Павел Булкин Гороушна

Тепло. Снизу, от очага, и сверху, от собственной шкуры. Хорошее тепло, честное. Не южное, которое лезет в пасть и не даёт дышать, а северное, ручное: лежишь рыжим калачом на утоптанной глине, и оно поднимается через брюхо к носу. Нос не спит никогда. Даже когда всё остальное обмякло и поплыло, нос сидит на посту, как тот, кому не платят, но кто всё равно стоит у ворот, потому что иначе — кто?

Девчонка прикидывает, как резать. Стоит над тушей, рукава уже закатаны, нож в руке держит правильно — крепко, у самой пяты, отец научил. Сейчас начнёт. Сейчас сделает всё, как делала сто раз, — быстро, ловко и совершенно мимо.

Гнёздово стояло там, где земля сама перехватывала себя в поясе. Две большие реки, разбежавшиеся к разным морям, в самых своих верховьях сходились ближе всего тут — да так и не сливались: одна, Двина, уводила к закату, к студёным варяжским водам; другая, Днепр, тянулась на полдень, в тепло, к грекам; а между ними оставалась узкая суходольная перемычка, которую вода не одолела за все века.

Чего не одолела вода, одолевали люди: тут ладьи вытаскивали из реки на катки и волокли посуху до другой воды — с днепровского ската на двинский, с пути в греки на путь к варягам и обратно. И оттого место это, само по себе пустое, никакое — низкий берег, ольшаник, мокредь, — стоило дороже иных княжьих столов. Перемычка была застёжкой, на которую сходились две половины тогдашнего света: север и юг, мех и серебро, лёд и виноград. А застёжку всегда держит чья-то рука.

Внизу, у самой воды, лепился посад — клети, амбары, дворы, корчма, прокопчённые мастерские, где били серебро да тянули проволоку, ковали, лили, резали кость и рог; пахло там углём, кожей, рыбьим клеем и тем кислым жильём, что не выветривается, сколько его ни студи. Выше, на гриве, за валом и тыном, сидело городище — двор большой дружины, длинный дом, костры; оттуда правили перемычкой, оттуда выходили на тропу — стеречь волок и брать своё с каждого, кто полз с грузом мимо. А ещё выше, на сухих холмах, поодаль от живых, теснился третий город — насыпной, безмолвный: курганы. Город живых жался к воде; город мёртвых глядел на него сверху. И оба год от года прибывали.

Народу тут толклось — всех кровей. Русь и свеи, кривичи да весь, грек-перехожий, булгарин с Волги, степняк в чужой шапке; говорили вперемешку, на десяти языках разом, а сходились на одном — на весе серебра, на счёте мехов, на том немом наречии торга, что понятно и без толмача. Сюда стекалось дальнее и здесь делалось домашним, не переставая быть чужим: заморская бусина в косе у девки, рубленный пополам арабский дирхем на ладони у смерда, тёплое южное вино в стылом северном погребе. Всё Гнёздово было такое — своё, насквозь проросшее привозным, да так давно и так густо, что уже и не разобрать, где кончается родное и начинается заморское.

А держалось всё это на одной воде — покуда она шла. Сойдёт лёд по весне — потянутся ладьи, потечёт через перемычку серебро, оживёт торг, сядут на тропу дружинники. И каждую осень, на самом её сломе, всё Гнёздово — от княжьего двора до последнего пса у корчмы — охватывала одна общая, нутряная забота: успеть. Покуда идёт вода.

Река осенью замолкает первой. Не лёд ещё — до льда недели три, а то и месяц, — но что-то в ней уже меняется, какая-то торопливость уходит из воды, и Днепр под Гнёздовом течёт медленнее, гуще, будто и сам понимает, что скоро вставать на всю долгую белую скуку. Купеческие ладьи, что всё лето шли мимо — с севера на юг гружёные мехами, воском, товаром на продажу, с юга на север серебром, шёлком, тем горьким и сладким, чему Марислава и названия-то не знала, — теперь шли реже, и каждая торопилась проскочить волок, пока вода не встала. Кто не успеет — зазимует тут, у чужого огня, и будет до весны пить, и врать, и драться, и снова пить. Гнёздово к зиме разбухало чужими, как разбухает дерево к дождю.

Их двор стоял высоко, над поймой, у самого начала перетаски — там, где лодки вытаскивали из воды и волокли посуху к другой реке. Удобнее места не было во всём свете. Отец так и говорил: «Бог поставил, не я». И смеялся при этом тем коротким смехом, каким смеются люди, которые отлично знают, что Бог тут ни при чём, а при чём конь, меч и три-четыре дружка, готовых стоять на тропе, пока ползёт гружёная ладья.

Отец вернулся с тропы под вечер. Дочь услышала его раньше, чем увидела: тяжёлый, чавкающий по грязи шаг, фырканье коня, голоса — два или три, мужские, простуженные. Потом скрипнули ворота, и через порог двора перевалилось что-то большое, мокрое, бурое, и шлёпнулось на утоптанную землю с тем сырым, окончательным звуком, с каким падает только мёртвое и тяжёлое.

— Прибери, — бросил отец, не слезая с коня. — Кабан.

Он был забрызган до пояса — той осенней грязью, что не отстирывается, а только сходит сама, со временем, как сходит загар. От него пахло конём, мокрой шерстью, железом и чем-то ещё, кисловатым, чужим — Марислава знала этот запах, это был запах тропы, запах долгого стояния на холоде в ожидании, когда покажется лодка. Чем там кончилось сегодня — заплатили ли проходившие по-доброму, или пришлось показать, что бывает с теми, кто не платит, — она не спрашивала. Этого в их доме не спрашивали. Это просто оседало: то кулёк соли у порога, то связка беличьих шкурок, то вот — кабан, которого кто-то добыл, а добычей поделился, потому что отец стоял на тропе, а тропа была отцова.

Отец развернул коня и уехал к своим — туда, где у длинного дома уже разводили огонь и где сегодня собирались пить за то, что вода ещё не встала и лодки ещё идут.

Марислава осталась с кабаном. Зверь был хорош. Даже в смерти, даже бурым кулём в грязи он был хорош — длинный, поджарый, не то что заплывшая салом дворовая свинья; ноги сухие, жилистые, рыло вытянутое, и клык, торчащий из-под верхней губы, жёлтый, кривой, сточенный с одного бока. Она присела, оглядела.

Руки уже знали, что делать. Руки в этом доме всегда знали, что делать: мяса через их двор проходило столько, что Марислава умела разделать тушу прежде, чем научилась толком заплетать косу. Палить да резать на дворе, у поленницы, как делала всегда, нынче не тянуло: стемнело совсем, и с реки наносило таким холодом, что зуб не держался за зуб. Она ухватила кабана за задние ноги и волоком, упираясь пятками в мёрзлую землю, втащила его через порог в избу — в тепло, к очагу, где огонь уже взялся и где всё, что нужно для дела, лежало под рукой.

Тут была её кухня, её угол, знакомый вслепую: соль, серая, комьями, в лубяном коробе у стены; связки сушёных трав под потолочной балкой; мёд в липовой кадке; крынка кислой сыворотки в холодке у двери; репа в углу, в песке. Дом был полон — так полон, что девушка этого уже не замечала, как не замечают воздух. Она подгребла тушу ближе к свету, закатала рукава, взяла нож — крепко, у самой пяты, как отец показал, ещё когда она была от горшка два вершка, — и наклонилась, поднося к щетине горящую лучину от очага.

— Не так.

Марислава не обернулась. Рыжий приблудный пёс, сошедший по весне с варяжской ладьи и с тех пор живший у них, как живёт у людей кошка: ничей, сам по себе, является и исчезает, когда вздумается, и почему-то всегда оказывается там, где готовят, — лежал у очага и, видно, лежал давно. Поначалу она его гнала. Потом перестала — он гнался плохо, не уходил, а отступал ровно на два шага и садился, глядя так, будто это она тут лишняя. К тому, что он разговаривает, она привыкла не сразу. Но привыкла. К этому почему-то привыкаешь.

— Чего «не так»? — Марислава всё же поднесла горящую лучину к боку. Щетина занялась, затрещала, поплыл едкий, привычный дух палёного волоса. — Палю, как всегда палю. Свинью так палю, и эту спалю.

— В том и беда, что как свинью. — Пёс поднялся, потянулся, подошёл ближе — невысокий, рыжий, с той асимметрией в ушах, от которой казалось, будто одну бровь он держит вечно приподнятой. Сел у туши, потянул носом — деловито, длинно, как тянет купец, оценивая товар. — Свинью ты знаешь. Свинья выросла у тебя на глазах, ела, что дали, лежала, где положили, и мясо у неё ровное, понятное, безмятежное, как сама её жизнь. А это, — он повёл носом вдоль бурого бока, — это не свинья. Это зверь, который всю жизнь бегал, дрался и боялся. И мясо у него такое же: жилистое, злое, помнящее. Свинью можно бросить на огонь и не думать. А этого бросишь — получишь камень. Будешь жевать до весны.

Девушка выпрямилась. В груди шевельнулось то знакомое, что шевелится у всякого мастера, когда ему лезут под руку.

— Это кто ж меня учить будет, как мясо готовить, —произнесла она ровно, без злости пока, но уже с той прохладцей, на которой злость хорошо настаивается. — Пёс? Пёс, который мясо только с одной стороны видел — со стороны зубов?

— С самой честной стороны, между прочим, — невозмутимо отозвался рыжий.

Он не спорил дальше. Он вообще, заметила Марислава, никогда не спорил долго в лоб — он делал хуже: умолкал и подсовывал что-нибудь маленькое, проверяемое, от чего потом некуда деться.

— Переверни-ка его на бок, — обронил он будто между прочим. — И пощупай правый окорок, повыше, под кожей. Там у него старая рана. Зарубцованная. Этот кабан в позапрошлую, должно быть, зиму подрался — с другим секачом или с собаками, неважно, — и мясо в том месте срослось на узел, жёсткое, как корень. В котёл его не клади. Зря потратишь дрова и время.

Марислава хотела сказать, что это вздор. Что нельзя учуять старую рану через шкуру и сало. Но рука её — отдельно от обиды, отдельно от слов — уже легла на правый окорок и прошлась по нему, проминая. И там, повыше, под кожей, пальцы наткнулись на это: твёрдый, бугристый узел, чужой среди ровной плоти, рубец, заросший вглубь, — старая беда, которую зверь зализал и с которой ходил, пока его не свалила другая. Она помолчала. Потом, не глядя на пса, перевернула тушу обратно.

— Как? — пробормотала она.

— Это опыт, — легко бросил корги, и в карих глазах его на миг блеснуло золотом — то ли отсвет лучины, то ли что-то своё. — Какая тебе разница, чем я понял, если узел там, где я сказал? Ты сейчас как те, что у нас тут лодки тянут: им важнее, кто пошлину выдумал, чем то, что её всё равно платить. Узел есть. Я его назвал. Остальное — твоя гордость, ею кашу не заправишь.

Марислава вздохнула — не то сердито, не то невольно. И снова взялась за нож.

А четвероногий гость, выждав ровно столько, чтобы пауза улеглась, сел поудобнее, аккуратно подобрал хвост и заговорил тем особым голосом — размеренным, чуть отстранённым, каким, она уже знала, он подбирался к чему-нибудь для себя выгодному.

— Вот что я тебе скажу, как друг и знаток, — начал он. — Раз уж тот окорок с узлом в дело не годится — а он не годится, ты сама пощупала, — то и возиться с ним незачем. Жилы, рубцы, всякая жёсткая мелочь, обрезки, что под нож попадут, — это ведь только мешается. Хорошая хозяйка стол держит чистым: что не идёт в котёл, то надо сразу убрать. В надёжное место. Чтоб под рукой не путалось и тебя, мастерицу, не отвлекало от важного.

— В надёжное, — эхом отозвалась Марислава.

— В самое надёжное, —подтвердил пёс с глубокой серьёзностью. Он смотрел не на неё — на тушу, и кончик носа у него подрагивал. — Я тут как раз поблизости. Можно сказать, при деле. Если хочешь, я возьму на себя эту докуку. Совершенно бескорыстно. Из одной любви к порядку.

Она медленно повернула голову и посмотрела на него сверху вниз. Корги сидел прямой, торжественный, с мордой такой честной, что честнее не бывает, — и именно эта честность всё и выдавала, как выдаёт распахнутая настежь дверь, что в доме как раз не всё ладно.

— Из любви к порядку, — сказала она.

— И к тебе, — добавил корги, не моргнув. — Не без этого.

Марислава поняла, что улыбается, и рассердилась на себя за это, и от этого улыбнулась шире. Она ещё не знала — вечер только начинался, лучина едва прогорела, кабан лежал нетронутый, — что эта рыжая, коротколапая, нахальная морда успеет к ночи заговорить ей зубы. Пока что она знала одно: пёс хочет мяса. И почему-то — она и сама не понимала почему — слушать его было интереснее, чем гнать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.