Пандора Вайс Танец на острие мачете

ПРОЛОГ

Анджело.

«Самые опасные союзы начинаются не с доверия — а с ненависти».

— Кем ты, чёрт возьми, собираешься стать?!

Мой голос в оглушающей тишине ночи прозвучал слишком громко. Я не повышал тон, и всё же говорил достаточно резко, чтобы любой человек понял — мое терпение на исходе.

Однако девушка у окна даже не вздрогнула. Она стояла вполоборота ко мне, напряженная и неподвижная, будто этот город принадлежал ей не меньше, чем мне. Словно он уже принял её — и она знала об этом.

— Твоей любовницей — спокойно ответила она.

И все. Вот так просто. Ни намека на просьбу. Ни тени сомнения. Ни дрожи в голосе.

Я не любил сюрпризы. Особенно такие. Я сделал несколько шагов вперёд, наблюдая как лунный свет, льющийся сквозь окна, мягко очерчивает её фигуру, и остановился — поймав себя на том, что смотрю на неё не как дон Каморры, а как мужчина.

Девушка была молода и чертовски красива. Не искусственной, глянцевой красотой из модных журналов, нет. Ее красота была настоящей, живой и опасной — такой, от которой у мужчин пересыхает во рту. Джинсы сидели на ней словно вторая кожа, подчеркивали округлость бёдер и длинные, сильные ноги. Простая рубашка облегала грудь и чуть натягивалась при каждом ее вздохе, дразня и напоминая, что под ней скрыто. В её внешности не было ничего показного — и именно это делало её невыносимо сексуальной.

Она была высокой, гибкой, с гордой осанкой королевы, которая не знает, что такое склонять голову. По спине тяжелой блестящей волной струились длинные густые чёрные волосы. Кожа тёплого, золотисто-персикового оттенка выглядела безупречной и будто светилась изнутри.

Но когда она повернулась, меня ударило сильнее. Эти глаза.

Сине-зелёные, цвета расплавленного аквамарина, слишком яркие, они горели в ночи и притягивали своей таинственной глубиной. Но в этой глубине не было мольбы, в ее глазах светились только ярость, острый ум и пламя женщины, которую не смогли сломать. Эти глаза обещали беду. И я слишком хорошо это понимал.

Я выдохнул сквозь зубы:

— Тициана де Фуэго, дочь ублюдка Бальтазара де Фуэго, принцесса Лос-Сетас…

Она выдержала мой взгляд даже не моргнув.

— La Flor del Desierto, — добавил я холодно. — Цветок пустыни. Значит, слухи не врали… Ты действительно хороша. Слишком хороша, чтобы быть просто бесплотным слухом.

Её губы дрогнули в дерзкой, почти вызывающей насмешке.

— Обычно меня называют иначе… Синьорита де Фуэго — произнесла она. — Но ты можешь звать меня по имени, Анджело Ломбарди.

Слишком смело. И слишком уверенно для женщины, пришедшей в дом заклятого врага своей семьи без охраны.

— Ты понимаешь, где находишься? — спросил я, выразительно посмотрев вокруг.

— О, не беспокойся, я понимаю… Я в личных покоях всесильного дона Каморры — издевательски протянула она. И добавила уже серьезно: — Я в доме единственного человека, который достаточно силён, чтобы защитить меня.

— Или уничтожить.

— Именно поэтому я здесь.

Я медленно скрестил руки на груди.

— Итак. Ты врываешься в мой дом, — неторопливо начал я — предлагаешь себя…

— И что ещё ты можешь мне предложить, кроме своего сексуального тела и того, что будешь греть мне постель? Это я могу получить в любом месте. В любую ночь.

Тициана надменно вскинула голову.

— В другом месте ты не встретишь женщину, такую же красивую, как я — резко бросила она. — А ты любишь красивых женщин. Но ты прав…. Я предлагаю тебе не только себя. Я предлагаю тебе информацию.

— Какую? — уточнил я, стараясь не показывать, что ей удалось пробудить мой интерес.

— Маршруты поставок, — отчеканила она. — Имена. Схемы. Склады. Оружие идёт через порты Веракрус и Тамаулипас, контейнеры оформляют как сельхозоборудование или запчасти для буровых установок. Чистые бумаги и настоящие печати. Проверки проходят по графику, людей на таможне меняют заранее. Никто не задаёт лишних вопросов. А если задаёт… — её губы дрогнули в едва заметной усмешке, — он долго там не работает.

Я молчал и слушал, позволяя ей говорить.

— Деньги уходят иначе. Не напрямую — продолжала Тициана — Через подставные компании в Техасе и Майами. Строительные фирмы, логистика, фиктивные благотворительные фонды. Красивые сайты, отчёты, фотографии улыбающихся детей. Всё выглядит безупречно. Часть денег возвращается наличными, часть — криптой. Следы операций размывают медленно и аккуратно — девушка подняла глаза, и в них мелькнуло что-то острое, злое — чтобы ни у кого не возникло желания копать глубже. Людям нравится не видеть.

Я все еще не произнес ни слова, и Тициана нетерпеливо подошла ближе:

— Я знаю посредников — сказала она тише. — Тех, кто стоит между оружием и улицей. Между деньгами и картелем. Я знаю, кто из людей моего отца готов предать его за правильную сумму… А кто — из страха.

— Мне известно, кто боится потерять любовницу, — она сделала еще один шаг ко мне. — Кто трясется за сына, а кто — за свой бизнес на границе. Я знаю, где они пьют, кому звонят ночью и что скрывают от охраны.

— И еще… Мне помогал мой дядя, Аурелио де Фуэго — добавила она. — Он ненавидит моего отца так же сильно, как я и ты. И если ты согласишься, он поможет тебе так же, как помог мне выбраться из Мексики.

— Интересно, — произнёс я. — Но это всё ещё не объясняет, почему ты ищешь союзника во мне.

Её взгляд потемнел:

— Потому что я хочу, чтобы ты убил моего отца. Только ты достаточно безумен, чтобы пойти на это. Этой войны все равно не избежать, но ты можешь победить… А я могу помочь…

Слова повисли между нами, оставив в тишине терпкий привкус недосказанности.

— Почему? — спросил я. — И не вздумай лгать.

— Потому что он убил мою мать, — сказала она ровно. — Годами я видела, как он избивал ее, унижал и жестоко насиловал. И наконец, убил. В тот день я пыталась остановить его, но он избил и меня. Мама умирала от побоев, а он даже не остановился, чтобы проверить, жива ли она.

Я пристально вглядывался в ее холодное лицо. Фальши не было.

— Он бил и меня, — продолжила Тициана. — А теперь пообещал меня Хавьеру Кальдерону, лидеру картеля Халиско… старому садисту, который хоронит своих жен в своем саду. Мое тело всего лишь плата за союз двух семей. Я — товар.

Её пальцы сжались в кулаки.

— Я не выйду за него. И не позволю отцу уничтожить будущее моей младшей сестры, Эсмеральды. Ей всего шестнадцать. И если отец будет жить, он продаст и ее.

— А если я просто возьму то, что ты предлагаешь — медленно сказал я, — и верну тебя отцу?

Тициана побледнела, но ее голос остался твёрдым.

— Я знаю, кто ты, Анджело Ломбарди. Ты самый кровавый Дон в истории Каморры. Ты жестокий убийца и психопат. Но ты не насилуешь женщин.

— И как благородная девушка соглашается на роль любовницы? — спросил я. — Тебя берегли всю жизнь. Охраняли. Твоя девственность была твоей ценностью. И ты так легко готова отдать её врагу?

Она выпрямилась, словно собирая в себе остатки гордости, и в её глазах вспыхнуло настоящее пламя.

— Лучше я пересплю с тобой — отчётливо сказала Тициана — молодым, сильным мужчиной, который знает, как обращаться с женщинами, чем позволю отцу продать меня старику. Он хотел продать мою невинность. Я решила продать её сама. На своих условиях.

Тишина стала гнетущей.

— Я знаю, ты не будешь со мной жесток. Так что… Это невысокая плата — добавила она тише, — если ты убьёшь моего отца и спасёшь мою сестру.

— И да, ты никогда в жизни не сделаешь для него ничего в качестве одолжения или жеста доброй воли — резко бросила она, прежде чем я успел ответить. — И мы оба это знаем.

Её глаза вспыхнули ещё ярче:

— Мой отец уже пытался тебя убить и подослал снайпера. Ты выжил только потому, что Стефано Бьянки закрыл тебя собой. И он едва не погиб.

Во мне дёрнулось что-то очень тёмное и горячее. Гнев поднялся мгновенно, как волна, ударил в грудь и сжал горло. На долю секунды я снова вернулся в тот день: яркое солнце и безоблачное синее небо, Стефано, растянувшийся на земле в саду, и быстро расползающееся красное пятно на его рубашке. Я стиснул челюсть, заставляя себя дышать.

— Развязать войну ради одной женщины — слишком высокая цена — холодно ответил я, беря себя в руки. — Возможно, я могу вернуть тебя твоему жениху. И заключить союз с ним.

Тициана отступила, а в следующее мгновение в ее руке блеснуло лезвие. Маленький, изящный нож, который она выхватила из-за пояса и приставила к собственной шее. Острие вонзилось в кожу, и на ней выступила крошечная капля рубиновой крови.

— Я скорее убью себя, чем вернусь к нему! — закричала она — Я лучше умру, чем снова стану разменной монетой в чужой игре!

Я не думал. Сработали инстинкты, отточенные годами насилия и борьбы за выживание. Бросившись на нее, я схватил запястье и резко повернул. Девушка вскрикнула от боли, и нож с глухим стуком упал на персидский ковер.

Она отчаянно вырывалась и брыкалась. Но я был слишком силен для нее. Обхватив ее руками, я толкнул девушку назад — к массивной кровати из черного дерева. Удерживая Тициану одной рукой, второй я потянулся к прикроватной тумбочке и достал из ящика наручники, которые вообще-то, хранил там немного для других целей. Холодная сталь защелкнулась вокруг ее тонкого запястья, приковав ее к резному изголовью.

Она замерла, тяжело дыша, грудь вздымалась под тонкой тканью рубашки. Ее необыкновенные глаза метали молнии и были полны такой жгучей ненависти, что от нее могло закипеть море.

— Ты пожалеешь об этом, — прошипела она, и каждый звук был пропитан ядом.

Я уже был у двери, но обернулся и лениво оглядел её — разъярённую, скованную и невыразимо прекрасную.

— Я подумаю, Цветок пустыни, — бросил я. — Я ещё вернусь. Постарайся не слишком скучать без меня.

Я хлопнул дверью, не скрывая усмешки и наслаждаясь выражением бешенства на её лице, — смесью ярости, уязвленной гордости и желания свернуть мне шею.

А в моей спальне, на моей кровати осталась Тициана де Фуэго — женщина, которая пришла ко мне не просить защиты, а купить смерть.

И я уже знал: если я соглашусь на сделку, этот цветок либо сожжёт мой мир дотла, либо станет причиной самой кровавой войны, которую Каморра когда-либо вела.

ГЛАВА 1

Тициана.

«В нашем мире есть только два пути: стать жертвой

или стать оружием. Третьего не дано».

Мне было шестнадцать, когда я окончательно поняла, что ад существует не в религиозных книгах, не в проповедях священников и не в страшных сказках, которыми пугают детей. Ад существовал здесь. В стенах дома, где я родилась и выросла.

Он дышал вместе с нами, ел с нами за одним столом, пил текилу из тяжёлого хрустального графина и носил фамилию де Фуэго.

Асьенда де Фуэго "Огненный каньон" в штате Сонора была моей тюрьмой и моим миром. Бесконечные пустынные горы, выжженные беспощадным солнцем, окружали особняк, словно естественная крепостная стена. Днем он был прекрасен — охристые стены, увитые пурпурной бугенвиллией, фонтаны во внутреннем дворике, в которых журчащая вода лениво переливалась, отражая небо. Тонкий аромат цветущего жасмина смешивался с запахом жареной кукурузы с кухни. В слепящем свете солнца асьенда казалась раем... Но с наступлением сумерек особняк сбрасывал маску. Тени удлинялись, коридоры наполнялись шёпотом, а каждый скрип пола был предупреждением. Свет свечей дрожал, и казалось, что стены наблюдают за нами. Ночью наш дом превращался в склеп с призраками. И в нем просыпалась его самая печальная обитательница — наша мать — призрак, который еще жил и дышал. Я часто слышала, как она бродила кругами, словно загнанная лошадь, и нашептывала обрывки молитв, будто пытаясь связать разорванную нить своей жизни. И это пугало меня до дрожи и ужаса. Я боялась той покорности, что светилась в ее пустых глазах. Она была живой картой поражения, которую мне вручала судьба. Смотреть на нее было все равно, что смотреть в кривое зеркало, показывающее мой конец, если я не сбегу, не сломаю эти стены, не спалю эту проклятую крепость дотла вместе с ее тюремщиком.

Моим единственным светом в этой непроглядной тьме была Эсмеральда, моя младшая сестра. Ей было четырнадцать, и она до сих пор верила, что за отцовской строгостью скрывается что-то, кроме ледяного расчета и жестокости. Для отца же она была идеальной инвестицией с уступчивым характером и красотой, которая обещала в скором времени расцвести и принести дивиденды. Бальтазар де Фуэго не ведал любви — лишь право собственности. И Эсмеральда, хрупкая, с сине-зелёными глазами — безднами, унаследованными ею и мной от матери, была активом, не доставляющим хлопот. И хотя внешне мы с Эсмеральдой были очень похожи, её мягкость и покорность служили ей щитом — отец видел в ней отражение собственной воли, а потому его ярость обходила её стороной. В отличие от меня. Её покорность его умиротворяла. Моё же неповиновение было красной тряпкой для быка, за что я часто расплачивалась.

Я защищала ее от правды, как могла. Кормила её сладкими чурросами, которые воровала с кухни поздно вечером, — если ей было грустно, и прятала сестру в своей спальне, когда по коридорам начинал разноситься рёв отца.

Рёв, который всегда был предвестником боли.

«Изабелла!»

Его голос, похожий на раскат грома над пустыней, прорезал тишину ночи. Я прижимала Эсме к себе, затыкая ей уши ладонями, но мы все равно слышали. Глухой звук падающего тела. Приглушенные мольбы матери на испанском, быстрые, отчаянные и прерывающиеся.

«Por favor, Balthazar… no más… por el amor de Dios…» («Пожалуйста, Бальтазар… хватит… ради всего святого…»)

А потом мы всегда слышали то, что я ненавидела больше всего на свете. Сильные, резкие звуки ударов, от которых в страхе сжималось сердце. И крик… Крик, который обрывался на полуслове.

Эсмеральда тихо плакала у меня на плече.

— Она опять сделала что-то не так? — всхлипывала она.

— Нет, mi corazón (мое сердце) — целовала я её макушку, чувствуя, как во мне поднимается горячая, опасная ярость.

— Она никогда не делала ничего плохого. Это он… он просто монстр.

Моя мать, Изабелла де Фуэго, всегда молилась перед сном. Она становилась на колени у кровати, даже если едва могла стоять от побоев, и шептала слова, в которые верила больше, чем в саму себя. Она думала, что если достаточно долго просить, Бог обязательно услышит. Я же перестала верить рано. В тот момент, когда поняла: Бог не живёт в этом доме. И никогда не жил. Но мама продолжала скрывать синяки под длинными рукавами, улыбалась днём и плакала ночью. Говорила, что отец когда-то был другим. Я не понимала ее, но не спорила. Я запоминала. Потому что знала, что такие люди, как Бальтазар де Фуэго, не меняются. Они только становятся увереннее.

ГЛАВА 2

Тициана.

«Если тебя называют “честью семьи” — значит, тебя уже продали.»

Год спустя, за месяц до моего семнадцатилетия, отец сообщил нам за завтраком, что устроит такое пышное торжество, которое затмит все прошлые и будущие празднества в штате Сонора. И с того дня у меня в груди родилась и все время жила глухая, необъяснимая тревога. Она сжимала сердце холодными пальцами каждую ночь, не давая уснуть. Это было даже не предчувствие — это было знание. Знание зверя, который чует капкан за милю.

И я не ошиблась. Это был не мой день рождения. Это был аукцион, где я стала главным лотом.

В день икс наша асьенда «Огненный Каньон» утопала в свете огней и звуках музыки. Отец расстарался, и в патио, увешанном тысячами бумажных фонариков, гремели две группы мариачи, соревнуясь в громкости. В воздухе одновременно улавливался и густой дым от открытых грилей, на которых жарились туши аль-пастор, и терпкий аромат выдержанной текилы, и сладковатая вонь дорогих сигар и пудры смущенных жен. Весь цвет, впрочем как и вся грязь северных штатов, собрался у нас в поместье. Капитаны отца, его партнеры по преступному бизнесу, даже судьи, которых он купил. Каждый мужчина смотрел на меня оценивающе. Я была гвоздем его программы.

На мне было платье, которое отец лично выбрал для этого вечера. Он бросил большую коробку на мою кровать утром со словами: «Это платье идеально подойдет к твоим глазам. Покажи им, из какого теста сделаны женщины де Фуэго». Роскошный шелк цвета тропической морской бездны, такого насыщенного, что в тени он казался почти черным. Глубокий вырез обнажал плечи и ключицы, туго стянутый корсет приподнимал грудь и делал талию еще тоньше, а узкая юбка подчеркивала каждую линию тела. По указанию отца горничная сделала мне прическу: длинные черные волосы спускались по плечам и спине волнистыми локонами, но с одной стороны их подхватывала тонкая, изящная золотая нить, вплетенная в височную прядь. Я чувствовала себя экспонатом, тщательно подготовленным к демонстрации. Весь мой облик словно кричал: «Смотрите. Это товар высшего качества».

Мама помогла мне одеться. Ее пальцы были холодны и дрожали, когда она застегивала бесчисленные крючки на моей спине. Как и всегда мама была в дорогом платье и идеально накрашена, ведь яркий макияж и изысканный наряд отлично скрывают синяки под слоем тонального крема и длинными рукавами.

— Te ves hermosa, mi vida (Ты выглядишь прекрасно, жизнь моя) — прошептала она едва слышно, и в ее глазах стояли слезы.

Отец был неестественно оживлен, щедр и почти ласков со мной и Эсмеральдой. Он похлопывал гостей по спинам, смеялся громче обычного и разливал текилу, словно радушный хозяин. И именно это настораживало больше всего. Я знала своего отца слишком хорошо и видела, что в глазах, когда он смотрел на меня, светился не родительский восторг, а холодный, расчетливый блеск. Так Бальтазар де Фуэго выглядел, когда подводил итоги выгоднейшей операции.

— Зелёный — цвет плодородия, — произнес он, подойдя и оценивающе оглядывая меня с головы до ног, как лошадь перед продажей. — И цвет денег. Тебе идёт.

И конечно же, здесь был Эстебан. Мой сводный брат. Незаконнорожденный сын отца от какой-то девицы, появившийся на пороге особняка три года назад. Отец привез его, приказал горничным подготовить для него одну из лучших комнат, а за ужином указал на него и объявил будничным тоном:

— Это мой сын Эстебан и ваш будущий jefe (лидер). Теперь он будет жить здесь и вы должны принять его.

Тогда эта выходка отца стала очередным публичным, сокрушительным оскорблением для моей матери, но она даже не подняла головы, покорно смотря в свою тарелку. А у меня появилась тень, которая с тех пор не отставала ни на шаг.

Эстебану, как и мне, было семнадцать. Высокий, как отец, но тощий и нескладный, с жилистыми руками и взглядом крысы, которая высматривает крошки. Он по обыкновению стоял чуть позади отца, изо всех сил стараясь выглядеть устрашающе и свирепо. В его черных, блестящих глазах обычно не отражалось ничего, кроме алчности и жестокости. Но в этот день его жадный и липкий взгляд ползал по мне. От открытых плеч — к линии корсета и ниже к бедрам, и затем снова вверх — к губам. Эстебан противно облизнул губы языком, когда мой взгляд на секунду встретился с его. В его ухмылке явно читалось: "Ты думаешь, ты королева? Ты всего лишь женщина. А женщины в этом мире либо продаются, либо берутся силой."

Я резко отвернулась, чувствуя тошнотворную волну отвращения. Именно в этот момент во дворике наступила мгновенная, звенящая тишина. Мариачи замолчали на полуслове, оборвав куплет очередной серенады.

Прибыл тот, ради кого в действительности и разыгрывался этот спектакль. Дон Хавьер Кальдерон и его свита. Лидер картеля Халиско, о союзе с которым так безуспешно мечтал мой отец.

Справа от него, отставая всего на полшага, шел его старший сын и наследник, Мигель Кальдерон — мужчина лет тридцати пяти с таким же жирным, сырым лицом, как у отца, но с более хитрыми и циничными глазами. За ними неотступно следовали восемь телохранителей — не просто солдаты, а элита, так называемые «Cuervos» (Вороны). Безликие фигуры в идентичных темно-серых костюмах, с коротко стриженными волосами и пустыми глазами, которые сканировали толпу, не различая в ней отдельных людей, только потенциальные угрозы. В руках самого крупного из них, со шрамом на правой щеке, я заметила красивую резную шкатулку из черного дерева.

Хавьеру Кальдерону было под шестьдесят, и время обратило его тело в расплывчатый, влажный комок плоти, затянутый в тугой, слишком светлый костюм. Он тяжело дышал, вытирая платком пот с жирного лба и лысеющей головы. Его маленькие глазки-щелочки бегали по гостям, пропуская лица, пока не остановились на мне. Надолго.

Губы растянулись в улыбке, обнажив желтые, неровные зубы. Взгляд его холодных жабьих глаз стал тяжелым и собственническим, будто он уже срывал с меня это зеленое платье своими толстыми пальцами. Его сын, Мигель, оценивающе скользнул взглядом по моей фигуре, но в его улыбке не было ни капли искренности — только холодный интерес и вежливая любезность.

Отец поднял бокал и звон хрусталя разорвал тишину:

— За этим столом нет посторонних— его голос гремел, полный фальшивого энтузиазма. — И сегодня мы празднуем день рождения моей старшей дочери, Тицианы! Ее красота и грация — гордость нашего дома и нашей семьи!

Он сделал паузу, вслушиваясь в одобрительные возгласы своих людей. Мама рядом со мной замерла, превратившись в неподвижную статую. Ее пальцы впились в мою ладонь так сильно, что я почувствовала боль.

— Но сегодня — продолжил отец, и его тон внезапно стал жестким и деловым, утратив показное радушие, — мы празднуем не только это! Мы скрепляем будущее! Я, Бальтазар де Фуэго, с гордостью и честью объявляю о союзе, который сделает нас непобедимыми!

Внутри у меня все оборвалось. Легкие перестали втягивать воздух. Сердце заколотилось с такой бешеной силой, что боль ударила в виски. Это было не предчувствие. Это было пророчество. Холодное и слепящее, как удар ножа под ребра.

— Моя дочь, моя плоть и кровь, моя честь, Тициана де Фуэго, обещана дону Хавьеру Кальдерону!

В это мгновение мир рухнул. Звуки растворились в оглушительном гуле в ушах. Я видела, как губы отца двигаются, но слова доносились до меня, словно из-под толщи воды. «Обещана… Кальдерону…». В нашем мире это были не просто слова. Это был приговор мне. Звон моего погребального колокола. День рождения превратился в мои похороны. При жизни. При всех.

Застыв от ужаса я смотрела на мать. Ее глаза, такие же сине-зеленые, как мои, но давно потухшие, были полны такого отчаяния и стыда, что мне стало физически больно. Поспешно отвернувшись от нее, я нашла взглядом сестру. Эсмеральда стояла чуть поодаль и ее ангельское личико было белым как мел. Рот был приоткрыт от неверия, а в огромных глазах плескалась чистая, детская паника, быстро сменяющаяся слезами. Она смотрела на меня, и в ее взгляде читался немой крик: «Тита, нет! Они не могут!»

Рядом с Эсме стоял мой дядя Аурелио и в его глазах плескался яростный гнев, невысказанная боль и самое страшное — беспомощность. Он сжал кулаки, но… не двинулся с места. Он знал цену любого протеста в этом доме. И его взгляд сказал мне больше, чем слова: «Прости. Я бессилен».

— Через год, когда она достигнет совершеннолетия, — гремел отец поверх шума, — мы объединим наши дома! Ее красота, ее чистота и ее верность станут цементом нашего мира и нашей мощи на поколения вперед!

Довольная толпа взорвалась притворными овациями. Я стояла, парализованная, и чувствовала, как зеленый шелк платья, выбранного отцом для этой пытки, душит меня. Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Он только что публично похоронил меня, и все аплодировали.

Пространство вокруг меня схлопнулось, и в центре черной дыры остался только он: жирный, пожилой мужчина, который, сияя животной, торжествующей радостью, тяжело ступал ко мне через толпу. От него пахло потом и дорогим, удушающим одеколоном со сладковатой ноткой мертвечины и влажной земли. Как от свежевырытой могилы.

— Mi flor prometida… (Мой обещанный цветок) — прохрипел он, хватая мою руку своими толстыми влажными пальцами.

Его губы были мокрыми, мясистыми и невероятно холодными, когда он прижался к моей щеке, продолжая этот похожий на укус поцелуй слишком долго. Его дыхание пахло коньяком и больными деснами, и я почувствовала сильный приступ тошноты.

— Наконец-то росток стал цветком, — прошептал он так, что слышала только я. — И совсем скоро я сорву его..

Он щелкнул пальцами, не отпуская моей руки. Охранник с шрамом немедленно шагнул вперед и протянул боссу шкатулку, которую все время держал наготове. Кальдерон открыл ее одной рукой.