы с удивлением обнаружили, что нас ожидает автомобиль. Им оказался тёмный ГАЗ М-1, припаркованный у дороги, и лунный свет отражался от его покрытия.

Возле машины нас ждал человек. Он был немного выше Уварова и носил усы. В салоне на пассажирском месте виднелось ещё одно лицо, которое было сложно разглядеть. Когда мы подошли ближе, стоящий незнакомец обратился к нам.

– Направление в колхоз?! Оригинальное решение, – проговорил он с лёгким южным акцентом.

– Я продумал самый оптимальный вариант. Пусть поживет полгодика с людьми, вернётся новым человеком, – ответил критик, открыв перед нами дверь, и обратился к сидящему: – Подвезём молодых?

Лицо подало утвердительный кивок, и, запустив Аню, а затем меня, Уваров сел с краю, захлопнув дверь. За ним сел водитель, и мы неспешно двинулись по ночной Москве.

– Рассказывай, Ярик! Ты не против, если я так обращаюсь? – начал Анатолий уже совершенно иным, несерьезным голосом.

– Нет, – ответил я, – а что рассказать?

– Всё, – с улыбкой глянув на впереди сидящего, ответил критик, – как есть, всё рассказывай, мне любопытно узнать тебя!